2.2. Синтез души и разума: сравнительный анализ идейных категорий «Сноски» к поэме а.Гинзберга «Вопль» и стихотворения у. Блейка «Духовное странствие»

Помимо трех основных глав поэма также имеет «Сноску» (так Гинзберг назвал четвертую, заключительную часть «Вопля»). Она представляет собой интерпретацию четверостишия из поэмы Уильяма Блейка «The mental traveler» («Странствие»). Для полноценного анализа текста Гинзберга мы считаем необходимым обратиться к творчеству У. Блейка чуть более подробно.

Английский поэт и художник конца XVIII – начала XIX века Уильям Блейк часто отмечается исследователями как один из первых романтиков. Однако художественная концепция романтизма охватывает далеко не все особенности поэтики Блейка.

Между Уильямом Блейком и битничеством можно найти много общего, в частности, это неприятие каких-либо канонических ограничений, стремление к свободной образности, «живая» поэзия, не подчиняющаяся общепринятым стандартам. Исследователь и составитель сборника стихов У. Блейка А.М. Зверев так говорит о поэте:

«Он не ждал успеха и не стремился к нему. В самом прямом смысле слова поэзия была для него духовной потребностью, и только. Он не оглядывался ни на принятые каноны, ни на проверенные читательским признанием образцы. Идеи, выразившиеся в его книгах, метафоры и символы, в которых они запечатлены, весь поэтический мир Блейка менее всего ориентирован на существующую норму, иметь ли в виду эстетику конца XVIII века или романтические устремления» [Зверев, 1982].

Подобно битникам XX века с их новым подходом к литературе, Блейк является новатором поэзии конца XVIII – начала XIX веков, «не имеющим аналогий ни в предшествующей, ни в современной Блейку английской литературе». Наиболее существенное отличие художественных основ творчества Блейка от принципов романтизма – это «отказ Блейка признать примат идеального над материальным - для романтиков едва ли подлежащий сомнению». Предвосхищая многие идеи романтиков (Шелли, Кольриджа, Байрона и др.), Блейк в своем творчестве отражает сложное и неоднозначное мироощущение, создает собственную мифологию. В противовес идеалистическому бегству и отстраненности романтиков Блейк ставил реальную действительность, преображенную творческой фантазией. «Исходной точкой концепции действительности Блейка, - пишет Владимир Андреевич Луков, - было обновление мифа о творении мира, воплотившегося в системе символов, которые призваны придать зримую форму неуловимому, алогичному, стихийному. […] но противопоставление героя, гения толпе ему чуждо, ибо он видит божественное начало в каждом человеке» [Луков, 2004].

Личность Уильяма Блейка стала очень востребованной среди писателей-битников, в частности, из-за его новаторства, поиска свободного человека-творца, неоднозначного отношения к институту брака. Аллен Гинзберг оказал большое влияние на популяризацию творчества Блейка среди битников, накладывал его стихи на музыку. В 1969 году Гинзберг записал альбом с блейковским циклом аудио-стихов «Песни невинности и опыта», многие из которых звучат как своеобразная мантра.

В поэме «Вопль» Гинзберг обращается к стихотворению Блейка «The mental traveler», в русских переводах обычно представленное как «Странствие» или «Духовное странствие». Исследователи называют это произведение одним из «самых загадочных» у Блейка (Е. Витковский). Оно содержит несколько символических образов, характерных блейковской мифологии. А.М. Зверев в комментарии к стихотворению выделяет следующие из них: Дитя, Младенец (дух Свободы), старуха (современное общество), Стихии (путь), вышедшая из огня дева (Жизнь), Земля.

