1.2. Анализ образа-персонажа князя Льва Николаевича Мышкина

Общая характеристика идейного содержания произведения.

Образ князя Мышкина является центром композиции романа, с ним связаны все сюжетные линии и герои: семья генерала Епанчина, купец Рогожин, Настасья Филипповна, Ганя Иволгин и др. Центром романа является яркий контраст между добродетелью Льва Николаевича Мышкина и привычным укладом жизни светского общества. Достоевский сумел показать, что даже для самих героев этот контраст выглядит разительным.

Персонаж и название произведения.

Слово, вынесенное в заглавие романа, употребляется применительно к главному герою - и им самим, и окружающими. Лев Николаевич: «Может, быть, и здесь меня сочтут за ребенка, — так пусть! Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота? Я вхожу и думаю: «Вот меня считают за идиота, а я все-таки умный, а они и не догадываются. <... > У меня часто эта мысль» [Достоевский, 1981, с. 73].

«Гаврила Ардалионович еще сидел в кабинете и был погружен в свои бумаги. <…> Он страшно смутился, когда князь спросил портрет и рассказал каким образом про портрет там узнали. – Э-э-эх! И зачем вам было болтать! – вскричал он в злобной досаде: – не знаете вы ничего… Идиот! – пробормотал он про себя» [Достоевский, 1981, с.76 – 77].

Лизавета Прокофьевна, вспоминая совсем недавнюю тишину в ее доме, выскажет: «И вот только что показался этот скверный князишка, этот дрянной идиотишка, и все опять взбаламутилось, всё в доме вверх дном пошло» [Достоевский, 1981, с. 319].

Гаврила Ардалионович: «Да, может быть, вы сами не заметили чего-нибудь… О! идиот пр-ро-клятый! – воскликнул он уже совершенно вне себя: – и рассказать ничего не умеет!» [Достоевский, 1981, с. 86].

На что князь Мышкин отвечает:

« – Я должен вам заметить, Гаврила Ардалионович, – сказал вдруг князь, – что я прежде, действительно, был так нездоров, что и в самом деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом в глаза» [Достоевский, 1981, с. 86].

В романе актуализируются три значения слова «идиот»: 1) медицинское, 2) бытовое (уничижительное), 3) связанное с греческим ίδιώτηζ — буквально: отдельный, частный человек [Фридлендер, Битюгова , 1989—1996, с. 619].

(Если сравним с понятием «идиома»: от греч. idíоma – особенность, своеобразие, то увидим, что эти понятия практически совпадают).

Известно, что Лев Николаевич с детства болел какой-то нервной болезнью, лечился в Швейцарии, а приехав в Россию, часто получал уничижительный отзыв ­– «идиот» (он ведёт себя чрезвычайно наивно, доброжелательно и непрактично), в конце романа Лев Николаевич действительно становится душевнобольным человеком. Обобщая всё вышесказанное, жизнь князя Мышкина можно представить в виде следующей схемы:

<ребёнок → болезнь → «ребёнок»→болезнь>.

История создания произведения и избранного для аналитического рассмотрения персонажа.

Роман был задуман и написан за границей, куда писатель выехал с женой в апреле 1867 г. Перед отъездом он получил за будущее произведение аванс от редакции журнала «Русский вестник». Побывав в Берлине, Дрездене, Гамбурге, Баден – Бадене, Достоевский 16(28) августа 1867 г. сообщал из Швейцарии А.Н. Майкову: «Теперь я приехал в Женеву с идеями в голове. Роман есть, и, если бог поможет, выйдет вещь большая и, может быть, недурная. Люблю я ее ужасно, и писать буду с наслаждением и тревогой».

