21. «Философическое письмо» п.Я. Чаадаева. История его публикации в «Телескопе».

Не знаю, насколько в тему, Волгин вроде бы любит такие детали:

• Чаадаев - один из прототипов "Евгения Онегина"

• Он не журналист, не поэт, а философ. Никто из русских философов не избежал "чааадаевской" мысли. Проповедует в московских гостиных.

• У него не было собственного дела, собственного дома, воспитывался у тетки.

• Чаадаев равнодушен к женскому полу.

В него была влюблена Авдотья Нора, с ней его и похоронили

• «Письма2 были посвящены Пановой, которая потом сошла с ума. Виделся с ней 2 раза. Письма не отправил.

3 октября 1936 вышел 15-й номер «Телескопа», который породил не только журнальную сенсацию, но национальный скандал. Его просто вырвали из рук. «Философические письма» Чаадаева занимали 36 журнальных страниц и были адресованны некоей женщине. Это был звездный час газеты.

А. И. Герцен вспоминал о том, как, находясь в ссылке, прочитал знаменитое философическое письмо П.Я. Чаадаева: «Летом 1836 года я спокойно сидел за своим письменным столом в Вятке, когда почтальон принес мне последнюю книжку «Телескопа». <...> Со второй, третьей страницы меня остановил печально-серьезный тон: от каждого слова веяло долгим страданием, уже охлажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие; жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда... <...> «Письмо» Чаадаева было своего рода последнее слово, рубеж. Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь; тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре или о том, что его не будет, — все равно надобно было проснуться».

Чаадаев участвовал в войне и прошел от Бородина до Парижа. Первое путешествие в составе русской армии в Европу. Оно произвело на него огромное впечатление:

«Народы – существа нравственные, точно так, как и отдельные личности. Их воспитывают вена, как людей воспитывают годы. Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру.»

Ему свойственно поэтическое мышление. Он убеждал не силой логики, а пластикой речи. Вид поэтического безумия. Через преувеличения и поэтические формы вспыхивает луч истины.

Блестящая карьера, один из самых перспективных офицеров гвардии. Ему прочили флигель-адъютантские аксельбанты. В 1820г. император был на конгрессе «Священного союза» в Троппау. Ему было велено доставить императору известие о волнении Семеновского полка. Есть версия, что он ехал в роскошном экипаже, чистился, холился, брызгался духами, отчего и опоздал. Есть версия, что известие получил от Митерниха (австрийский министр). Но исследователи доказали, что Чаадаев приехал вовремя и доложил о волнении сам. Разговаривали они около часа, но о чем неизвестно. Есть только предположения, что говорили об освобождении крестьян.

После этой беседы он неожиданно подает в отставку. Как был ротмистром, так им и остался.

До сих пор неизвестны причины отставки Чаадаева. Он действительно должен был получить флигель-адъютанта. Пишет тетке Щербатовой: «Я нашел более забавным призреть эту милость, нежели получить ее. Меня забавляло высказывать свое презрение к людям, которые всех презирают».

В 1823 году отправился за границу, изучает культуру Европы. Особо интересуется христианскими и католическими европейскими странами. Тоска по форме, стремление хорошо одеться. «Русский человек не имеет жеста» - говорил Достоевский. Этот «жест» Чаадаев искал в католицизме, так он утолял тоску по форме.

Отрывок из «Писем»: «А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем благодетельном воздействии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не пожелало ни в чем вмешиваться в наши дела, не пожелало ни чему нас научить. Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь.

Удивительное дело! Даже в области той науки, которая все охватывает, наша история ни с чем не связана, ничего не объясняет, ничего не доказывает. Если бы орды варваров, потрясших мир, не прошли прежде нашествия на Запад по нашей стране, мы едва были бы главой для всемирной истории. Чтобы заставить себя заметить, нам пришлось растянуться от Берингова пролива до Одера.»

Нельзя сказать, что он декабрист в прямом смысле слова. Он пишет о декабризме: «Вся будущность страны была разыграна несколькими юношами между трубкой и стаканом вина». «Мы с вами находились на краю бездны»- пишет он Пушкину. Он понимал и сильные и слабые стороны декабризма.

Чаадаев возвращается в Москву в 1826 году 8 сентября, в тот же день, когда Пушкин возвращается из Михайловского. Гостит у тетки Щербатовой в Дмитровском уезде, где и пишет «Философические письма», которых всего 8. Там он осваивает свои заграничные впечатления и с ним совершается духовный переворот:

«Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из бревен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода не для нас свершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства.»

Надеждин (профессор МУ и издатель «Телескопа») за чаем дал Болдыреву (ректор МУ и цензор «Телескопа») текст «.. писем», тот не читая, подписал. На что рассчитывал Чаадаев? У него было чудовищно развито самолюбие. У него была одна, но пламенная страсть – мысль разрешить. Чаадаев рассылает «Телескоп» со своими «Философическими письмами « друзьям.

