Глава 3.

СООТНОШЕНИЕ СМЫСЛА И ЗНАЧЕНИЯ

В ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ СИСТЕМЕ Л.С.ВЫГОТСКОГО

3.1.РЕЧЬ – МОДЕЛЬ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Особенностью работ Выготского является неуклонное развитие в каждой новой публикации излагавшихся ранее идей. Конечным продуктом его психологической системы стала теория речевого мышления, ключевым понятием которой явилась категория “значение”. К решению проблемы значения, предложенному на последнем этапе развития культурно-исторической теории, Выготский следовал на протяжении всей своей научной деятельности. Поэтому данная категория вбирает в себя основные как позитивные, так и не получившие дальнейшего развития, идеи культурно-исторической теории. Выготский был из числа тех исследователей, которые прокладывают дорогу новым научным идеям, не считаясь с возможными частными ошибками, недоработками, неточностями в выводах. Главное - цельность основной идеи, неуклонное следование по избранному пути. Поэтому возможно недопонимание даже со стороны ближайших коллег-единомышленников.

Критика, высказанная в адрес Выготского представителями Харьковской психологической школы (см.: Гальперин, 1935; А.А.Леонтьев, 1983а; Зинченко, 1939; см. также: Радзиховский, 1979) сводилась к тому, что Лев Семенович оставил за пределами своего внимания проблему деятельностной детерминированности сознания. С точки зрения представителей Харьковской школы, сознание Выготским трактуется как результат социальной детерминации. Поэтому развитие сознания в культурно-исторической теории выглядит как результат взаимодействия индивидуального и общественного сознаний, а не как итог развития материального субстрата сознания - деятельности человека.

На основании проведенного нами исследования мы можем дать следующую оценку этих критических замечаний.

Обращение Л.С.Выготского к проблеме значения, переход от знака к значению представляется нам поворотным пунктом, с которого начинается содержательное оформление категории деятельности, ставшей затем одной из основных в понятийном аппарате советской психологии. По-видимому, Выготский вовсе не отрицал деятельностную детерминированность сознания. Если в своем научном творчестве Выготский главное внимание уделял проблеме социальной опосредованности сознания, это еще не значит, что он отрицал необходимость исследования соотношения между индивидуальной деятельностью человека и его сознанием. Другое дело, что под влиянием работ В.Гумбольдта, А.А.Потебни, Г.Шпета, М.М.Бахтина, В.Б.Шкловского и других исследователей, Выготский обратился прежде всего к проблеме речи: как литературоведу эта проблематика была ему наиболее близка. Безусловно, Л.С. испытывал сильное влияние идей Ф. де Соссюра, утверждавшего, что язык является “началом любого психологического исследования” (Соссюр, 1990, с.152). Поэтому не удивительно, что именно на примере речевого мышления Выготский предпринял попытку построения новой психологической методологии. Но методологические принципы, раскрытые Выготским, не были специфическими законами речевой деятельности. Объективно это - общие закономерности деятельности человека, лишь проиллюстрированные на примере речевого мышления.¹⁷

Нередко можно услышать мнение: Выготский не использовал категорию «деятельность». По-видимому, после того, как А.А.Леонтьев (2001, с.134-138) продемонстрировал итоги проведенного им анализа этой проблемы, подобное мнение можно считать анахронизмом. Мы видим, что внимание Выготского начинает обращаться к категории «деятельность» в 30-е гг. Сравнив эту тенденцию с проведенным нами анализом, можно сказать: то содержание, которое мы обнаружили за категорией «поведение» у Выготского и которое потребовало от нас введения нового обозначения («одухотворенное поведение»), теперь начинает приобретать черты, присущие современным представлениям о деятельности человека.

Другое дело, как Выготский рассматривал деятельность. Если понимать под деятельностью чувственно данный объект – элемент цепочки «психика-деятельность-социум», то, разумеется, такой деятельностью Выготский не занимался. Ведь в этом случае деятельностью фактически называется предметное действие. Для Выготского деятельность – это внечувственный объект, данный нам в нашем сознании в виде рефлексии и предметного действия. Поэтому исследовать речевое поведение или предметное действие – с точки зрения методологических принципов Л.С.Выготского – это все равно исследовать деятельность. Можно, конечно, спорить о том, что является «большей» деятельностью – речь или трудовой акт, размышления о строении атома или забивание гвоздей. Одно для нас бесспорно – Выготский считал наиболее целесообразным в качестве модели деятельности изучать речевое мышление, а в качестве модели речевого мышления, соответственно, - значение.

Выготский не рассматривал деятельность и социум как альтернативные явления. Сознание не может существовать ни без своей материальной основы - практической деятельности, ни без детерминированности психики извне, со стороны общественных отношений. На это указывал А.Н.Леонтьев в своем докладе памяти Л.С.Выготского 31 января 1977г.: “Альтернатива 30-31гг. оказалась не альтернативой, а необходимой линией движения психологического исследования. Не или-или, а обязательно и-и!” (Цит. по: А.А.Леонтьев, 1983а, с.12).

Задача, которую поставили перед собой представители Харьковской школы и наиболее полное решение которой дал А.Н.Леонтьев, не сводилась, таким образом, к простому переходу от исследования соотношения “общественные отношения - сознание” к исследованию соотношения “индивидуальная деятельность - сознание”. Необходимо было вскрыть закономерности перехода “общественные отношения - индивидуальная деятельность - сознание”. При этом требовалось “отбросить представления о личности как о продукте совокупного действия разных сил… Марксистский диалектический метод требует идти дальше и исследовать развитие как процесс “самодвижения”, т.е. исследовать его внутренние движущие отношения, противоречия и взаимопереходы” (Леонтьев, 1983б, с.194).

