Внутренний Китай

В воскресенье 17 ноября экспедиция Маннергейма у Цзяюйгуаня миновала Великую Китайскую стену и вошла во Внутренний Китай. На другой день, пройдя большой таможенный пункт, в основном для русских товаров, караван остановился в городе Сучжоу. Стоянка была короткой, после чего движение продолжилось к городу Ганьчжоу, куда экспедиция вступила в пятницу 6 декабря. Характеризуя этот город, Маннергейм писал: «Город занимает очень большую площадь, но по крайней мере одна треть ея под болотами и камышом, последний достигает более сажени высотой. Из остальной части немало уходит под кумирни, которых, говорят, имеется целых 40. Население города определяют тысяч в 35–40, уезда – в 55–60 тысяч жителей. Местность кругом болотиста, и вода имеется в изобилии».

В среду 25 декабря экспедиция выступила из Ганьчжоу на восток и через несколько дней была в городе Ляньчжоу – третьем по населению в провинции Северная Ганьсу. Это большой китайский город с маньчжурской крепостью. Около города разместилась резиденция епископа, главы католических миссионеров Северной Ганьсу. Здесь с бельгийскими миссионерами Маннергейм встретил новый, 1908 год. Вспоминая свое пребывание в городе Ляньчжоу, Густав писал: «Я должен с благодарностью упомянуть имя монсиньора Отто. Он и его миссионеры, большая часть которых бельгийцы, оказали мне радушный прием и искреннее содействие всюду, где могли. Они часто вспоминали действия наших отрядов во время подавления боксерских беспорядков и с симпатией относятся к русским».

9 января 1908 года экспедиция Маннергейма выступила из Ляньчжоу и через восемь дней подошла к столице провинции Северная Ганьсу и резиденции Шеньганьского короля, городу Ланьчжоу, расположенному на берегу Желтой реки, которая омывает северную стену города.

Долина, в которой лежит город, со всех сторон окружена горами, что является хорошей естественной защитой. Характеризуя тамошнего правителя, Густав писал: «Вице‑король Шень – одна из интересных личностей высших административных деятелей северных провинций Китая. Проведя в молодые годы несколько лет в Европе, он является убежденным сторонником реформ и проявляет много разума при разрешении нелегкой задачи их проведения в бедной и отсталой Гунь‑су».

Город Ланьчжоу невелик площадью, но очень густо застроен, с населением примерно в 150–180 тысяч человек. Уезд имеет население в 270 тысяч жителей. В долине сделаны прекрасные ирригационные работы, не уступающие Туркестану. Они дают два урожая в год. «Этот город, – писал Маннергейм, – является передовым, крупным центром, в котором обосновались русские купцы… Ныне продажа русских товаров в Ланьчжоу достигает 120 тысяч дан в год. Главным затруднением торговли России с этим городом является то, что отсюда нечего вывозить в Россию, кроме кирпичного чая. Русские купцы, не удовлетворенные торговыми операциями с китайцами, вместо товаров увозят серебряные слитки».

Время пребывания Густава Маннергейма в городе Ланьчжоу сильно затянулось, он заболел инфекционным гриппом, который обострил радикулит, вызвав сильные боли в спине. Три раза Густав ложился в постель с высокой температурой. Гриппом переболели все спутники Маннергейма.

После 48‑дневного пребывания в столице провинции Северная Ганьсу, в среду 4 марта, направив главную часть своих вещей в Сиань, экспедиция, с полубольным Маннергеймом и его спутниками, двинулась с небольшим вьючным караваном в Хэчжоу. Целью этого похода было знакомство с бытом местного населения.

Преодолев во время снежного бурана Тянь‑шаньский перевал, караван спустился в долину Дасяхэ и подошел к городу Хэчжоу. «Этот китайский город, – писал Маннергейм, – занимает обширную, но лишь частью застроенную площадь… Стены города в сильно запущенном виде. К южной стене и юго‑западному углу города примыкает пригород… В нем 12 мечетей. Здесь жил китайский генерал Магалянь, дунганин по происхождению, но заслуживший расположение китайских властей своей храбростью, а особенно кровожадностью и свирепостью, проявленными им при подавлении дунганских восстаний».