Нелицеприятно высказывался о России. Русскому самосознанию очень свойственна критика. Резкая реакция на слова Чаадаева свидетельствовала о том, что национальный организм здоров.

Смысл письма - что мы находимся между востоком и западом

В России все как будто на ходу, мы скитальцы, у нас нет сферы определенного существования.." Причиной тому схизма - раскол церквей. Отсюда обвинение его в симпатиях к католицизму.

На Западе это не стало бы историческим событием, национальным скандалом.

В России прошлое непредсказуемо. Поэтому взгляд на историю - монополия государства.

Слова, брошенные Чаадаевым, действительно тяжелы и обидны.

«<...> в крови у нас есть что-то отталкивающее, враждебное совершенствованию <...> что бы ни говорили, мы составляем пробел в порядке разумения». Автор «Письма» оскорбляет не только «народную честь», он унижает даже антропологию. Его, говорит он, всегда поражала «немота наших лиц»: это почему-то обидело всех.

Первое «Философическое письмо» было интуитивным актом национального мазохизма. Предпринятая Чаадаевым интеллектуальная провокация блистательно доказала, что национальный организм не только способен сопротивляться исторической смерти: он при всех своих очевидных изъянах приуготован к здоровью и росту. Это в чистом виде интеллектуальная провокация, которая доказала, что нация здорова, раз она так реагирует на это.

Его поражает "немота наших лиц" - это обидело всех.

Письмо вызвало огромное кол-во возражений, выступило толчком к появлению славянофилов.

"Я предпочитаю бичевать Родину...только бы ее не обманывать" – говорил Чаадаев.

Его нельзя было не счесть сумасшедшим.

Правительственное возмущение смыкается с общественным негодованием

Была мощная общественная негативная общественная реакция. Оно расценивалось как акт идейной измены Отечеству. За Чаадаева вступился Орлов.

Чаадаев хотел даже написать самоопровержение на письмо.

Уваров, министр просвещения, запретил упоминать это письмо в печати. Надеждин защищался очень искусно.

Чаадаев был объявлен сумасшедшим. Болдырев был уволен в отставку без пенсиона, через 2 года дали пенсию.

Когда доктор Альфонский чуть ли не силком привез своего расслабленного пациента

в Английский клуб, это произвело сенсацию. «Чаадаев выезжает: мне все кажется, он немного тронулся», — пишет Вяземский Пушкину

14 июля 1831 года. Заметим, что словцо, сыгравшее столь роковую роль в его судьбе, первоначально выпорхнуло из дружественного круга.

Надеждин (профессор МУ и издатель «Телескопа») за чаем дал Болдыреву (ректор МУ и цензор «Телескопа») текст «.. писем», тот не читая, подписал. На что рассчитывал Чаадаев? У него было чудовищно развито самолюбие. У него была одна, но пламенная страсть – мысль разрешить.

Реакция Пушикина

Чаадаев рассылает оттиск «Телескопа» со своими «Философическими письмами « друзьям. В том числе и Пушкину. В тот же день Пушкин садится за ответ (Из письма Пушкина Чаадаеву 19 октября 1936г): Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. и. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человека с предрассудками - я оскорблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.»

в 1836 году Пушкин садится за письмо "к Чаадаеву." Два раза переписывает, тщательно подбирает слова: "с удовольствием перечитал...хотя очень удивился, что она переведена и напечатана..." Категорически не согласился с концепции чаадаевской истории. Пишет свою. Перечисляет события русской истории. Пушкин спорит с чаадаевским историческим нигилизмом. Пушкин не принимает чаадаевскую трактовку русской истории, но ему нравится пафос письма. "Клянусь честью, ни за что на свете не хотел бы переменить Отечество, или заменить историю". На полях письма: "ворон ворону глаз не выколет" Чувствует себя единомышленником. Письмо не послал, потому что в ноябре 1836 года - вызов на дуэль.

Публикация письма приводит в действие всю машину российской империи. Николай I о «Философических письмах»: «Текст достойный умалишенного. Журнал запретить. Цензора и редактора призвать к ответу». Бенкендорф пишет текст, после которого Чаадаев признан умалишенным. Николаю текст понравился, у Чаадаева слезы брызнули из глаз, когда он увидел эти слова:

«В постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиною написания подобных нелепостей. Здесь получены сведения, что чувство сострадания о несчастном положении г. Чеодаева единодушно разделяется всею московскою публикою. Вследствие сего государю императору угодно, чтобы ваше сиятельство, по долгу звания вашего, приняли надлежащие меры к оказанию г. Чеодаеву всевозможных попечений и медицинских пособий. Его величество повелевает, дабы вы поручили лечение его искусному медику, вменив сему последнему в обязанность непременно каждое утро посещать г. Чеодаева, и чтоб сделано было распоряжение, дабы г. Чеодаев не подвергал себя вредному влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха; одним словом, чтоб были употреблены все средства к восстановлению его здоровья – государю императору угодно, чтоб ваше сиятельство о положении Чеодаева каждомесячно доносили его величеству».