Развитие психологической теории Выготского можно представить следующим образом. Раскрыв роль процесса взаимодействия человека с окружающим его миром, - и, в первую очередь, с “миром” общественных отношений - исследователь столкнулся с проблемами, заставившими его перейти к более узкому аспекту деятельности - соотношению мышления и речи. Логика развития взглядов Выготского подсказывает, что следующим этапом его работы должно было явиться распространение этих общих закономерностей на всю деятельность человека. По словам А.Н.Леонтьева, положительная программа, содержавшаяся в учении Выготского о значении, “требовала, сохранив открывающуюся активную функцию значения, мысли, еще раз обернуть проблему. А для этого нужно было возвратиться к категории предметной деятельности, распространив ее на внутренние процессы - процессы сознания” (Леонтьев, 1983б, с.151). Если на втором этапе творчества Выготского понятие значения в его интерпретации выступало в качестве орудия деятельности, а на последнем этапе значение исследовалось в качестве единицы речевого мышления, то следующим шагом должно было явиться распространение характеристик категории “значение” в качестве единицы на “внешнюю” деятельность человека.

“Есть основания полагать, что по логике своей теории в центр сознания он должен был поставить значение над проблемой которого он усиленно работал в последние годы жизни, - указывает А.Н.Леонтьев. - Подход Льва Семеновича к этой проблеме требует особого рассмотрения. Конечно, заключив сознание в мир таких рафинированных продуктов, как знак и значение, он, казалось, отошел от первоначальной психологической программы, направленной на изучение прежде всего практической, предметной, трудовой деятельности человека, на что, в сущности, и были устремлены все усилия Выготского.

Выготский остро чувствовал это при рассмотрении фундаментальной проблемы сознания и деятельности, когда писал, что “за сознанием открывается жизнь”. Но как прорваться к этой жизни, иначе говоря, к практической деятельности?” (Леонтьев, 1982, с.39-40).

Этот последний этап так и не был осуществлен самим Л.С.Выготским, по крайней мере постольку, поскольку “как истинный ученый, Выготский называл исследованием только относительно завершенный комплекс экспериментальных и теоретических разработок” (Леонтьев, 1990, с.112). Однако, направленность его работ, дает основания современным исследователям сделать вывод о том, что Л.С.Выготский пришел к понятию деятельность. “Деятельность целенаправленная. Деятельность специфически мотивированная. Деятельность, имеющая внутреннюю психологическую структуру. Деятельность, которая может быть практической, а может выступать как символическая (по более поздней терминологии - теоретическая)” (там же, с.99).

В своей концепции значения как единицы психологического анализа Выготский непосредственно подошел к объяснению психики человека при помощи категории деятельности. Ведь, по Выготскому, значение - это не только акт психики. В этом процессе самое непосредственное участие принимает поведенческая сфера человека - без участия поведения, в качестве модели которого Выготский рассматривал речь, невозможно взаимодействие субъекта и объекта-вещи, а без такого взаимодействия невозможно преобразование продуктов психической деятельности. Выготский задал психологической науке “новую общую онтологию, новую общую действительность, которой является живое предметное движение и предметное действие субъекта” (Зинченко и Лебединский, 1981, с.68). В своей концепции значения как единицы психологического анализа Л.С.Выготский непосредственно подошел к объяснению психики человека при помощи категории деятельности.

И все же, связь между деятельностью и значением в культурно-исторической теории не эксплицирована. В результате, как указывал О.К.Тихомиров, значение как единица анализа “еще не дифференцирует психологический и лингвистический аспекты” (Тихомиров, 1984, с.13).

Можно выделить и другие проблемы, возникающие при такой интерпретации значения в теории речевого мышления Выготского. Во-первых, это - проблема “размытости” понятия “значение”. С одной стороны, значение, с точки зрения Выготского, это - высшая стадия развития внутренней стороны слова (смысла), а с другой стороны, ни генетические, ни функциональные признаки значения, установленные Выготским, не дают возможности разделить понятия “значение” и “внутренняя сторона слова”. Отсюда следует еще одна проблема. Сознание трактуется Выготским как система понятий, т.е. значений как высшей стадии развития внутренней стороны слова. Но специфика таких значение как раз и не выявляется в теории речевого мышления Выготского.

В.В.Давыдов и Л.А.Радзиховский, противопоставляя идею деятельности и проблему значения в творчестве Выготского как выражение методологической философской программы и ее конкретно психологической реализации, справедливо считают, что “в последних работах Л.С.Выготского проблема значения приобретает самодовлеющий характер, а идея деятельности как объяснительного принципа, идея деятельностной детерминации, хотя бы в опосредованной форме, не представляется логически необходимой” (Давыдов и Радзиховский, 1981, с.76). В этой теории значение и деятельность существуют как бы независимо друг от друга. Это значит, что разорваны логический конструкт и та реальность, которая стоит за этим конструктом. Сама реальность при этом теряет свою конкретность, содержание ее становится неясным, что служит для различных трактовок всей системы. Так фактически и произошло с теорией Выготского. Ее считают аналогом символического интеракционизма (Zindsmith & Strauss, 1968), находят в ней подтверждение гипотезы лингвистической относительности (Chaplin & Krawiec, 1979). Выготского называют основоположником когнитивной психологии (Раусте фон Врихт, 1982) или, по крайней мере, говорят о том, что его идеи вполне созвучны идеям когнитивизма (Scheerer, 1976). П.Я.Гальперин (1935) заметил, что культурно-историческая теория может получить свое дальнейшее развитие как в контексте диалектического материализма, так и во французском позитивизме Выход из создавшейся ситуации мог быть найден на пути исследования той реальности, которая стоит за значением. Необходимым шагом представлялся переход к деятельностной парадигме.