В городе Хэчжоу встреч с Маннергеймом стали искать турецкие купцы. Вопрос был один: «Не приехал ли господин из Турции?» Скоро причина этого была установлена. Оказывается, здесь ждали приезда какого‑то «посланника» от турецкого султана, который будто бы уже находился в Пекине.

9 марта экспедиция Маннергейма вышла из Хэчжоу и направилась через монастырь Лабран к большой дороге Ляньчжоу – Циньчжоу. Весна уже полностью вступила в свои права. Желтые лессовые горы со своими террасообразными склонами стали неузнаваемы под зеленым покровом. Маннергейм сильно устал, его постоянно мучили боли в спине. В письме к отцу он с горечью писал: «Как только я доберусь до побережья, я немедленно соберусь в дорогу домой».

С 23 марта по 3 апреля 1908 года экспедиция находилась в городе Циньчжоу, затем, переправившись на пароме через реку Вэйхэ, следуя горными дорогами, подошла к цветущей долине реки Цинщуй и городу с таким же названием.

9 апреля Маннергейм и его спутники, преодолев под дождем, в непроницаемом тумане, головокружительный спуск перевала Гуаньшань – границы между провинциями Ганьсу и Шеньси, вышли к городу Луньчжоу. Затем, миновав богатые селения и три небольших городка, переплыв реку Вэйхэ, экспедиция подошла к городу Сяньянь. Недолго задержавшись здесь, Маннергейм продолжил свой путь среди сотен курганов – древних могил императоров и императриц династий Тан и Хан, их министров, евнухов и сожительниц.

14 апреля экспедиция полковника Маннергейма вошла в главный город провинции Шеньси – Сиань. Характеризуя этот город, Густав писал: «Судя по свидетельству древних китайских летописцев, он в дни своего величия занимал всю местность от реки до своего нынешнего местоположения, а дворцы его по красоте и богатству далеко превосходили все то, что самое пылкое воображение может представить себе. Из всего этого, конечно, ничего не осталось, и даже так называемый императорский дворец, в котором поселились вдовствующая императрица и богдыхан, после своего бегства из Пекина во время боксерских беспорядков – просто поместительный дом».

Город Сиань – со своей древней стеной, тройными массивными воротами, громадными угловыми и надвратными башнями производил большое впечатление на европейцев. Как и в Ганьсу, ближайшими советниками местного вице‑короля Шеня были бельгийцы, так здесь губернатор Нгэцшу, воспитанник старой школы и маньчжур по происхождению, своими советниками сделал японцев.

В четверг 30 апреля экспедиция Маннергейма выступила из города Сиань в дальнейший путь, который пролегал через город Линьтунь с могилой Цзинчжоханя – строителя Великой Китайской стены. Густав писал об этих краях: «К югу от дороги тянется, под различными названиями, декоративная высокая горная цепь… С северной стороны, на некотором расстоянии течет река Вэйхэ. Южный берег ее гораздо богаче деревьями и незначительно подымается над северным. Большие деревни раскинуты на близком расстоянии друг от друга. Нежные краски маковых посевов и чудные поля этой богатейшей долины уже тысячи лет кормят многочисленное население, ласкают глаз проезжего».

Подойдя к городу Тунгуан на реке Хуанхэ, Густав отправил свое экспедиционное снаряжение под наблюдением казака Луканина и одного из китайцев по большому тракту в город Тайюань, а сам, в сопровождении трех китайцев, направился к городу Хэнаньфу, бывшей столице китайской империи во время династии Чжоу.

Наконец, в среду 18 мая, Маннергейм подошел к станции Чжэнчжоу. Вид железной дороги привел барона в неописуемое состояние, и он «с большим восторгом стал прислушиваться к раздавшемуся вдалеке свистку локомотива, чем когда‑либо прежде к самой тонкой оперной музыке». На следующий день Густав «с большим удовольствием опустился на мягкий диван вагона первого класса, в котором помчался в город Кайфынь».

Здесь Маннергейм задержался на пять дней. «Одной из причин этого, – писал Густав, – стала некоторая подозрительность китайских властей, которую они начали проявлять, начиная от города Сианьфу, и затруднения, которые делали мне при малейшем уклонении в сторону от маршрута, намеченного, в крупных чертах, в моем паспорте».

Маннергейм в субботу 23 мая 1908 года по железной дороге выехал до станции Шицзячжуань, до которой поезд шел полтора дня, останавливаясь на ночь, затем тянулся неполных 300 километров до станции Тайюань.