Необходимо отметить, что уже в названии стихотворения заявлен мотив пути, лежащий в основе поэтики рассматриваемых нами битнических текстов. В тексте Блейка этот мотив также является сюжетообразующим. На наш взгляд, в русских переводах (например, В.Л. Топорова) не сохраняется семантика названия, поскольку происходит утрата образа. Дословно название «The mental traveller» можно перевести как «Мысленно странствующий». Образ героя-странника кажется нам немаловажным, поэтому его нельзя не учитывать в ходе анализа. Слово «духовный», с нашей точки зрения, также является неточным, поскольку «mental» дословно означает «психический», «мысленный», «умственный», то есть связанный, прежде всего, с процессами мышления. На наш взгляд, «странствующий» Блейка является неким героем-провидцем или пророком, мысленно проникающим вглубь времен и воссоздающим увиденное. Обращаясь к герою «Вопля» Гинзберга, влияние Блейка становится очевидным, поскольку повествование в поэме также идет от лица героя-пророка. Перекличка заметна уже в первых строках обоих произведений: «I saw the best minds of my generation» («Я видел лучшие умы своего поколения») и «I travelled through a land of men» («Я путешествовал в земном мире»). «Вопль» как поэма-видение, в целом, продолжает визионерскую линию творчества Блейка (как литературных, так и художественный работ), в частности, стихотворения «The mental traveller». Тематически эти тексты связаны, прежде всего, идеей свободы. В комментарии А.М. Зверева основной идейный смысл стихотворения Блейка обозначен как «призыв к радикальному освобождению Поэтического Гения, таящегося в человеке и единственно способного открыть человечеству такие пути духовной жизни, которые сделают возможным истинный ее прогресс, а не механическое кружение на месте» [Зверев, 1982]. Похожая тематика освобождения присутствует и в трех главах «Вопля», сопровождаясь мотивами падения, регресса, а затем очищения и воскрешения.

Нельзя не отметить совпадения библейских образов и сюжетов, содержащихся в обоих текстах. Можно сказать, что христианская идея в несколько обобщенном смысле является одной из основ рассматриваемых произведений. В стихотворении Блейка можно выделить следующие христианские мотивы и образы: образ Сеятеля и Жнеца (перекликается с притчами), терновый венец (То тёрном обовьёт чело, Перевод Д. Н. Смирнова She binds iron thorns around his head), образ Младенца, мотив страдания, мотив распятия (Чтоб в цепи заковать его, И на скале его распять She nails him down upon the Rock.), образ Истины и мотив ее поиска.

«Сноска» к «Воплю» создавалась Гинзбергом как интерпретация следующей строфы блейковского текста:

«The Guests are scatterd thro' the land

For the Eye altering alters all

The Senses roll themselves in fear

And the flat Earth becomes a Ball»

В переводе В.Л. Топорова данное четверостишие звучит так:

«Все перехожие - бежать,

Дрожа в смятенье, как листва,

И шаром плоская Земля

Крутится в вихре естества».

Мы считаем необходимым выполнить дословный перевод текста, чтобы избежать двусмысленности и потери каких-либо значимых структурных элементов стиха:

Гости разбросаны по земле,

С виду перемена меняет все,

Чувства катятся в страхе,

И плоская Земля становится шаром.

Для того чтобы понять, о чем идет речь в данной строфе, необходимо рассмотреть ее в контексте. Так, в этом и следующем четверостишии описаны последствия слияния двух блейковских образов-символов – Старика («poor man») и Девы («maiden»):

«And to allay his freezing age,

The poor man takes her in his arms»

(И чтобы сбросить свой застывший возраст,

Бедняк заключает ее в объятия)

В следующей строфе Блейк продолжает описание изменений видимого мира следующим образом:

The stars, sun, moon, all shrink away,

A desert vast without a bound,

And nothing left to eat or drink,

And a dark desert all around.

На наш взгляд, в качестве идейной основы Гинзберг взял из стихотворения Блейка именно мотив изменения, трансформировав его в мотив разрушения в основных главах поэмы. В «Сноске» мы видим некий вывод, заключаемый автором: провозглашение истинной и единой Святости, присущей всему миру и всем населяющим его существам. Сохраняя своеобразный синтаксис и анафорическую структуру текста, Гинзберг использует элемент молитвы, как бы заключающий в себе все христианские мотивы и образы, окончательно стирающий границы и приводящий все элементы поэтики к общему знаменателю. Об этом свидетельствует зачин:

«Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy! Holy!» [Гинзберг, 2012].

