Глава III объект лингвистики

§ 1. Определение языка

Что является целостным и конкретным объектом лингвистики? Вопрос этот исключительно труден, ниже мы увидим, почему. Ог­раничимся здесь показом этих трудностей.

Другие науки оперируют заранее данными объектами, которые можно рассматривать под различными углами зрения; ничего по­добного нет в лингвистике. Некто произнес французское слово пи «обнаженный»: поверхностному наблюдателю покажется, что это конкретный лингвистический объект; однако более пристальный взгляд обнаружит в пи три или четыре совершенно различные вещи в зависимости от того, как он будет рассматривать это слово: только как звучание, как выражение определенного понятия, как соответствие латинскому nudum «нагой» и т. д. В лингвистике объ­ект вовсе не предопределяет точки зрения; напротив, можно ска­зать, что здесь точка зрения создает самый объект; вместе с тем ни­что не говорит нам о том, какой из этих способов рассмотрения данного факта является первичным или более совершенным по срав­нению с другими.

Кроме того, какой бы способ мы ни приняли для рассмотрения того или иного явления речевой деятельности, в ней всегда обнару­живаются две стороны, каждая из которых коррелирует с другой и значима лишь благодаря ей.

Приведем несколько примеров:

1. Артикулируемые слоги это акустические явления, воспри­нимаемые слухом, но сами звуки не существовали бы, если бы не было органов речи: так, звук п существует лишь в результате кор­реляции этих двух сторон: акустической и артикуляционной. Та ким образом, нельзя ни сводить язык к звучанию, ни отрывать зву­чание от артикуляторной работы органов речи; с другой стороны, нельзя определить движение органов речи, отвлекаясь от акусти­ческого фактора (см. стр. 75 и сл.).

2. Но допустим, что звук есть нечто простое: исчерпывается ли им то, что мы называем речевой деятельностью? Нисколько, ибо он есть лишь орудие для мысли и самостоятельного существования не имеет. Таким образом возникает новая, осложняющая всю картину корреляция: звук, сложное акустико-артикуляционное единство, образует в свою очередь новое сложное физиолого-мыслительное единство с понятием. Но и это еще не все.

3. У речевой деятельности есть две стороны: индивидуальная и социальная, причем одну нельзя понять без другой.

4. В каждый данный момент речевая деятельность предполагает и установившуюся систему и эволюцию; в любой момент речевая деятельность есть одновременно и действующее установление (in­stitution actuelle) и продукт прошлого. На первый взгляд различе­ние между системой и историей, между тем, что есть, и тем, что было, представляется весьма простым, но в действительности то и другое так тесно связано между собой, что разъединить их весьма затруд­нительно. Не упрощается ли проблема, если рассматривать рече­вую деятельность в самом ее возникновении, если, например, на­чать с изучения речевой деятельности ребенка? Нисколько, ибо величайшим заблуждением является мысль, будто в отношении ре­чевой деятельности проблема возникновения отлична от проблемы постоянной обусловленности. Таким образом, мы продолжаем ос­таваться в том же порочном кругу.

Итак, с какой бы стороны ни подходить к вопросу, нигде объект не дан нам во всей целостности; всюду мы натыкаемся на ту же ди­лемму: либо мы сосредоточиваемся на одной лишь стороне каждой проблемы, тем самым рискуя не уловить присущей ей двусторонности, либо, если мы изучаем явления речевой деятельности одно­временно с нескольких точек зрения, объект лингвистики выступа­ет перед нами как груда разнородных, ничем между собою не свя­занных явлений. Поступая так, мы распахиваем дверь перед целым рядом наук: психологией, антропологией, нормативной граммати­кой, филологией и т. д., которые мы строго отграничиваем от линг­вистики, но которые в результате методологической ошибки могут притязать на речевую деятельность как на один из своих объектов.

По нашему мнению, есть только один выход из всех этих зат­руднений: надо с самого начала встать на почву языка и считать его основанием (norme) для всех прочих проявлений речевой деятель­ности. Действительно, среди множества двусторонних явлений только язык, по-видимому, допускает независимое (autonome) определение и дает надежную опору для мысли.