Город Тайюань, построенный около небольшого притока реки Фыньхэ, живописно расположился в окружении красивых гор, некоторые из которых, если поверить китайским летописцам, «достигают облаков».

Здесь препоны, чинимые Маннергейму китайцами, приняли более настойчивый характер. Маннергейм писал, что ему вместе с другими запретами было отказано в выдаче паспорта, чтобы отвратить его от поездки к далай‑ламе и к северному изгибу Желтой реки.

Густав, по совету английского врача, отправил в Пекин сильно ослабленного во время продолжительного путешествия казака Луканина и, продав часть своего снаряжения, 8 июня выехал из Тайюаня на север.

Несмотря на все эти трудности, настойчивый в поставленной цели Маннергейм, после двух коротких переходов по горам и каменистому дну небольших рек, дошел до святыни монголов – монастыря Утайшань.

Барон так описывает эту поездку: «Монастырь живописно расположен на небольшом холме, окруженном горами. Группа кумирен, золоченых каланчей и белых „субурган“ – башень, представляла чудную картину со своими золотисто‑желтыми и бирюзовыми черепичными крышами, которые сверкали на солнце, среди окружающей зелени».

Далее Густав писал: «В течение зимы 1907–1908 года Далай‑лама, по приглашению Пекинского двора, переехал из знаменитого монастыря Гумбум под городом Синин в Утайшань. Мое пребывание там совпало с самой сильной летней жарой, во время которой путешествие по Монголии, особенно на верблюдах, затруднительно… Высказанная Далай‑ламой мне лично радость по поводу приезда в Утайшань партии тибетцев, всего человек 100, также косвенно подтвердила слух о том, что наплыв паломников в Утайшань становился меньше… Далай‑лама занимал довольно обширную, но сильно запущенную кумирню, живописно расположенную, выше других, на самой вершине холма, по склонам которого раскинут монастырь.

Обстановка, в которой он жил, отличалась большой простотой; здание, занимаемое им, с небольшим двором, охранялось двумя парами парных часовых из угрюмо выглядывающих вооруженных тибетцев. Свита же его с прислугой помещалась в маленьких и грязных конурах, запущенных наружных домов». Среди свиты далай‑ламы был и японец, но во время приезда Густава он находился в Пекине.

Дальше Маннергейм пишет: «Мне пришлось видеть Далай‑ламу два раза. Раз во дворе, когда он выходил, чтобы сесть на коня для ежедневной прогулки верхом, а другой раз во время особой для меня аудиенции. Последняя была, вопреки моим ожиданиям, дана мне без всяких затруднений, вроде обычного предварительного ознакомления с моими подарками и т. п… Во время моего приема он сидел на золоченом кресле, поставленном на возвышении из досок, против окна в конце небольшой приемной комнаты. По обеим сторонам этого возвышения стояло два широкоплечих тибетца средних лет с угрюмыми лицами темно‑бронзового цвета. С китайского на тибетский язык переводил с уверенностью и легкостью, поразившими меня, пожилой лама Туокамбо, настоятель большого монастыря недалеко от Лхассы, с русского же на китайский – мой постоянный переводчик.

Далай‑лама с видимым интересом расспрашивал о Государе Императоре, России, нынешней силе армии и т. п. По его приказанию, почти сейчас после ответа на мой поклон был доставлен ему кусок белой шелковой материи, так называемый „Хатак“, который он торжественно, собственноручно, передал мне с просьбой от его имени, при приезде моем в Санкт‑Петербург, представить Государю Императору. Один из его первых вопросов был, не имею ли я поручения к нему. На его лице было видно, с каким интересом он ожидал моего ответа, и некоторое разочарование при моем отрицании. Когда я уже стал уходить, он попросил меня остаться еще на один день в Утайшане, дабы дать ему возможность на следующий день обратиться ко мне с просьбой. Я остался, но на следующий день он, видимо, раздумал, ибо сообщил мне, что не имеет ко мне поручения, так как еще не получил какого‑то письма, которое ожидал накануне. Разговор еще коснулся его пребывания в Китае, а впоследствии в Тибете, смерти нашего посланника Покатилова, приезда нового, вторжения англичан в Тибет, различного оружия, симпатии в России к буддистской церкви, а также сочувствия, с которым русское общество относилось к нему во время событий, вызвавших его переезд из Тибета в Китай, и многого другого. Далай‑лама роста среднего, не полный, носит небольшие черные усы, на лице мало заметные неровности – как говорят, следы от оспы, цвет лица светлый, выражение несколько беспокойное, а черты лица скорее приятны. Одежда его была из золотисто‑желтого шелка с голубыми отворотами на рукавах, даже сапоги светло‑желтые китайского покроя с голубым галуном по швам. На нем не было головного убора. Когда он шел по двору, то движения его были непринужденны и энергичны. Во время разговора он внимательно рассматривал меня, когда я говорил, но, говоря сам, тщательно избегал встречи с моими глазами и делал какие‑то нервные движения туловищем.