Чаадаева пригласили в полицию и зачитали текст о том, что его объявили сумасшедшим. У него произвели обыск. Забрали бумаги. Забрали подшивку газет "московские ведомости". Каждый день его посещал доктор.

1837 год - снятие посещение врачей. Он дает подписку "ничего не печатать". На самом деле подписка была более жесткой: не писать - значит ничего не думать.

1856 умер, собираясь на английский клуб, за несколько часов до наступления пасхи. Умер в один год с Надеждиным.

Надеждина выслали в Усть-Сысольск. С закрытием «Телескопа» была сокрушена отечеств журналистика. В дуэли Николая и Чаадаева вышел победителем Чаадаев. Его личность – беспримерная, его поступок - Русская мысль возвращается к его кругу идей, с поря с ними или их разделяя. Повторяющийся момент русского сознания, который будет, пока это сознание будет существовать. 22. Историческая концепция Чаадаева. Взгляд Пушкина на первое «Философическое письмо».

Пушкин и Чаадаев познакомились в доме Карамзина. Чаадаев поразил А.С. своим интеллектом. Он пишет о нем:

Он вышней волею небес       Рожден в оковах службы царской; Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,       А здесь он — офицер гусарский А.С.Пушкин, К портрету Чаадаева

Пушкин родился в 1799, а Чаадаев в 1994. Но Чаадаев старше Пушкина на Отечественную войну.

После публикации «Писем» в 1936г. Чаадаев рассылает «Телескоп» со своими «Философическими письмами « друзьям. В том числе и Пушкину. В тот же день Пушкин садится за ответ (Из письма Пушкина Чаадаеву 19 октября 1936г): Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. и. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человека с предрассудками - я оскорблен, - но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал.»

Взгляд Чаадаева на историю

Чаадаев считал, что в России все как будто на ходу, мы скитальцы, у нас нет сферы определенного существования.."Он связывает это явление со схизмой - расколом церквей. Отсюда обвинение его в симпатиях к католицизму.

На Западе это не стало бы историческим событием, национальным скандалом.

В России прошлое непредсказуемо. Поэтому взгляд на историю - монополия государства.

Пушкин переписывает письмо два раза и тщательно подбирает слова: "с удовольствием перечитал...хотя очень удивился, что она переведена и напечатана..." Категорически не согласился с концепции чаадаевской истории. Пишет свою. Перечисляет события русской истории. Пушкин спорит с чаадаевским историческим нигилизмом. Пушкин не принимает чаадаевскую трактовку русской истории, но ему нравится пафос письма. "Клянусь честью, ни за что на свете не хотел бы переменить Отечество, или заменить историю". На полях письма: "ворон ворону глаз не выколет" Чувствует себя единомышленником. Письмо не послал, потому что в ноябре 1836 года - вызов на дуэль.

В его переписке с Пушкиным нет и тени того изящно-небрежного, чуть нарочитого амикошонства, которое Пушкин иногда позволял себе по отношению к добрым друзьям и знакомцам. Каждое слово в их взаимной эпистолярии тщательно обдумано, взвешено и не случайно поставлено. И дело не только в известной (хотя и сравнительно малой) разнице лет, в том, что Чаадаев старше Пушкина на Отечественную войну. Просто один из корреспондентов (а именно Чаадаев) исподволь дает почувствовать своему легкомысленному другу сверхличную, «общемировую» важность их, по-видимому, неслучайных бесед. И благодарный друг готов признать эту педагогическую заслугу.

«Твой жар воспламенял к высокому любовь...»

В 1836 году они поменяются ролями.

Не соглашаясь с мнением Чаадаева о «нашей исторической ничтожности», Пушкин сильной и резкой кистью рисует собственную ретроспективу:

«Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов. <...> А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! <...> А Александр, который привел вас в Париж?»

Пушкин вступает в спор с чаадаевским нигилизмом. «Товарищ, верь..,»

При всей категоричности содержащихся в пушкинском письме возражений, тон его крайне деликатен по отношению к адресату. Более того: Пушкин не оспоривает самый дух чаадаевского послания. Пушкин не принимает лишь трактовки исторических фактов. Но ему очень понятны побудительные мотивы чаадаевского бунта против отечественной истории. Пушкину как поэту близок пафос первого «Философического письма».

Как бы заряжаясь «отрицательной энергией» Чаадаева, Пушкин преобразует ее в собственную поэтическую энергию. Но главное — он говорит с Чаадаевым на одном языке.