Сущность любого явления представляет собой его внутренний аспект. Исходя из этой аксиомы, мы должны ответить на вопрос: каким образом общественные отношения, будучи, несомненно, внешним по отношению к субъекту фактором, в то же время выступают в качестве его сущности? Фактически принципиальную схему ответа ответа на этот вопрос давали философы 18 века, провозгласившие принцип отражения: социальное отражается субъектом и преобразует его. Но этого утверждения было слишком мало, чтобы считать проблему раскрытой. Во-первых, требовалось показать отличие отражения у человека и у животных. Но и этого было мало. Субъект по определению не мог выступать в качестве "рефлектора", как того требовал вульгарный материализм. Решение проблемы было дано введением принципа деятельности, которая и явилась тем "зеркалом", в котором находит свое отражение "вторая природа", окружающая человека.

Известно, что "деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом" (Маркс и Энгельс, Собр. соч., т.3, с.1). Диалектически мыслившие исследователи стремились выйти из тупика, в котором в силу своей сущности неизбежно оказывается метафизика. Начиная с философии Платона, предпринявшего в своей концепции души как движущего самое себя начало первую - из известных - попытку рассмотрения человека с позиций диалектики, и заканчивая грандиозной системой Гегеля, человечество продвигалось по пути познания внутренних движущих сил развития человека.

3.2. ИСТОЧНИК АКТИВНОСТИ – НЕСОВПАДЕНИЕ ОБЪЕКТИВНОГО ЗНАЧЕНИЯ И ЗНАЧЕНИЯ ДЛЯ СЕБЯ

БОРЬБА РЕФЛЕКСОВ

Уже в своих ранних работах Выготский сформулировал идею, в соответствии с которой “поведение человека организовано таким образом, что именно внутренние, плохо обнаруживаемые движения направляют и руководят им” (Выготский, 1982а, с.79). Эти движения становяться возможны благодаря борьбе рефлексов. Вслед за Ч.Шеррингтоном Выготский утверждает, что картина борьбы рефлексов, в соответствии с которой “наша нервная система напоминает узкие двери в каком-либо большом здании, к которым в панике устремилась много тысячная толпа; в двери могут пройти только несколько человек; прошедшие благополучно - немногие из тысячи погибших, оттесненных” (там же, с.87), - эта картина, по мнению Выготского, “ближе передает тот катастрофический характер борьбы, динамического и диалектического процесса между миром и человеком и внутри человека, который называется поведением” (там же).

Надо сказать, что в предложенной Л.С.Выготским картине борьбы рефлексов отражена скорее динамика деятельности, чем ее истинная диалектика. Ведь “победа” того или иного рефлекса может трактоваться и как непосредственное проявление силы внешнего раздражителя. И тогда поведение человека не будет отличаться от движения физического объекта, которое определяется суммой действующих на него сил. Однако, именно против такой трактовки поведения изначально выступал Выготский. Борьба рефлексов, по Выготскому, “есть совершеннейшая реальность, такая же как и восторжествовавшие реакции” (там же, с.87), однако, понять поведение как рефлекс невозможно. Ведь рефлекс - “понятие абстрактное” (там же, с.82), поскольку с точки зрения рефлексологии, все в мире - рефлекс. Поэтому у Выготского это понятие можно рассматривать лишь как самое общее (“родовое”) обозначение ответа на воздействие извне, но не как объяснительный принцип деятельности человека.

Проблема, которую поставил перед собой Выготский, состояла в устранении постулированной бихевиоризмом дихотомии поведения и сознания. Причем, концепция Выготского не предполагала деструктурирование основного принципа бихевиоризма - стимульно-реактивной схемы. С рефлекса, по мнению Выготского, должна начинаться психология. Но сам рефлекс состоит из отдельных “элементов”, значение которых для построения психологической теории не одинаково. Составляющими рефлекса являются раздражение, внутренний процесс и ответ. Развивая идеи И.М.Сеченова, Выготский утверждает, что именно внутренние элементы рефлекторного механизма направляют и руководят поведением (Выготский, 1926). В этой внутренней части рефлекторного механизма разворачивается борьба рефлексов, определяющая собой развитие поведения, которое является “системой победивших реакций” (Выготский, 1982а, с.86).

Здесь невозможно не обратить внимание на использование Выготским сеченовской идеи «заторможенных реакций», ее аналогов в поэтике и структурализме начала 20 века, на развитие этих идей Л.С.Выготским. Как подметили М.Г.Ярошевский и Г.С.Гургенидзе (1982), «не ссылаясь на И.М.Сеченова, Выготский использует его знаменитую формулу о мысли как рефлексе, «оборванном на двух третях». Изучение подобных заторможенных реакций с помощью объективных методов представлялось Выготскому в тот период главным путем к раскрытию тайн сознательной регуляции человеческого поведения» (Ярошевский, Гургенидзе, 1982, с.440). Думается, эта идея представляла интерес для Выготского не только «в тот период». Собственно, мысль о преодолении как механизме осознавания – мысль, явившаяся психологическим аналогом физиологической формулы Сеченова, - эта мысль красной нитью проходит через творчество Выготского. Он пишет об этом в «Педагогической психологии» (1925 г.). Об этом же он говорит в совместных с А.Р.Лурия «Этюдах по истории поведения (1930 г.). И, казалось бы, забывает про эту концепцию. Однако, в статье 1928 г. «К вопросу о динамике детского характера» мы находим слова Л.С.Выготского, непосредственно указывающие направление развития этой теоретической линии. В этой статье Выготский, объединяя концепты «рефлекс цели» И.П.Павлова, «компенсация» А.Адлера и «закон запруды» Т.Липпса делает следующий вывод: «1) неприспособленность ребенка к социально-культурной среде создает мощные препятствия на пути роста его психики (принцип социальной обусловленности развития); 2) эти препятствия служат стимулом для компенсаторного развития; становятся его целевой точкой и направляют весь процесс (принцип перспективы будущего); 3) наличие препятствий и заставляет совершенствоваться функции и приводит к преодолению этих препятствий, а значит, к приспособленности (принцип компенсации)» (Выготский, 1983а, с.159). Здесь нам видится вектор, направленный на теорию идеальной формы, созданную Выготским в контексте концепции речевого мышления.