Конечно, короткого банального разговора, да еще при помощи двух переводчиков, недостаточно для того, чтобы составить себе определенное мнение о своем собеседнике, но его вполне достаточно, чтобы убедиться в том, что Далай‑лама – энергичный молодой человек, полный интереса к политическим событиям дня и живой ум которого едва ли способен на ту пассивную, безличную роль, которую обыкновенно приписывают буддистской церкви. Он ничего общего не имеет с типом тех апатичных и полуразвитых „перерожденцев“, какими обыкновенно представляют себе их и каких мне не раз во время своего путешествия приходилось видеть. Несомненно также, что он по‑прежнему продолжает проявлять живой интерес к России…» (Когда нынешний далай‑лама посетил Финляндию, он счел за долг побывать в музее Маннергейма, прекрасно зная о его визите в Утайшань. Вместо десяти протокольных минут он пробыл в музее около двух часов: столь много оказалось здесь экспонатов, напоминающих ему о родине.)

Маннергейм писал: «Во время моего пребывания в Утайшане я находился под особым наблюдением чиновника из управления по сношению с иностранцами, специально командированного сюда. Он пытался во время моей аудиенции насильно войти вместо моего переводчика вслед за мной, но был остановлен лицами из свиты Далай‑ламы».

Дальнейший путь экспедиции лежал к небольшому городку Шаньинь, потом к Шопинфу – мертвому и крайне бедному городу, которому по какому‑то капризу императора был присвоен титул областного города. Первым китайским городом, который посетил Маннергейм в этих краях, был Гуйхуачен, имеющий небольшую крепость, которую скрывали дома пригорода. В городе несколько древних монгольских кумирен, по своей оригинальности и интересу мало уступающих Утайшаню. Пробыв в этом городе несколько дней, 28 мая Густав покинул его. Пройдя город Фынчжэнтин, окруженный болотистыми полями и сам по себе необыкновенно грязный, Маннергейм прибыл в главный город Северной Шаньси – Датунфу. Этот город был известен своим своеобразным предметом вывоза – девицами, которые славились своей красотой. Мандарины и разбогатевшие китайцы покупали их за большие деньги. Густав писал: «Прекрасный пол этого города, вполне сознавая свою цену, отличается своим кокетством и более чем где‑либо в северных провинциях занимается своими туалетами из шелковых материй нежных и ярких красок, искусственными прическами, различными пестрыми украшениями и необыкновенно маленькими ножками. При определении женской красоты размеры последних имеют в Китае несравненно большее значение, чем черты лица».

Маннергейм узнал, что изуродованные ноги китайских женщин называют «цзинь‑лянь» (золотой лотос). Эта варварская операция, которую делают девочкам, прижимая четыре маленьких пальца ноги к подошве так, что ломаются косточки, затем, обернув ноги в тряпки и завязав их, натягивают тесные‑претесные башмаки. После этого почти пять дней девочка лежит, а дальше она ковыляет. Понемногу ей надевают все более тесные туфли, пока нога не приобретает уродливую форму. «Наши девушки подобны тростнику, который колышит ветер», – говорили Маннергейму местные китайцы.

В Датунфу, как заметил Густав, многие местные девушки совсем не могут ходить. Их возят на тачках и носят на носилках. Иногда сильная служанка взваливает свою госпожу на спину и тащит по улице. Если такая девушка вздумает немного погулять сама, то возле нее с обеих сторон идут служанки, на которых она опирается.

