Срочная клиническое совещание

Вопрос был в том, как мы можем помочь Анни и ее ребенку. Теперь мы знали, почему Анни боялась быть ближе к ребенку. Она боялась собственных деструктивных импульсов по отношению к нему. Мы прочли эти знаки в прорывающихся бессознательных импульсах, в поддразнивании ребенка. Мы не могли интерпрети­ровать садистические импульсы, которые Анни сама не осознавала. Если мы объединимся с ее эго, чтобы удер­живать вытеснение этих садистических импульсов, Анни будет отстранятся от ребенка. А ребенок тоже был нашим пациентом. Самым уязвимым пациентом.

Мы были внимательны к малейшим позитивным знакам на этой сессии. После разговора о своих дет­ских ужасах, даже несмотря на то, что аффекта в рассказе не было, Анни взяла своего ребенка и прижала его к себе. Впервые за шесть сессий мы видели близость между матерью и ее ребенком. Если Анни сможет вспоми­нать свое детское страдание и говорить о нем, удастся ли нам найти пути освободить ее ребенка от ее прошлого и помочь ей стать настоящей матерью Грэга? Если Анни помочь исследовать ее чувства к младенцу, если мы сможем извлечь непроговариваемьге мысли, сможет ли Анни стать ближе к своему ребенку?

Мы, возможно, были на правильном пути, если рассматривать это как упражнение в чистой методоло­гии. Рассмотрение случая вытекало из психоаналитического опыта. Но это не было психоанализом. Сельма Фрайберг, психоаналитический консультант, рассказывала, что она неожиданно обнаружила, что осталась без всех условий и защит, спасающих от ошибки, встроенной в психоаналитическую ситуацию.

В первую очередь, условия этой терапии в интересах ребенка и его матери-подростка требовали как можно быстрее защитить ребенка. При всех нормальных условиях в терапии мы верили в осторожное исследо­вание, оценку возможности эго справляться с болезненными аффектами, оценку защитной структуры пациента. Как опытные терапевты, работавшие с подростками, мы также знали, что завоевать доверие враждебной девоч­ки удастся в лучшем случае за несколько месяцев работы. А ребенок был в опасности сейчас.

Мы были внимательны к защитам против болезненных аффектов, которые увидели у Анни. Она факти­чески вспоминала переживания насилия в детстве. Но о своем страдании она не вспоминала. Сможет ли высво­бождение аффекта в терапии увеличить риск ее отыгрывания с собственным ребенком, или же этот риск уменьшится? После тщательного обсуждения всех альтернатив мы с некоторым трепетом решили, что шансы отыгрывания все же будут больше, если тревожность и ярость не проявятся в лечении. Сельма Фрайберг вспо­минает: "Если говорить о себе, я была уверена, что именно родитель, который не может вспомнить чувство бо­ли и тревожности в своем детстве, нуждается в том, чтобы причинять боль своему ребенку. А затем я подумала -но что, если я не права?"

Затем мы вынуждены были столкнуться с другой психотерапевтической проблемой этой психотерапии раз в неделю. Если мы прорабатываем пласты погребенных аффектов, можно предсказать, что терапевт, кото­рый будет изгонять призраков, сам будет в трансфере наделен пугающими чертами призрака. Мы должны были приготовиться к встрече с трансферными признаками и ожидать их на каждом шагу.

Когда год спустя мы пересматривали заметки этого совещания, мы были удовлетворены тем, что фор­мулировки лечения выдержали хорошую практическую проверку. Сейчас мы знаем, судя по прогрессу нашего лечения, что основные линии работы были хорошо продуманы.

Но сейчас мы приглашаем вас последовать за нами в отходе от лечения, который оказался в результате также важен, как и психотерапевтический план.

Прежде чем нам удалось привести в действие план лечения, Анни совершила побег от терапевта.