Нервы войны: деньги

Слава не исключает проблем, в том числе самой неот­ступной из них — финансовой неопределенности.

Пропитание, содержание, снаряжение тысяч солдат, не­обходимых как для больших походов, так и для престижа даймё, постройка и функционирование крепостей и домов, нужных для размещения многочисленной свиты, которая должна выглядеть блистательной, — все это быстро по­глощало уйму средств. Конечно, эта система давала много преимуществ для разных типов сообществ: замок — это место, при котором, кроме служащих самого хозяина, кор­милась масса «субпоставщиков». Разве вокруг резиден­ций феодалов в течение минимум двух веков не селились ремесленники и купцы, образуя «города-рынки», законы которым диктовал только хозяин крепости и которые избе­гали системы корпоративных привилегий и свобод, в свое время полезной, но ставшей столь же стеснительной для мелкого труженика, как и налоги и притязания даймё? Свою выгоду находил в этом и сеньор. Тенденция к автар­кии, которую проявляли расширяющиеся общины, давала ему возможность более плотно контролировать снабжение и обмен. Полномочия и деньги двигались в замкнутом ци­кле, и сеньор вполне мог не допустить какой-либо концен­трации капиталов в руках людей, не находящихся у него на службе. Эта фиксация сообществ, сосредоточенных в одном месте, могла позволить в большой мере пресечь анархию, которая тогда была правилом, и достичь некоторой определенности, разделения задач под бдительным оком командующего цитаделью. Став владельцем форта, Хидэёси ясно понимал, что даймё — не только военный вождь: он должен быть и администратором, и в его моз­гу уже намечались основные направления деятельности. В своих принципиальных чертах они не выглядели по-настоящему оригинальными, а скорей отражали талант, наличие которого подтвердят последующие годы, — уме­ние приспосабливать институты и установления, которые все были оправданы только при прежнем состоянии япон­ского общества, к реалиям XVI века.

Главной ячейкой этого общества оставалась деревня или же совокупность деревень, составлявшая поместье, приобретенное сеньором (бункоку) либо объявленное его полной собственностью (сики). Оно представляло собой развитую форму прежней вотчины (сёэн), складывавшей­ся из целинных земель и раскорчеванных участков, сна­чала находившейся под определенным контролем прави­тельства, а потом освобожденной от всяких обязательств по отношению к государству; такие вотчины (с X века) передавали предприимчивым младшим сыновьям боль­ших семейств, и эти сыновья становились колониста­ми. Во времена Хидэёси такие поместья приобретались путем завоевания или по наследству; это с них взимали натуральный налог, знаменитый нэнгу, кошмар крестьян и главный ресурс сеньора, налог, без которого все мечты о могуществе развеивались прахом. Но за любое богат­ство надо платить: расчет налогов, как и их сбор, требо­вали определенных забот и создания административной организации, что было намного сложней простого и гру­бого захвата или физического принуждения.

Сначала нужно было выявить человека, который дол­жен платить, определить собственника или, скорее, офици­ально признанного пользователя рассматриваемых земель, потому что собственности теоретически не существовало: в соответствии с принципом, согласующимся с китайской традицией, японская земля принадлежала только Японии, символом которой был император. Но воины не морочили себе голову философией, хоть бы и экономической: они просто искали плательщика и с этой целью периодически пересматривали кадастры — документы, разрабатывае­мые прежде всего для подготовки базы обложения, от ко­торых сохранились очень старинные образцы.

Так, в эпоху Камакура (1180-1333) существовало мно­жество «отчетов, касающихся рисовых полей» (табуми), самая типичная структура которых соответствовала бух­галтерским формам, например, такого типа:

«Декларация обо всех осмотренных рисовых полях за год такой-то, в вотчине такой-то.

— Всего: [например, 300 те (около 417 гектаров)].

— «Исключенных» земель (не учитываемых при расчете налога): [15 те].

— Бесплодных земель: [2 те].

— Невозделанных земель: [10 те].

— Речных берегов: [3 те]. Заключение.

— Фактически используемая площадь: [285 те] (396 га 75 а).

— Поземельный налог, который следует выплачи­вать рисом с означенных рисовых полей: [1250 коку] (2255 галлонов)».

(См.: Jouon des Longrais, Frederic. Age of Kamakura: Sources (1150-1333): Archives, chartes japonaises (Моnjо). Тоkyо: Маison franco-jаponaise, 1950).

К «исключенным» землям, освобожденным от налога, относились рисовые поля синтоистских или буддийских храмов, в свое время получивших освобождение, потому что они осваивали трудные, нездоровые территории, ко­торые были далеки от больших центров и которые никто не хотел брать; сюда же относились «рисовые поля, пожа-лованные в собственность» (нинку), данные мирянам, ко­торые, однако, занимались такой же первопроходческой деятельностью, как и монахи.

Эти «отчеты, касающиеся рисовых полей» (табуми), служили дополнением к «тетрадям осмотренных земель» (кэнти), которые сами входили в состав «реестра кадастра» (кэнти те); один самых знаменитых и самых ста­ринных — реестр кадастра храма Исияма в земле Оми (близ озера Бива), датированный 1197 годом.

В самом деле, когда-то в «вотчинах» (сёэн) сначала чиновники, представляющие государство, — которому теоретически причитался налог, — а потом, вскоре, толь­ко местные помещики составляли при необходимости кадастр для подсчета ресурсов, на которые могли рассчи­тывать. Тетрадь (наёсэ те), содержащая названия разных земель, дополнялась документами и перечнями, касаю­щимися рисовых полей (кэнти и табуми).