Наступил сезон дождей. И 200 километров, отделяющих город Датунфу от Калгана, экспедиции пришлось преодолевать преимущественно по воде. При нормальных погодных условиях эта дорога по китайским масштабам была вполне удовлетворительна.

«В живописном, бойком своей торговлей Калгане, – писал Маннергейм, – я приятно провел день среди небольшой, но гостеприимной и радушной русской колонии. Уволив людей своей экспедиции, кроме юного переводчика Чжао и славного китайца – повара из Ланьчжоу, пожелавшего повидать Пекин, и распродав лошадей, за исключением моего Филиппа, рыжего киргизского мерина, сделавшего все путешествие из Кашгара, я выехал через Сюаньхуафу в Пекин, куда прибыл 12 июля».

Пекин

Коллектив российской миссии в Пекине радушно принял Маннергейма и оказал ему искреннее содействие. Первый секретарь миссии Борис Арсеньев, временно заменявший посла, которого ожидали из Петербурга, предоставил Густаву помещение на первом этаже с окнами в великолепный сад, которое было удобно для работы и отдыха. Здесь Маннергейм жил все 64 дня пребывания в столице Китая.

Первые две недели Густав с помощью переводчика миссии Николая Колесова и машинистки систематизировал материалы своих антропологических и этнографических исследований. Просматривал контрольные отпечатки сделанных им фотографий. По его просьбе работники миссии под контролем Евгения Голубева готовили к отправке экспонаты, собранные Маннергеймом для Финляндии.

Работа Густава часто прерывалась приступами радикулита. Это сопровождалось повышением температуры и общей слабостью. Врач миссии назначил Маннергейму постельный режим, постоянно делая ему подкожные инъекции. Нужны были серные ванны.

Когда Густав немного поправился, начался второй этап его работы – черновая подготовка предварительного отчета на основе дневниковых записей и других материалов, включая статистику, собранную в китайских городах. Описательная часть отчета была подготовлена довольно быстро. Трудности начались на стадии выводов и заключения. Большую помощь здесь оказали Густаву резидент русской разведки Борис Арсеньев и военный агент полковник Лавр Корнилов. Больше недели Маннергейм работал со своей военно‑разведывательной информацией – расположением, численностью и обучением китайских отрядов в различных провинциях Китая. Корнилов стал редактором этого раздела и помог в составлении военно‑политического обзора.

Скоро был готов первый вариант предварительного отчета, составивший 130 страниц машинописного текста. После добавлений, сделанных Густавом уже в столице, его объем вырос до 173 типографских страниц.

По рекомендации врача, когда с 14 сентября влажная жара смягчилась и погода улучшилась, Густав начал работать в саду миссии, делая перерывы для прогулок по Пекину.

Маннергейму очень нравились яркие и пестрые торговые кварталы города с его многоголосой шумной толпой, вызолоченными, похожими на языческий алтарь, магазинами. Поражали странные контрасты. Рядом с магазинами тканей и игрушек – лавки гробов, напоминающих египетские саркофаги. Густав «покатался» на джин‑рикше, обгоняя носилки‑паланкины, из‑за занавесок которых выглядывали любопытные женские глаза.

Короткие прогулки завершались упорной работой над отчетом. Болезнь не отпускала Маннергейма, и он телеграммой попросил разрешения генерала Палицына прибыть в столицу не 1 октября 1908 года, а немного позже. Ответа на телеграмму не последовало.

Когда отчет был отредактирован и напечатан, его внимательно прочитал и одобрил посол Иван Коростовец, вернувшийся из Петербурга.

Во время обсуждения дня отъезда Маннергейма в Россию посол предложил ему, вместе с Арсеньевым, продолжить свою секретную миссию, теперь уже в Японии.

Одной из задач, которые были возложены на резидента и его помощника «шведского ученого», было выяснение военных возможностей порта Симоносеки, его подъездных путей, пакгаузов, мостов и кранов. Совместные работы в этом порту были недолгими. Затем Арсеньев уехал в Нагасаки, а Маннергейм в Киото, где должна была состояться их последняя встреча перед отъездом Густава во Владивосток.

Прибыв в Симоносеки, Арсеньев и Маннергейм остановились в маленькой невзрачной гостинице, где их регистрация не требовалась. Проинструктировав Густава, как надо оценивать портовые объекты, и предупредив о необходимости быть особо осторожным, ибо японцы хитрее и умнее китайцев, Арсеньев уехал в Нагасаки.