Еще одна линия, разрабатываемая в современной Л.С.Выготскому науке и связанная с теорией «преодоления», была представлена участниками Общества изучения поэтического языка (ОПОЯЗ) и отображена в понятии «остранение», введенном В.И.Шкловским.

Собственно, истоки поэтики берут свое начало в исследованиях русских языковедов Е.Д.Поливанова и Л.П.Якубинского, обративших внимание на большую сложность поэтического языка по сравнению с разговорным. А именно, было подмечено, что в прозаической речи существует явление расподобления, то есть если происходит стечение, соединение одинаковых согласных, то некоторые из них изменяются так, чтобы было легче говорить. Поэтический же язык, наоборот, сгущает звуки, как, например, в скороговорке «ехал грека через реку». То есть поэтическая речь затруднена. Аналогичную затрудненность обнаружил Поливанов в японском поэтическом языке, где сохранились такие звуки, которых уже нет в разговорном языке.

Для объяснения этих и подобных им явлений В.И.Шкловский создает теоретическое построение, ключевую позицию в котором заняла категория «остранение». Остранение есть не что иное как делание художественного произведения более «странным», то есть затрудненным для восприятия. Целью здесь является как бы «растягивание» во времени восприятия художественного произведения. Производные остранения разнообразны. Это, например, торможение образной массы повтором, стечением одинаковых слов и целых частей текста, как, например, в русских народных сказках. Остранение может проявляться в форме мотивировки задержания, то есть затруднения действий героя. «Судьба героя, - пишет Шкловский, - дойдя до, казалось бы, неразрешимого положения, неожиданно изменяет свое течение. Положение же, могущее создавать такие узлы, и выбирается в мотивы» (Шкловский, 1983, с.49). Таковы мотивы кораблекрушения или похищения героя в древнегреческом эпосе. Это – «перипетии» (вспоминает Шкловский термин, использовавшийся Аристотелем), то есть неожиданные повороты сюжета. В любом случае, «главное здесь, - подчеркивает Шкловский, - прием, построенный на задержании. Цель этого приема – построить ощутимое, воспринимаемое произведение» (Шкловский, 1925, с.55).

М.Г.Ярошевский, анализируя «Психологию искусства» Выготского, утверждает, что по мнению ее автора теоретические построения формалистов ложны. «Столь же ложной он считает формулу «остранения»» (Ярошевский, 1993, с.163). На самом же деле, Выготский говорит только о том, что в критикуемой им теории «теряется все истинное значение найденных формалистами законов остранения» (Выготский, 1968, с.79). По мнению Л.С.Выготского, не сам «закон остранения», открытый формалистами, является ложным, а только его интерпретация авторами открытия. Суть «остранения», по Выготскому, не в том, чтобы в конечном итоге сделать восприятие более легким (затруднить, чтобы прояснить), а в том, чтобы позволить читателю (зрителю, слушателю) проникнуть в сущность описываемого автором явления. Автор художественного произведения путем «остранения» опосредует восприятие читателем (зрителем) той «идеальной формы», которая представлена в данном произведении, но которая не дана непосредственно в чувственном восприятии.

Таким образом, уже в 20-е годы можно найти элементы будущей композиции, которая представлена Л.С.Выготским в теории речевого мышления концептами «опосредование» и «идеальная форма». Но на первых этапах разработки психологической теории перед Выготским стояла иная задача: преодолеть бихевиористскую парадигму, вернуть сознание в качестве предмета психологического исследования. Выделение внутреннего процесса в качестве интегрального элемента рефлекторного механизма позволяет автору культурно-исторической теории интерпретировать само сознание как рефлекс. Сознание в этом случае получает свое объяснение как передаточный механизм между системами поведенческих рефлексов, как “рефлекс рефлексов” (там же, с.58). Выготский приходит к понятию сознания, определяемому через рефлекс как приспособительная реакция организма, содержательно выражающая внутреннюю сторону рефлекторного поведенческого акта.

Понятие “рефлекс”, по мнению автора статьи “Сознание как проблема психологии поведения”, “методологически… крайне ценно” (Выготский, 1982а, с.81). Для него данная схема - выражение реального механизма взаимодействия как животных, так и человека с внешней средой. Другое дело, что применительно к человеку этот принцип утрачивает свою объяснительную силу. Однако, и на уровне поведения человека он продолжает играть определенную роль. Человек несомненно подвергается воздействиям со стороны внешних “стимулов” и “реагирует” на эти “стимулы”. Но такие “стимулы”, “реакции”, “рефлексы” принципиально отличаются от аналогичных процессов у животных. Выявить специфику поведения человека - в этом видит Л.С.Выготский задачу психологии.

БОРЬБА МОТИВОВ

Пытаясь объяснить специфику рефлекса у человека, Выготский вводит в свою теорию понятие “знак”, который выступает как некий системообразующий элемент рефлекторного акта. Необходимость этого шага была вызвана тем, что “всегда задача заключается не в том, чтобы рядом положить несколько новообразований, а в том, чтобы найти центральное среди них. Ведь новообразование важно понять с точки зрения того целого, что происходит в возрасте, что знаменует новый этап в развитии, структуру всех новых изменений” (Выготский, 1984а, с.336). Иными словами, Выготскому представлялось необходимым выявить то качество предмета исследования, которое определяет собой целостность данного развивающегося процесса.