Первая запись к роману «Идиот» была сделана в Женеве 14 сентября 1867 г.; продолжая работать над романом в Женеве, Вене, Милане, Достоевский завершил его во Флоренции. В истории создания «Идиота» большое место заняла подготовительная стадия — составление планов и обдумывание первой редакции романа, значительно отличавшейся от печатной. В письме А.Н. Майкову от 31 декабря 1867 г. (12 января1868 г.) Достоевский так рассказывал о ходе работы над «Идиотом»: «...все лето и всю осень я компоновал разные мысли (бывали иные презатейливые), но некоторая опытность давала мне всегда почувствовать или фальшь, или трудность, или маловыжитость иной идеи. Наконец я остановился на одной и начал работать, написал много, но 4-го декабря иностранного стиля бросил всё к черту <...> Затем (так как вся моя будущность тут сидела) я стал мучиться выдумыванием нового романа. Старый не хотел продолжать ни за что. Не мог. Я думал от 4-го до 18-го декабря нового стиля включительно. Средним числом, я думаю, выходило планов по шести (не менее) ежедневно. Голова моя обратилась в мельницу <...> Наконец 18-го декабря я сел писать новый роман...» [Достоевский, 1985, с. 239—240]. Сохранились три записные книжки, в которых разрабатывался замысел начальной и уточнялись внутренняя концепция, образы и развитие действия окончательной редакции «Идиота». Герой начальных планов ранней редакции — младший нелюбимый сын в разорившемся генеральском семействе. Разрушение уклада его, возникновение в нем сложных драматических отношений Достоевский использовал для того, чтобы изнутри показать социальные процессы времени. Идиот кормит семью, унижен, болен падучей. Идиотом он прослыл из-за нервности, необычности слов и поступков. По своему характеру он близок к Раскольникову. Идиот наделен «гордостью непомерной» и «потребностью любви жгучей»: это «формирующийся человек», который при жажде самоутверждения и отсутствии «веры» во что-либо, от избытка внутренних сил способен к крайним проявлениям и добра, и зла [Достоевский, 1985, с. 141, с.166].

В следующем плане Идиот перемещен в семейство Дяди и сделан его побочным сыном (причем варьирующаяся ситуация героя — законного или незаконного сына ведет к более позднему роману Достоевского «Подросток»), в одной из заметок от 22 октября 1867 г. фигурирует замысел завязки романа, место и время действия которой определяет начало известного нам текста: «22 октября. Под осень…»

В «Идиоте» писатель избрал своим главным героем, по собственному определению, «положительно-прекрасного», идеального человека, стремящегося внести гармонию и примирение в нескладицу общественной жизни, и провел его через поиски и испытания, также приводящие к трагическому концу» [Достоевский, 1985, c.241]. Первоначально писатель назвал своего героя «Князь-Христос», но затем изменил на «Князя Мышкина».

На Ф.М. Достоевского большое влияние оказало творчество художника эпохи Возрождения Ганса Гольбейна (в особенности картина «Мёртвый Христос в гробу» –1521г.). Фёдор Михайлович, увидевший эту картину в 1867 году в Базельском художественном музее, дважды обращается к ней в своём романе «Идиот».

Самое дерзкое и загадочное из произведений Ганса Гольбейна Младшего произвело на Ф.М. Достоевского неизгладимое впечатление. Он будто окаменел перед жутким откровением образа, в глазах – смятение и страх. Анна Григорьевна Достоевская пишет: «Картина произвела на Федора Михайловича подавляющее впечатление, и он остановился перед ней как бы пораженный... В его взволнованном лице было то испуганное выражение, которое мне не раз случалось замечать в первые минуты приступа эпилепсии» [Достоевская, 1971, с. 166]. Сам писатель никому и никогда не писал о своих впечатлениях от картины Гольбейна. Запись жены зафиксировала лишь внешнее потрясение, а глубинные импульсы воплотились только в романе «Идиот» [http://www.liveinternet.ru/tags/%E3%EE%EB%FC%E1%E5%E9%ED/]:

« – Это копия с Ганса Гольбейна, - сказал князь, успев разглядеть картину, – и хоть я знаток небольшой, но, кажется, отличная копия. Я эту картину за границей видел и забыть не могу.

– А на эту картину я люблю смотреть! – пробормотал, помолчав, Рогожин.

– На эту картину! – вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, – на эту картину! Да от этой картины у иного вера может пропасть! – Пропадёт и то, – неожиданно подтвердил вдруг Рогожин» [Достоевский, 1981, с. 210]. Картина служит в романе одним из трагических символов. Описание вызванного ею «странного беспокойства» составляет кульминацию богоборческих размышлений Ипполита в его «Необходимом объяснении»: «Я знаю, что христианская церковь установила еще в первые века, что Христос страдал не образно, а действительно и что тело его, стало быть, было подчинено на кресте закону природы вполне и совершенно. <...> Но странно, когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики его, его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за ним и стоявшие у креста, все веровавшие в него и обожавшие его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? <...> Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой все подчинено, и передается нам невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль, которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест и так ли бы умер, как теперь?» [Достоевский, 1981, с.393 – 394].