Повтор «Свят! Свят! Свят!» свойственен, прежде всего, молитвенным текстам. Христианские молитвы обычно немногословны, их духовная сила и воздействие основывается именно на повторе. Также, этот элемент придает тексту молитвенную напевность и музыкальность.

Далее Гинзберг уточняет, что именно он вкладывает в понятие святости. Нами было выделено несколько категорий: это элементы телесного, физического в человеке (кожа, нос, язык и т.д., например «The skin is holy! The nose is holy!»), собственно духовные и философские понятия и состояния (душа: «The soul is holy!», экстаз: «the ecstasy is holy», сумасшествие: «the madman is holy as you», время и вечность: «Holy time in eternity holy eternity in time holy the clocks in space»), человек в обобщенном смысле и битники, в частности («everybody's holy! everyman's an angel!», П. Орловски, К. Соломон, Л. Карр, Д. Керуак, Г. Ханке, У. Берроуз, Н. Кэссиди: «Holy Peter holy Allen holy Solomon holy Lucien holy Kerouac holy Huncke holy Burroughs holy Cassady»), мир, его города и все население, как в социальном, так и в национальном плане («Holy New York Holy San Francisco Holy Peoria & Seattle Holy Paris Holy Tangiers Holy Moscow Holy Istanbul!»), природа и цивилизация (созданное человеком: «Holy the solitudes of skyscrapers and pavements! Holy the cafeterias filled with the millions!», «holy the railroad holy the locomotive», природа: «Holy the sea holy the desert») [Гинзберг, 2012].

Эти элементы, на первый взгляд кажущиеся разрозненными, Аллен Гинзберг связывает, прежде всего, идеей единства. Здесь таится основная, на наш взгляд, идея битничества – восприятие мира как единое целое, не-разделение его на стандартные дуальные категории (хорошего/плохого, черного/белого). Мы видим, что, несмотря на выраженный в поэме страх жестоких, «железных» и «золотых» идолов человечества, Гинзберг пытается вывести общую формулу святости, гармонии и равноправия. Для того, чтоб подчеркнуть эту идею, автор берет родственные мотивы из разных областей знания, культур, религий и общественных реалий и использует их как маркеры, как символические стрелы, направленные на общую цель. Христианская идея Истины, осмысленная с разных сторон, в том числе, и сквозь призму мифологии Блейка, смешивается с буддистскими идеями гармонии и пустоты, а затем все это помещается в жизнь, в современные автору реалии. Кроме того, в эту идейную связку вступают идеи революции, упомянутые нами в анализе предыдущей главы. В «Сноске» они также используются в контексте идеи свободы и возникают опять-таки в связи с упоминанием «Интернационала». Автор-пророк выступает как вестник новой революции, контркультурного внутреннего восстания человека против самого себя, восстания, в котором революционные лозунги заменены молитвой.

В тексте «Сноски» присутствует аллюзия к другому тексте Уильяма Блейка – к поэме «Auguries of innocence» («Изречение невинности» в переводе В.Л. Топорова). В третьей строке тексте звучит фраза «everyday is in eternity!» (каждый день в вечности), отсылающая к первому четверостишию «Изречения невинности» - «Hold Infinity in the palm of your hand\And Eternity in an hour» («Держать бесконечность в ладони\И вечность в каждом часе» пер. автора).

В этом тексте также присутствуют идеи, свойственные мировоззрению Гинзберга, одна из которых – это признание страдания основополагающей частью бытия, неотъемлемым элементом человеческой жизни. У Блейка это выражено в следующих строках:

It is right it should be so;

Man was made for joy and woe.

(Так и должно быть;

Человек создан для радости и горя. (пер. автора))

Joy and woe are woven fine,

A clothing for the soul divine;

Under every grief and pine

Runs a joy with silken twine.

(Радость и горе крепко связаны,

Одежда для души,

Под каждой бедой и сосной

Проносится радость с шелковой веревкой (дословный перевод))

Радость и беда – одно

Платье, хитро сплетено:

Под невзрачное рядно

Поддето тонкое сукно.