Введение Л.С.Выготским понятия “знак” качественно изменяет содержание понятия “рефлекс” по сравнению с его бихевиористской трактовкой: если специфика рефлекса - в его сигнальной функции, то отличительным признаком инструментального акта является сигнификация. Объясняя, в чем состоит специфика его точки зрения, Выготский заявляет своим предполагаемым оппонентам-бихевиористам: “Вы упускаете из виду за игрой стимулов-реакций то, что реально произошло: активное вмешательство человека в ситуацию, его активную роль, его поведение, состоящее во введении новых стимулов. А в этом-то и заключается новый принцип, новое своеобразное отношение между поведением и стимуляцией” (Выготский, 1983а, с.71).

Говоря о недостатках старой психологии, Л.С.Выготский подчеркивал, что ее представители рассматривали предмет своего исследования как “вещь”, не видели сущности психического отражения, которая заключается в процессуальном характере психики. Выготский утверждает, что психологический анализ - это, прежде всего, “анализ процесса, а не вещи” (Выготский, 1983а, с.100). По мнению Выготского, “всякое душевное переживание, в чем бы оно ни заключалось: в восприятиях или суждениях, в волевом напряжении или чувствованиях, есть уже процесс или деятельность” (Выготский, 1982а, с.71). Правда, по словам Ф.Энгельса, “великая основная мысль, что мир состоит не из готовых, законченных предметов, а представляет собой совокупность процессов… со времени Гегеля до такой степени вошла в общее сознание, что едва ли кто-нибудь станет оспаривать ее в ее общем виде” (Маркс и Энгельс, т.21, с.302). Поэтому острие критики Выготского было направлено в адрес тех психологических концепций, авторы которых видели в процессе изменений психики лишь смену изначально заданного и неизменного набора состояний и не пытались раскрыть природу качественных изменений, происходящих в процессе психической деятельности. Поэтому понятия “процесс” и “развитие” в контексте работ Выготского имеют сходное содержание, используются как синонимы.

Психологический анализ должен стремиться к постижению развития своего объекта. А для этого мы должны выявить те качества объекта анализа, которые определяют собой данное развитие. Прежде всего мы должны выделить тот основной фактор (сегодня мы назвали бы этот фактор системообразующим), который объясняет собой саму целостность данного развивающегося процесса. Что же является таким фактором? Л.С.Выготский дает на этот вопрос следующий ответ: “В высшей структуре функциональным определяющим целым или фокусом всего процесса является знак и способ его употребления” (Выготский, 1983а, с.116-117).

Человек сам создает стимулы, определяющие его реакции и использует такие стимулы в качестве средств овладения процессами собственного поведения. Человек сам определяет свое поведение при помощи искусственно созданных стимулов-средств. Человек заранее устанавливает роль и функцию вводимых им стимулов, которые являются орудиями его деятельности.¹⁸

Итак, активность человека, по мнению Выготского, заключается во введении новых стимулов. Причем главным в поведении он считал направленность человека на овладение собственным поведением. Поэтому происходит следующее превращение проблемы: теперь мы должны выяснить, что в культурно-исторической теории стоит за понятием овладения собственным поведением. В “Истории развития высших психических функций” понятие овладения собственным поведением, высшая психическая функция, культурное развитие поведения и воля очень близки по своему содержанию (там же, с.14). Воля здесь берется как обозначение овладения собственным поведением, т.е. высшей ступени в развитии поведения. Причем, “основная трудность, основная загадка в том, чтобы, с одной стороны, объяснить детерминированный, каузальный, обусловленный, так сказать, естественный ход волевого процесса, дать научное понятие этого процесса, не прибегая к религиозному объяснению, а с другой - применяя такой научный подход к объяснению волевого процесса, сохранить в воле то, что ей присуще, именно то, что принято называть произвольностью волевого акта, т.е. то, что делает детерминированное, каузальное, обусловленное действие человека в известных обстоятельствах свободным действием” (Выготский, 1982б, с.461).

Выготский предпринимает попытку объяснить механизм волевого решения при помощи понятия “борьба мотивов”: “Если представить себе простой случай, когда я решаю не поздороваться с человеком, потерявшим мое уважение, то непосредственным стимулом является встреча с ним и воспоминание о решении. Борьба на деле происходит не между двумя раздражителями: она совершается заранее, при построении самого аппарата, в момент решения и складывается в результате борьбы мотивов” (Выготский, 1983а, с.284). Мы не будем анализировать проблемы соотношения борьбы рефлексов и борьбы мотивов, соотношения понятий “стимул” и “мотив” в связи с разведением Л.С.Выготским актов принятия решения и исполнения. Все эти вопросы, хотя и связаны с концепцией активности у Л.С.Выготского, могут увести нас в сторону от главной линии рассуждений Выготского. Не здесь мы видим решение Л.С.Выготским проблемы активности. Здесь мы можем только зафиксировать ту цепочку, которая привела нас в данный пункт: от идеи борьбы рефлексов мы пришли к понятию овладением собственным поведением, затем к проблеме воли и далее - к концепции борьбы мотивов. Однако, очевидно, что “борьба мотивов” в данной трактовке не приобретает нового содержания по сравнению с концепцией борьбы рефлексов. Действительно, “благодаря чрезвычайно сложному равновесию, устанавливаемому в нервной системе сложнейшей борьбой рефлексов, нужна часто совершенно незначительная сила нового раздражителя, который решил бы исход борьбы” (Выготский, 1982а, с.87). Но и борьба мотивов, если она приводит к ситуации “Буриданова осла” (а именно возможность выхода человека из такой ситуации служит для Л.С.Выготского главным аргументом в споре с представителями упрощенных поведенческих концепций), требует введения хотя бы незначительного дополнительного мотива. Как же возникает эта дополнительная мотивация (проявляющаяся, например, в виде жребия)? Ответ на этот вопрос, думаю, содержится в концепции Выготского, посвященной анализу понятия “интерес”.