Потратив день на «знакомство» с портом и его сооружениями, Маннергейм в японском фривольном журнале специальными чернилами подробно описал все, что представляло интерес для русской разведки. В последний день, перед отъездом в Киото, когда он почувствовал на себе пристальное внимание коренастых, дымящих папиросами, одних и тех же похожих на черных такс субъектов, он быстро стал любопытным туристом, которого очень интересовали жизнь и быт японцев.

Маннергейм с интересом наблюдал хитроватых фокусников и быстрых, юрких уличных парикмахеров. Удивлялся мальчишкам‑газетчикам, которые ловко бросали в толпу свои газеты, получая 2 сэна.

Чувствуя, что наблюдение за ним не прекращается, Густав в целях конспирации покупает два билета на поезда, идущие от Симоносеки в разных направлениях и в разное время. Он на виду у всех сел в поезд, идущий в Ивакуни, и когда тот стал набирать скорость, выпрыгнул из вагона и незаметно перебрался в поезд, идущий через Ямагути в Киото.

Приехав в Киото, Маннергейм на местном базаре встретился в условленные часы с Арсеньевым, передал ему японский журнал со своими записями и получил билет на пароход до Владивостока на 23 сентября.

Попрощавшись с Арсеньевым, Маннергейм отправился в храм «Тысяча циновок», чтобы пройтись по его «поющим полам», но почувствовал: «черные таксы» опять следят за ним, но делают это очень осторожно. Видимо, Арсеньев привел их на «хвосте». Надо срочно уезжать – решил Густав.

Быстрые сборы и – в путь к порту Ниагата. Вот, наконец, порт и желанная палуба парохода «Симбирск», стоящего на рейде. Вечером вышли в море. Скоро берега Японии скрылись в туманной дали и только огоньки на лодках японских рыбаков напоминали о Стране восходящего солнца.

Во Владивостоке военный комендант станции, получив документы Маннергейма, несмотря на переполненные поезда, идущие в Центральную Россию, вручил ему билет первого класса до Москвы. Движение поездов по Транссибирской магистрали уже было налажено, и можно было спокойно ехать без пересадок. Условия поездки были приличные, с хорошим вагоном‑рестораном.

В 10 часов утра поезд двинулся на запад. За окном прекрасная картина Амурского залива – дачные места Владивостока. Вечером станция Пограничная. Станцию Харбин барон не узнал. Он помнил ее по толпам солдат, штурмующих вагоны. Теперь же были чистые платформы, элегантная реклама, прекрасно отремонтированный вокзал и хорошо одетая публика.

На станции Верхнеудинск в вагоне появился жандарм и попросил господ пассажиров внимательно следить за своими вещами, особенно проезжая по Кругобайкальской железной дороге. «Там жулики сильно балуют. Все на глазах тащат, да так ловко – просто страсть. Никого не пускайте в свой вагон, не надейтесь на проводника, мы ему тоже не очень доверяем».

На новой магистрали встреча с «сибирскими жуликами» не состоялась, и пассажиры долго любовались чудесным Байкалом и его скалистыми, извилистыми берегами.

Дальнейший долгий путь Густава до столицы прошел без особых приключений, но постоянно напоминала о себе «азиатская награда», целый клубок болезней – от радикулита до острого ревматизма.

Приехав в Петербург, полковник Маннергейм, как вспоминали его друзья, около недели приходил в себя, посещая врачей, и часами сидел на скамейке в Летнем саду, как бы впитывая в себя ароматы города, который любил. Часто обедал на Фонтанке у Менгденов, в доме, где сейчас ресторан «Демидов». Вечерами Густав совершал длинные прогулки по набережной Невы, хотя боли в спине постоянно давали о себе знать.

Наконец, получив на Невском проспекте, 46, от Карла Улофа Норденстрёма парадную форму 52‑го Нежинского драгунского полка, Густав явился в Генеральный штаб на Дворцовой площади. Встреча с начальником Главного управления Генштаба генералом от инфантерии Ф. Ф. Палицыным и начальником 2‑го Азиатского отдела генерал‑майором Васильевым была торжественной. Материалы отчета Маннергейма давно пришли из Пекина и имели хорошие рецензии. Похвалы буквально сыпались со всех сторон.