(пер. В.Л. Топорова)

Мотив неразрывной связи добра и зла вновь отсылает нас к христианству, в частности, к мысли об особой роли горя в жизни человека. Согласно христианской концепции земной жизни, страдание является привычным состоянием человека на земле. Человеческий род, изгнанный из рая, не должен стремится к абсолютному счастью или стараться избежать страданий, поскольку они являются единственной возможностью искупления грехов. В тексте Гинзберга эта идея перекликается с мотивами очищения и воскрешения, обостренной жажды вырваться из порочного круга земной жизни (что обусловлено пространственными особенностями текста: направленностью вверх, в небо, на улицу и др.)

В этом отношении используемая Гинзбергом форма молитвы кажется наиболее подходящей. В финале «Сноски» эта молитва трансформируется сначала в поток назывных предложений, являющейся сублимацией основных идей:

«Holy forgiveness! mercy! charity! faith! Holy! Ours! bodies! suffering! magnanimity!»

«Святое всепрощение! помилование! благотворительность! вера! Святые! Наши! Тела! страдания! Великодушие!» [Гинзберг, 2012].

Важнейшими здесь являются мысль о вере и прощении, а также о неразрывности категорий материального и духовного и связи этих категорий с понятием страдания. Тело, часто являющееся причиной искушения и греховности, в то же время названо «святым», поскольку именно плоть порождает страдание – одно из важнейших понятий христианства. Согласно христианской концепции земной жизни человека, только страдание может стать ключом к очищению души и к ее спасению. Здесь можно провести параллель как с жертвой Иисуса Христа, пострадавшего за человека, так и с христианской мыслью о том, что страдание – счастье для человека, дающееся Богом как шанс к спасению.

Необходимо отметить, что неразрывность материального и духовного миров, в целом, характерна битнической идеологии. Так, ни в одном из рассматриваемых текстов не звучала идея оторванности человека от мира, ненависти к нему. Наоборот, описания вещного мира у битников проникнуто идеями восхищения созданным миром, стремления к гармонии плоти и духа. Этим объясняется близость и увлеченность битников буддисткой культурой с ее идеалами гармонического существования человека, одушевленности неживой природы (гор, камней и др.), ценности каждой секунды жизни. В текстах битников ярко выражена своеобразная поэтика момента, то есть отражение в тексте экстатически пережитого мгновения бытия. Такая черта часто свойственно лирике, элементы которой неизменно присутствуют и в прозаических текстах битников («спонтанность» изложения, включение в текст стихотворных элементов, хокку и др.).

Последняя строчка поэмы «Вопль» сводит все идеи воедино, являясь неким «последним словом»:

«Holy the supernatural extra brilliant intelligent kindness of the soul! (Свята сверхъестественная в высшей степени сияющая разумная доброта души!)» [Гинзберг, 2012].

Мы видим здесь важнейшее для Гинзберга единство – это синтез души и разума. Другими словами, это соединение двух миров – современной Гинзбергу рациональной цивилизации и многовековой, вечной духовности, некоего высшего мира. Несмотря на некоторое отрицание цивилизации, описанное в первых двух главах «Вопля», в финале автор не отрицает разум, делая акцент на соединении двух важнейших начал (духовного и рационального). Несмотря на общую спонтанность изложения, мы не видим в тексте идейного противоречия, а, наоборот, четко воспринимаем идею – отказ от крайностей и призыв к переосмыслению существующих ценностей, своеобразной революции души.

Таким образом, данный текст представляет собой синтез определенных идей и смыслов, направленный на выражение мировосприятия героя-битника. Главы поэмы, как стилистически, так и семантически, построены по принципу градации, то есть постепенного усиления смыслового и эмотивного планов. Об этом свидетельствует и образность, качественно переходящая от низменного к святому, сакральному, и своеобразный синтаксис, и сюжетная структура, построенная на мотиве пути как преодоления тех или иных преград. Являясь одним из центральных текстов бит-литературы, поэма Алена Гинзберга «Вопль» строится на канонических принципах битнической поэтики, таких как разработка мотива пути, идея поиска новой, свободной формы, стремление к свободе и очищению души стремление через страдание, идеи падения и воскрешения, единства материального и духовного миров.