НЕСОВПАДЕНИЕ ЗНАЧЕНИЯ-ДЛЯ-СЕБЯ

И ЗНАЧЕНИЯ-ДЛЯ-ДРУГИХ В ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ ПОЛЕ

Интересы, по мнению Выготского, представляют собой “высшие культурные потребности” (Выготский, 1984а, с.20), придающие динамику и направленность движению человека. “Интерес как движущая сила, пускающая в ход механизм поведения, - пишет Выготский, - неизбежно - хотим мы этого или не хотим - присутствует и определяет собой развертывание всякого психологического процесса” (там же, с.35). В свою очередь, “неизбежность”, объективность интересов определяется тем, что это - не внешний по отношению к деятельности фактор. Интерес, по Выготскому, есть сама деятельность человека, вернее ее общая структура, задающая динамическую тенденцию поведения: “Навыки и ассоциативные механизмы не действуют бессистемно, автоматически, хаотически, каждый в силу особого, присущего ему стремления к действию, но все они реально вызываются к деятельности только как подчиненные моменты какой-либо общей структуры, общего целого, какой-либо общей динамической тенденции, внутри которой они только и приобретают свое функциональное значение и свой смысл. Самая комбинация навыков, порядок их вступления в действие, их строение и способы деятельности - все это определяется в первую очередь той организованностью, теми сложными отношениями, которые существуют внутри данной динамической тенденции. Такие целостные динамические тенденции, определяющие структуру направленности наших реакций, и следует с полным основанием называть интересами” (там же, с.13). Таким образом, высшие культурные потребности, вызывающие и направляющие деятельность, с точки зрения Выготского, есть не что иное как целостная структурная организация самой деятельности человека или “психологическая система”.

Понятие “психологическая система”, которое Выготский вводит в категориальный аппарат своей теории (см.: Выготский, 1982а, с.109-131; 1984а, с.240-242), непосредственно связано с идеей социальной природы высших психических функций. Под психологической системой Выготский понимал иерархическую организацию высших психических функций, отражающую ценности того общества, представителем которого является данный человек. Психологические системы “возникают первоначально как известные внешние операции, внешние формы поведения, которые затем становятся внутренними формами мышления и действия личности” (Выготский, 1984а, с.241-242). Такая динамическая система присуща человеку на всех этапах онтогенеза. Но если в младенческом возрасте основное содержание психологических систем составляют аффекты,¹⁹ то в дальнейшем основную функцию здесь начинают выполнять понятия, образующие, если воспользоваться терминологией Выготского, “речевое поле”: “Не законы зрительного поля, рабами которых, по выражению Келера, являются животные, но законы волевого самоопределения собственного поведения, законы речевого поля становятся основными факторами, направляющими поведение ребенка” (там же, с.154).

Рассматривая онтогенез речи, Выготский приходит к выводу, что его нельзя понять, не учитывая процесс взаимодействия ребенка и взрослого, процесс их общения. Речь взрослого человека, по мнению Выготского, является по отношению к речи ребенка идеальной формой, задающей направление онтогенеза речи.²⁰

Хорошо известна идея Выготского, состоящая в том, что интрапсихические функции прежде бывают распределены между ребенком и взрослым. Эту мысль Выготский неоднократно воспроизводил в своих работах, и, как отметил Д.Б.Эльконин, “уже в этой гипотезе… взаимодействие ребенка с действительностью, главным образом социальной, со взрослым, является не фактором развития, не тем, что действует извне на уже имеющееся, а источником развития” (Эльконин, 1984, с.388). Но этот вывод можно считать по-настоящему необходимым, если мы примем во внимание содержание понятия “идеальная форма”: “Можно ли себе представить, - говорил Выготский, - что, когда самый первобытный человек только-только появляется на Земле, одновременно с этой начальной формой существовала высшая конечная форма - “человек будущего”, и чтобы та идеальная форма как-то непосредственно влияла на первые шаги, которые делал первобытный человек? Невозможно это себе представить… Ни в одном из известных нам типов развития никогда дело не происходит так, чтобы в момент, когда складывается начальная форма… уже имела место высшая, идеальная, появляющаяся в конце развития и чтобы она непосредственно взаимодействовала с первыми шагами, которые делает ребенок по пути развития этой начальной, или первичной, формы. В этом заключается величайшее своеобразие детского развития в отличие от других типов развития, среди которых мы никогда такого положения вещей не можем обнаружить и не находим… Это, следовательно, означает, - продолжает Л.С.Выготский, - что среда выступает в развитии ребенка, в смысле развития личности и ее специфических человеческих свойств, в роли источника развития, т.е. среда здесь играет роль не обстановки, а источника развития” (Цит. по: Эльконин, 1984, с.395).

Из приведенных замечаний Выготского видно, что одним из важнейших отличительных признаков онтогенеза он считал наличие “идеальной формы”, выступающей как источник развития личности. Это свое положение он конкретизирует на примере развития речи.

Разумеется, идеальная форма не является механизмом развития деятельности, но лишь источником такого развития. Только если рассматривать понятие “идеальная форма” как итог развития теории Выготского можно прийти к мысли о детерминированности индивидуального сознания сознанием общественным. На это, в частности указывал и А.Н.Леонтьев в своем докладе во ВИЭМе 16 февраля 1935г. (А.Н.Леонтьев, 1983а, с.70).