Но что же такое язык? По нашему мнению, понятие языка не совпадает с понятием речевой деятельности вообще; язык—только определенная часть — правда, важнейшая часть — речевой дея­тельности. Он является социальным продуктом, совокупностью не­обходимых условностей, принятых коллективом, чтобы обеспечить реализацию, функционирование способности к речевой деятельно­сти, существующей у каждого носителя языка. Взятая в целом, речевая деятельность многообразна и разнородна; протекая одно­временно в ряде областей, будучи одновременно физической, физио­логической и психической, она, помимо того, относится и к сфере индивидуального и к сфере социального; ее нельзя отнести опреде­ленно ни к одной категории явлений человеческой жизни, так как неизвестно, каким образом всему этому можно сообщить единство.

В противоположность этому язык представляет собою целост­ность сам по себе, являясь, таким образом, отправным началом (principe) классификации. Отводя ему первое место среди явлений речевой деятельности, мы тем самым вносим естественный порядок в эту совокупность, которая иначе вообще не поддается классифика­ции.

На это выдвинутое нами положение об отправном начале класси­фикации, казалось, можно было бы возразить, утверждая, что осу­ществление речевой деятельности покоится на способности, прису­щей нам от природы, тогда как язык есть нечто усвоенное и услов­ное, и что, следовательно, язык должен занимать подчиненное по­ложение по отношению к природному инстинкту, а не стоять над ним.

Вот что можно ответить на это.

Прежде всего, вовсе не доказано, что речевая деятельность в той форме, в какой она проявляется, когда мы говорим, есть нечто вполне естественное, иначе говоря, что наши органы речи предназ­начены для говорения точно так же, как наши ноги для ходьбы. Мнения лингвистов по этому поводу существенно расходятся. Так, например, Уитни, приравнивающий язык к общественным установ­лениям со всеми их особенностями, полагает, что мы используем органы речи в качестве орудия речи чисто случайно, просто из сооб­ражений удобства; люди, по его мнению, могли бы с тем же успехом пользоваться жестами, употребляя зрительные образы вместо слу­ховых. Несомненно, такой тезис чересчур абсолютен: язык не есть общественное установление, во всех отношениях подобное прочим (см. стр. 106, а также 108—109); кроме того, Уитни заходит слишком далеко, утверждая, будто наш выбор лишь случайно остановился на органах речи: ведь этот выбор до некоторой степени был нам на­вязан природой. Но по основному пункту американский лингвист, кажется, безусловно прав: язык — условность, а какова природа условно избранного знака, совершенно безразлично. Следователь­но, вопрос об органах речи — вопрос второстепенный в проблеме речевой деятельности.

Положение это может быть подкреплено путем определения того, что разуметь под членораздельной речью (langage articule). По-латыни articulus означает «составная часть», «член(ение)»; в отношении рече­вой деятельности членораздельность может означать либо членение звуковой цепочки на слоги, либо членение цепочки значений на зна­чимые единицы; в этом именно смысле по-немецки и говорят gegliederte Sprache. Придерживаясь этого второго определения, можно было бы сказать, что естественной для человека является не речевая де­ятельность как говорение (langage parle), а способность создавать язык, то есть систему дифференцированных знаков, соответствую­щих дифференцированным понятиям.

Брока открыл, что способность говорить локализована в треть­ей лобной извилине левого полушария большого мозга; и на это открытие пытались опереться, чтобы приписать речевой деятель­ности естественно-научный характер. Но как известно, эта локализа­ция была установлена в отношении всего, имеющего отношение к ре­чевой деятельности, включая письмо; исходя из этого, а также из наблюдений, сделанных относительно различных видов афазии в результате повреждения этих центров локализации, можно, по-види­мому, допустить: 1) что различные расстройства устной речи раз­нообразными путями неразрывно связаны с расстройствами пись­менной речи и 2) что во всех случаях афазии или аграфии наруша­ется не столько способность произносить те или иные звуки или писать те или иные знаки, сколько способность любыми средствами вызывать в сознании знаки упорядоченной речевой деятельности. Все это приводит нас к предположению, что над деятельностью раз­личных органов существует способность более общего порядка, ко­торая управляет этими знаками и которая и есть языковая способ­ность по преимуществу. Таким путем мы приходим к тому же за­ключению, к какому пришли раньше.

Наконец, в доказательство необходимости начинать изучение ре­чевой деятельности именно с языка можно привести и тот аргу­мент, что способность (безразлично, естественная она или нет) артикулировать слова осуществляется лишь с помощью орудия, созданного и предоставляемого коллективом. Поэтому нет ничего невероятного в утверждении, что единство в речевую деятельность вносит язык.