Во времена юности Хидэёси, около 1550 г., эта си­стема еще достаточно систематически действовала при­близительно в ста двадцати больших поместьях Японии. Однако почти все главы этих поместий были «новыми людьми», никак, даже чисто морально, не связанными с прежней администрацией, за исключением разве что десятка потомков сюго — чиновников, которых когда-то (в 1185 г.) Минамото направили в помощь «губерна­торам» (кокуси), назначенным в бывшие владения Тайра (наследственных врагов Минамото). В эпоху Нобунага и Хидэёси эти даймё, потомки сюго, представляли собой аристократию — по крайней мере благодаря происхожде­нию они имели некоторое понятие о том, как управлять землей, а не одной провинцией и тем более не деревней. А ведь первый сюзерен Хидэёси, Имагава Ёсимото, при­надлежал к этой категории. Кто может сказать, не в его ли тени, пусть и далекой, Хидэёси усвоил свое бесспорное чувство единства и нации?

Масса остальных даймё происходила от помощни­ков этих некогда авторитетных сюго — от кокудзин. По природной склонности они не замедлили счесть себя собственниками тех деревень, где надзирали за сбором налогов, и со сменой поколений приобрели полный су­веренитет в пределах этих поместий, границы которых иногда сдвигались и владение которыми создавало пово­ды к конфликтам.

Однако и они не избегли обязательного кадастра, воз­можность составления которого обусловливала эффек­тивность любой власти: пустят ли те, кому подчиняется деревня, в нее представителей этой власти? Не зарится ли на деревню другой даймё, вмешательство которого в связи с этим создаст затруднения? Ведь понятие собственника понемногу менялось: разные сборы и повинности, кото­рые присваивали себе даймё, ускользали из рук бывших хозяев поместий, которые имели крестьянское, штатское происхождение. Чтобы навязать свой закон, нужно было обладать железной хваткой, и бремя войны ложилось на все социальные слои. Например, взамен за согласие саму­раев участвовать в походах даймё стремились избавить их от любых податей, поскольку основное вооружение саму­раи приобретали за свой счет; зато все больше и боль­ше платили земледельцы согласно неумолимому закону компенсации, все отчетливей делившему общество на две группы — тех, кто платит налог кровью, и тех, кто пла­тит зерном. К этому добавлялись щекотливые правовые вопросы: ведь тот, кто платит господину налоги, подчи­няется и его кодексу законов, который крупные феодалы непременно стремились навязать. То есть принимает ма­териальное и моральное бремя кадастра и всех его пере­смотров, которые предпринимали даймё с намерениями разными, но никогда не безобидными.

Нобунага активно интересовался всем этим. В самом деле, с 1568 г. число таких списков, пропорционально его личным успехам, стало увеличиваться по восходящей кривой, тем более приближавшейся к вертикали, чем су­щественней были нужды армии. Чтобы дело двигалось быстрей, он поощрял «кадастры на основе анкет» (саси даси кэнти), составленные как сборники вопросов, адре­сованных реальному или предполагаемому собственнику земли. Цель заключалась в том, чтобы ускорить операции, которые реальное измерение земель поневоле замедляло; но, если эта процедура была удобной, она оказывалась при этом не очень достоверной — похоже, существовал боль­шой соблазн подавать ложные декларации, чтобы уйти от налогов! Нобунага отреагировал на это в своей манере, как всегда, жестокой: когда в области Нара появился его уполномоченный Такигава Кадзумасу, чтобы надзирать за составлением кадастровых списков, он прибыл с на­стоящей армией и начал с того, что отрубил головы че­тырем богатым крестьянам — предполагаемым авторам фальшивых деклараций. Этот метод, опиравшийся на неизбежные доносы и проявления недоброжелательства, несомненно должен был у многих отбить охоту лгать.

Но, вопреки расчетам Нобунага, он оказался примени­мым не везде. На монастырских землях монахи издавна привыкли защищать свое имущество и свои идеи с ору­жием в руках, поэтому на ревизоров кадастра они без ко­лебаний обрушивали мечи, и рутинная фискальная опера­ция очень часто выливалась в форменное сражение.

В целом, похоже, Нобунага недооценил запутанность ситуации с правами и зависимостями, определявшими тогда официальный статус земель, доходы с которых не всегда доставались ему так легко, как он рассчитывал. Словом, по-видимому, Нобунага, человек умный, но раз­дражительный, алчный и нетерпеливый, ничего не понял в хитросплетениях административного и феодального права своего времени. Для него важны были только день­ги, о которых иногда несколько опрометчиво говорят, что самураев они не интересовали; однако крупные полко­водцы без них обойтись не могли.

Хидэёси наблюдал, размышлял, оценивал наличные силы — такие, как неожиданно могущественные мона­стырские общины, военная значимость которых уже почти сравнялась с их духовным или экономическим влиянием. Из этого он несомненно делал вывод о неимоверной за­путанности ситуации и о необходимости принять суровое решение: провести реорганизацию на основе единственно возможного, незыблемого образца — модели эпохи Нара, славной Японии VIII века или, еще проще, — Японии бы­лых времен, историческое представление о которой, воз­можно, было и смутным, но точно отражало националь­ную идентичность.