Исходя из того, что значение “есть прежде всего не вещь, а развивающийся процесс” (Выготский, 1982б, с.305), Л.С.Выготский приходит к выводу о том, что изучение функционирования самого значения - это, прежде всего, изучение этапов его функционального развития. Выделяя такие этапы (мысль - внутренняя речь - эгоцентрическая речь - внешняя речь) Л.С.Выготский вместе с тем выделяет и функциональную структуру значения. Расчленение значения, выделение в нем структурных элементов позволяет Л.С.Выготскому установить функциональный признак значения. Это - функция перехода (выражения) мысли в слово. В итоге происходит расщепление понятия “значение”, которое начинает обозначать два различных содержания. С одной стороны, этим понятием обозначается внутренняя сторона слова (на высшей стадии его развития), а с другой стороны - “чистая” мысль, еще не получившая своего звукового выражения. В качестве одного из вариантов разведения этих понятий Л.С.Выготский предлагает термины, соответственно, “значение для других” и “значение для себя”.

В этой связи мы, вслед за Выготским, привлечем к анализу понятие “психологическое поле”. “Психологическое поле определяется… теми потребностями, аффективными побуждениями, которые в данный момент имеются у личности, в зависимости от них разные моменты внешней ситуации займут то или иное место в психологическом поле и получат различное побудительное значение” (Самухин, Биренбаум и Выготский, 1981, с.126). Волевая активность личности проявляется в способности человека изменить структуру поля и его относительное значение для себя. Следует подчеркнуть, что термин “относительное значение поля для себя” объединяет и, одновременно, позволяет развести два понятия: объективное значение психологического поля и его “значение для себя”. Если первое определяется потребностями и аффектами, то изменения “значения для себя” “чаще всего определяются сложными переключениями внутри психических систем личности, включением отдельных аффективных побуждений в более обширные и центральные, специальных потребностей в более диффузные, в другие слои личности и т.д.” (там же). Изменение значения для себя, кроме того, обозначается как способность человека встать над ситуацией. Напротив, невозможность выйти за пределы ситуации, “связанность с полем” выступает как психологическое описание пассивности, которая, впрочем, не означает отсутствия динамики поведения, а, наоборот, как раз и проявляется в полном подчинении поведения внешнему и/или внутреннему полю.²¹

Пассивность в этом понимании наступает в том случае, когда “в поле существует полная адекватность между тем, что приобретает побудительное значение… в поле, и данной потребностью” (Самохин, Биренбаум и Выготский, 1981, с.127), т.е. между объективным значением поля и его значением для себя. Совершив элементарную логическую операцию, мы приходим к выводу, что движущей силой активности деятельности Л.С.Выготский считает несовпадение объективного значения и значения для себя. Причем здесь мы можем отметить действительно диалектическое единство двух видов значения, выделенных Н.В.Самухиным, Г.В.Биренбаум и Л.С.Выготским. Ведь в этой концепции аффективно-потребностная система, с одной стороны, задает некоторое объективное значение психологического поля, а с другой стороны - своим движением создает значение для себя. Поэтому объективное значение и значение для себя выступают как отдельные моменты, аспекты аффективно-потребностной системы.

Таким образом, в той части теории Выготского, которая посвящена проблеме развития значений можно выделить несколько, на первый взгляд слабо связанных друг с другом, звеньев, которые, тем не менее, взаимно дополняют друг друга, если их представить в виде элементов единой концептуальной системы. Выделив понятие внутренней стороны слова, Выготский продемонстрировал преемственность значений по отношению к предваряющим их психологическим образованиям - аффективным комплексам, которые в ходе онтогенеза превращаются в речевые психологические поля. При этом сам аффективный комплекс не исчезает. Он как бы превращается в фон, на котором развивается взаимодействие объективных значений и значений для себя. Иными словами, аффективное поле снимается полем речевым (аффект “схоронен” в речи), которое становится основой поведения взрослого человека. Источником волевых проявлений личности здесь выступает внутреннее движение главных образующих психологического поля. А отсюда следует вывод: “Все, что развивается, развивается по необходимости”. (Выготский, 1983б, с.156) И этот вывод содержательно очень близок известной формуле диалектики: “Свобода есть осознанная необходимость”.

Таким образом, интерпретация активности в теории Л.С.Выготского позволяет рассматривать эту теорию именно как диалектически-деятельностную, противостоящую поведенческой интерпретации человека. По мнению А.А.Леонтьева, “у нас есть основания думать, что на рубеже 30-х годов и объективно и субъективно (т.е. для самого Выготского) его мысль вступила в новый этап. На этом этапе он, во-первых, разрабатывает теорию деятельности. Но, высказав по этому предмету основополагающие положения, Выготский, как ни странно, в дальнейшем почти не затрагивает проблему деятельности и сосредоточивается на других проблемах. В первую очередь это теория личности. Но не только она. Вернее, за теорией личности, впервые намеченной еще в 1929 г., для него стояла более конкретная теория синтеза интеллекта и аффекта. Или, как он говорил в докладе о сознании в 1933 г., “отношение деятельности к переживанию”. (Почему-то никто из писавших о Выготском не связывал эту теорию с понятием смысла… А их общность очевидна.)” (Леонтьев, 1990, с.112).

НЕСОВПАДЕНИЕ СМЫСЛА

И ЗНАЧЕНИЯ В АФФЕКТИВНОМ ПОЛЕ

Проблема соотношения объективного значения поля и его значения для себя в работе “Мышление и речь” соответствует проблеме соотношения значения и смысла. Однако, вряд ли стоит считать “странной” сосредоточенность Выготского на проблеме аффекта. “Какова же логика кажущегося “ухода” Выготского от деятельностного подхода? - задается вопросом А.А.Леонтьев и предлагает следующий ответ. - Она в стремлении объединить “словоцентристскую” концепцию сознания и деятельностный подход вокруг смысловой теории личности.