Генерал Палицын попросил Маннергейма 21 октября 1908 года в малом зале Генштаба кратко рассказать группе генералов и старших офицеров о своей экспедиции.

Наступил назначенный день, который поразил Густава особой строгостью проверки всех присутствующих. Пришли все офицеры Азиатского и Туркестанского отделов. Появились генералы Бильдерлинг и Васильев, затем генерал Роборовский и полковники Козлов и Ласточкин.

Все офицеры встали, когда в зал вошли генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын и член Государственного совета сенатор П. П. Семенов‑Тян‑Шанский. Когда охрана плотно закрыла двери, генерал Палицын предложил полковнику Густаву Карловичу Маннергейму начать выступление, которое продолжалось два с половиной часа. Основная масса вопросов, задаваемых Маннергейму, касалась тактических и военно‑стратегических тем, правда, были и практические, как у полковника Петра Кузьмича Козлова, человека, заслужившего всемирную славу своими экспедициями в Центральную Азию: «Как проходил, Густав Карлович, ваш поход на лошадях?»

Маннергейм начал свой рассказ с того, что в составе его каравана было 12–13 верховых и вьючных лошадей, покупка которых была не всегда удачной, попадались старые и неважные. Горные перевалы и ледники были для них настоящей бедой. Многие лошади проваливались в глубокий снег, иногда целиком, другие попадали в трещины и ломали себе ноги. «Больше всего я потерял лошадей на ледниках и при переходе пустыни Гоби, в основном из‑за кормов. Хотя у меня были невзыскательные горные лошади, но даже они с трудом находили подножный корм и быстро слабели. Я был очень восхищен, как знаток хороших лошадей, которых у меня было много в Петербурге, киргизской породой, которую ценят китайцы. У них отличные ноги, сильнейшие почки и крестец. Правда, без ковки копыт пятки у них отбивались настолько, что они, например, с трудом двигались по „каменистому морю“ в окрестностях Ляньчжоу.

От Кашгара до Калгана я ехал на рыжем киргизском мерине Филиппе, наводившем на меня ужас и ставившем в полную свою зависимость, когда на узких горных тропинках он беззаботно шел по самому краю скалы».

Сенатора Петра Петровича Семенова‑Тян‑Шанского интересовало нынешнее положение в российском и китайском Туркестанах.

Маннергейм ответил, что его поразил резкий контраст между этими двумя краями, населенными одним и тем же племенем. В российском Туркестане люди живут кипучей, деятельной жизнью, с энергией предаваясь земледелию, торговле и промышленности. Однако стоит перейти нашу границу, и картина коренным образом меняется. Здесь царствует унылая пустыня, в которой влачат жалкое существование дремлющие люди, живущие в полной апатии.

И наконец, генерал Палицын произнес: «Густав Карлович, мы все хотим услышать краткие итоги вашей экспедиции». Генерал в эмиграции, в Париже, часто вспоминал, какое сильное впечатление на слушателей произвел ответ Маннергейма, даже строгий Семенов‑Тян‑Шанский громко произнес: «Я восхищен вами, полковник, вы достойный ученый».

Отвечая Палицыну, Маннергейм сказал: «Ваше высокопревосходительство, я использовал каждый день и час, чтобы выполнить ваше задание. Трудности похода и мои болезни не помешали этому. Я нанес на карту 3087 километров своего пути и составил военно‑топографическое описание района Кашгар – Уч. Турфан. Исследовал реку Таушкан‑Дарью от ее выхода из гор до впадения в Оркенд‑Дарью. Составил планы 20 китайских гарнизонных городов и дал обширное описание города Ланьчжоу, как будущей русской военной базы в Китае. Оценил состояние войск, промышленности и горного дела Китая, строительство железных дорог и борьбу с потреблением наркотиков. Выполнил специальное задание, которое получил от вас, ваше высокопревосходительство, через Арсеньева…»

Палицын попросил Маннергейма рассказать, какие еще работы он дополнительно проводил во время своей экспедиции. Маннергейм рассказал, что в процессе экспедиции он собрал много материалов о буддийской культуре. Это 1200 интересных предметов. Нашел около двух тысяч древних китайских манускриптов в песках Турфана. Обнаружил редкое собрание китайских зарисовок из Ланьчжоу, содержащее 420 персонажей разных религий. Составил фонетический словарь языков народностей, проживающих в северных провинциях Китая. Провел антропометрические измерения калмыков и киргизов, а также малоизвестных племен абдалов, желтых тангутов и торгоутов. В процессе экспедиции было сделано 1353 фотоснимка. Кроме того, Маннергейм привез большое количество тетрадей с путевыми и дневниковыми записями.