Общеизвестно, что в последние годы, в том числе в “Мышлении и речи”, Выготский разрабатывал теорию синтеза интеллекта и аффекта, казалось бы, далекую от деятельностных позиций. Но в докладе о сознании 1933 года совершенно не случайно говорится в аналогичном контексте об “отношении деятельности к переживанию” (СС, т.1, 157). В чем осуществляется единство аффекта и интеллекта? Ответ, данный в “Мышлении и речи” и затерявшийся среди многих других идей, часто по внешности противоречащих данной, гласит: “Существует динамическая смысловая система, представляющая собой единство аффективных и интеллектуальных процессов… Во всякой идее содержится в переработанном виде аффективное отношение человека к действительности, представленной в этой идее…” Речь идет о том, чтобы “раскрыть прямое движение от потребности и побуждений человека к известному направлению его мышления и обратное движение от динамики мысли к динамике поведения и конкретной деятельности личности” (СС, т.2, 21-22) (А.А.Леонтьев, 2001, с.141).

Л.С.Выготский безусловно признавал, что «между» психикой и жизнью лежит не только деятельность, но и эмоциональная сфера человека. Но дело в том, что для него это «между» не несет в себе онтологического смысла. «Жизнь» - «деятельность» - «эмоция» - «сознание» - это не временная и не причинно-следственная цепочка. Это не «после» и не «вследствие». Для Выготского эмоциональное – это форма проявления в нашем сознании нашей же деятельности.

Аффективное поле - это та самая психологическая субстанция деятельности, которая составляет сферу жизни смысловых образований. Без анализа аффекта невозможно вскрыть особенности взаимодействия человека с окружающим его миром, невозможно проанализировать специфику жизнедеятельности человека. Интерпретация Л.С.Выготским значения не ограничивается когнитивной сферой. “Мысль - еще не последняя инстанция во всем этом процессе, - указывает Выготский. - Сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наше влечение и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты и эмоции. За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее “почему” в анализе мышления” (Выготский, 1982б, с.357). Думается, для Выготского “аффективное поле” отлично от того понимания, которое обычно подразумевается под содержанием категории “аффект” (“эмоция”). У Выготского аффективное поле - это, скорее, то, что Ф.Е.Василюк (1984) назвал “пере-живанием”. Это - сложная “жизнь” смысловых образований, субъективно проявляющаяся в недифференцированном эмоциональном сопровождении процесса деятельности. Именно поэтому можно повторить вслед за А.А.Леонтьевым: “Если бы Выготский прожил еще хотя бы несколько лет, он, вероятно, сосредоточился бы на анализе этой смысловой системы и пришел бы к пересмотру основного понятийного аппарата психологии. Не “процесс”, а “драма”, не простое движение, а сложная смысловая динамика. Если аппарат психологии сравнить с математическим, Выготский пришел к дифференциаьному или интегральному исчислению. Или остановился перед ним”²² (Леонтьев, 1990, с.115).

Значение в своей объективности и обобщенности предстает перед нами в виде некоего абстрактного компонента отражения. “Значению слова мы обязаны тем, что с его помощью становится впервые возможно отвлеченное мышление в понятиях. Становится возможной та специфическая человеческая деятельность, которая невозможна у обезьяны и сущность которой заключается в том, что человек начинает определяться в своем поведении не только воспринимаемым, не структурой зрительного поля, а только мыслями” (Выготский, 1982а, с.273). С увеличением абстрактности значения, оно приобретает функцию символизации, охватывая неограниченное число явлений. Например, понятие “черный” символизирует такой широкий диапазон явлений, что в него попадает и трактовка Л.С.Выготским черного цвета в трагедии как “дыры в потустороннее” (Выготский, 1968, с.365) и современные представления фантастов, в соответствии с которвми космические “черные дыры” являются точками соприкосновения различных миров.

Другое дело - смысл, который всегда шире, чем соответствующее значение (Выготский, 1982а, с.165). Выготский пишет: “Влияние смыслов: слово в контексте и ограничивается и обогащается; слово вбирает в себя смысл контекстов - агглютинация. Последующее слово содержит в себе предыдущее” (там же, с.163).

Таким образом, если внешнему знаку значение присуще, так сказать, в своем “чистом виде”, значение как таковое, то внутренние знаки воплощаются в форме “значений-смыслов”. Понятие внутреннего знака как бы вытесняется и расщепляется в процессе развития теории: “Смысл - то, что входит в значение (результат значения), но не закреплено за знаком”, - говорит Л.С.Выготский (1982а, с.165). Перед нами предстает внешний знак, обладающий значением, и значение субъекта, “обладающее” смыслом, более того - создающее (созидающее) смысл.

В.В.Давыдов назвал практическую деятельность главной, системообразующей идеей Л.С.Выготского: «А.Н.Леонтьев с группой харьковских сотрудников не пошел в свое время за Л.С.Выготским в изучении структуры сознания, не признал развивающей функции эмоций, а вернулся к идее исследования процессов порождения и развития сознания в практической деятельности, к исследованию строения самой деятельности.

Если «вернуться к идее», то, следовательно, А.Н.Леонтьев в начале 30-х гг. вполне отчетливо осознавал, что эта идея была заложена в целостной концепции Л.С.Выготского и что эту идею необходимо развертывать и углублять посредством экспериментальных исследований» (Давыдов, 1996, с.26).

Все это было бы убедительно, если бы сам А.Н.Леонтьев в дальнейшем не признал, что он был не прав, что не было альтернативы, что не выбирать надо было между предметным действием и сознанием, а изучать единство того и другого, то есть что прав был Л.С.Выготский, пытаясь найти движущие силы развития деятельности в эмоциональной сфере.