Генерал Палицын и сенатор Семенов‑Тян‑Шанский тепло поблагодарили полковника за его интересное и впечатляющее выступление. Генерал обещал назавтра в Царском Селе доложить о нем императору.

Казалось бы, отчет об экспедиции всем, кому нужно, знаком и направлен в типографию Генштаба для «закрытой публикации», выступление в Генштабе состоялось и теперь можно отправиться в долгожданный отпуск в родную Финляндию. Однако, как говорят, «не тут‑то было». Для полковника Маннергейма началось присущее для России бумаготворчество, пресловутые «вопросники», часто с совершенно нелепыми вопросами: «Ели ли вы местные фрукты и какой они имели вид?»

Остановил этот бумажный поток телефонный звонок из Царского Села. Николай II назначил встречу полковнику Маннергейму, и к ней надо тщательно подготовиться, так как она будет продолжаться только 20 минут.

Наконец 15 ноября 1908 года для Маннергейма наступил этот торжественный день. Он заранее, почти за два часа до встречи, приехал в давно знакомый провинциальный городок около столицы, живущий жизнью и сплетнями царского двора. Осень уже вступила в свои права, позолотив прекрасные парки городка. Масса воспоминаний нахлынула на Густава, всплыли в памяти кавалергардские годы. Караулы во дворце, приемы в особняках Орбелиани и Вырубовой, своя квартира с окнами в парк и свои победоносные «приключения»…

Вот изящный Александровский дворец, в левом крыле которого царское семейство основало свой мир. Густав около десяти минут сидел в комнате ожидания, пока гигант‑негр не пригласил его в кабинет царя.

Полковник вошел в небольшую, в одно окно, комнату со скромной мебелью. Письменный стол с ящичками, выравненными с тщательной аккуратностью. Другой стол, побольше, заваленный картами и книгами. Большой книжный шкаф, на котором расположились бюсты и портреты.

Император встретил Маннергейма приветливо и радушно, несколько запинаясь на первой фразе. Но скоро начал говорить твердо, попросив собеседника обрисовать итоги своей поездки.

Маннергейм обладал необыкновенной способностью в нескольких словах и очень зримо рассказать о том, что он видел, не забывая упомянуть о своем мнении, которое всегда совпадало с реальностью. Император был так тронут и увлечен, что забыл об установленном для Маннергейма регламенте. Он внимательно слушал, закуривая одну папиросу за другой. Часы пробили 20 часов, и император вспомнил, что скоро будет ужин, а Александра Федоровна не терпит опозданий.

Николай II встал и спросил полковника Маннергейма, что он хочет от него. Густав ответил, что его волнует должностная неопределенность и ему хотелось бы стать строевым офицером и командовать полком. Император обещал подумать и решить эту проблему с военным министром.

На другой день в Генеральном штабе генералы и офицеры буквально засыпали Маннергейма вопросами, как принимал его царь, и тут же как по волшебству появились все документы на отпуск, жалованье за все время путешествия вместе с наградными деньгами. Это была сумма, о которой Маннергейм даже не мечтал.

Поездку на родину задержала телеграмма из города Орла. В ней говорилось, что новый командир 2‑й Отдельной кавалерийской бригады генерал‑майор Орановский поздравляет полковника Маннергейма с его великолепной экспедицией в Азию и ждет его в своем штабе для переговоров о дальнейшей службе. Что делать? Все отпускные документы в кармане.

Пользуясь своей, как он говорил, «минутной славой», Густав просит генерала Палицына принять его. Генерал сразу решил все «орловские вопросы», заявив Маннергейму: «Отдыхайте и лечитесь. Я приглашу вас из Финляндии в Петербург, когда император подпишет Высочайший приказ о новых назначениях. Николай Николаевич говорил мне, что вы будете командовать полком в Польше. Каким – я еще сказать вам не могу. Желаю вам счастливого отдыха на родине. Передайте мой сердечный привет вашему отцу, он был прекрасным посредником во время вашего азиатского похода».