Все сели за стол, а Леня прошел к прилавку. Порылся в кармане, достал монетку, бросил в ящик. Монетка звякнула.

ЛЮДМИЛА. Ой!

НИНА. Это что такое было?

ЛЮДМИЛА. Что это брякнуло?

НАТАЛЬЯ. Это ты? Что ты сделал?

ЛЕОНИД. Монетку бросил в ящик.

ЛЮДМИЛА. Зачем?

ЛЕОНИД. На церковь.

НИНА. Много?

ЛЕОНИД. Что?

НИНА. Много ты бросил?

ЛЕОНИД. Нет.

ЛЮДМИЛА. Сколько?

ЛЕОНИД. Пять копеек.

НАТАЛЬЯ. Откуда у тебя?

ЛЕОНИД. Нашел в кармане. Больше не было.

ЛЮДМИЛА. Сколько?

ЛЕОНИД. Да пять копеек, говорю!

ЛЮДМИЛА. А что так брякнуло со всей силой? Будто не пять копеек, а пять рублей.

НИНА. Да это окно от ветра хлопнуло. Надо закрыть, а то еще разобьется. Ветер на улице сильный сегодня.

ЛЮДМИЛА. Да, сильно брякнуло.

НАТАЛЬЯ. Стильно брякнуло.

ЛЮДМИЛА. Что?

НАТАЛЬЯ. Так. Вспомнила про стили в искусстве.

ЛЮДМИЛА. Чего?

НАТАЛЬЯ. Так.

ЛЮДМИЛА. Дак там бумажных нет, только железные. Почему оно так брякнуло?

НИНА. Вот оно и брякнуло, что железные.

ЛЮДМИЛА. А?

НИНА. Бэ.

ЛЮДМИЛА. Не понимаю?

НИНА. Правильно, сынок. Вот последнее на церковь отдавай, последнее! Трусы последние сними и отдай на церковь!

ЛЮДМИЛА. Какие трусы?

НИНА. Ну, это я так, образно говорю. Всё отдай! Рубашку, имеется в виду, последнюю отдай! Господь поможет! Господь не оставит! Господь спасет! Мне помогал! И тебе поможет!

ЛЮДМИЛА. Чего?

Ольга выносит и расставляет на столы тарелки. На тарелках бифштекс с яйцом и картофельное пюре.

НИНА. Вот выпью и спою мою любимую песню! (Поет).

«Очень тихо жила Коломбина!

Очень тихо, спокойно жила!

До 17 лет не любила!

А потом себе Джима нашла!» …

ЛЕОНИД. Мама, кончайте свою филармонию. Не надо. И так тошно.

НИНА. Да я немножко!

ЛЕОНИД. Ну, не надо, прошу!

ЛЮДМИЛА. Сегодня ансамбля не будет. Сегодня будем петь под караоке. Мы с дочкой очень любим петь караоке. Папа на работу, а мы сядем и поем. Не хуже артистов мы можем спеть. И платить никому не надо. Правда, Наташечка?

НАТАЛЬЯ. Правда.

ЛЮДМИЛА. Споем?

НАТАЛЬЯ. Споем.

НИНА. Дальше вот не помню. А конец – помню. Жалостный. (Поет громко).

«Рядом с нею лежала записка!

В ней записано несколько строк!

«Джим, прощай, за измену прощаю!

Любя тебя, я нажала курок! …»

Плачет. Молчание.

ЛЕОНИД. Вы каждый раз, мама, как напьетесь, эту песню поете постоянно. И меня научили.

НИНА. Научили. Научила, да. Да толку-то? Не поешь эту песню! Ну, вы эту песню сейчас не поёте. Вы другое поете. (Поет). «Новые песни придумала жизнь! Не надо, ребята, о песне тужить! Не надо, не надо, не надо, не на!!! Гренада, Гренада, Гренада моя!». Ух, какая песня! Раз пою про Коломбину, то значит – напилась. Имею право. Сына выдаю, то есть – женю. Плохому, сынок, не научила! Эх, а надо было!

ЛЮДМИЛА (Наталье). Положи салфетку, а то накапаешь на платье.

НИНА. А пою я эту песню, сынок, потому, что она со смыслом. Потому что она – как мечта. А мечта никогда не сбывается, сынок. Мечта – это то, чего никогда не будет. Мечта это что-то чистое и светлое. А чистого и светлого сейчас нет. Одне блядёшки. А блядёшки – они не стреляются.

ЛЕОНИД. Не материтесь, мама.

НИНА. А это литературное. Знаешь, почему они не стреляются? Потому что у них чуйки нету. Чувства, значит! Отсутствует у них полностью носопырка нюхательная под названием «чуйка»! Ну, ничего они не чувствуют и всё!

ЛЕОНИД. Да ладно вам … Напились уже, мама …

ЛЮДМИЛА. Мы очень любим караоке. И даже папу иногда заставляем с нами петь. Каждый вечер поем. Даже соседи начинают стучать в стенки. У нас элитный дом, шуметь можно только до десяти, не как у вас.

НИНА. Правда? Элитный?

ЛЮДМИЛА. Конечно.

НИНА. Сынок, видишь, с кем мы породались? С элитными. А у нас – зоопарк! «Коза». «Хорек». «Сорока». «Монголка». «Мореман». «Мужик Цыган Костюке». «Хрыстя». «Чеченка». «Крыса». «Кариха». «Балда». Ну и «Косулбай». (Плачет).

ЛЮДМИЛА. Мы, бывает, так увлекаемся, что практически не замечаем времени. Пролетает. А уже ночь. А мы поем и поем. А начали рано вечером. Да, Наташечка?

НАТАША. Да, мама. Поём.

НИНА. Ешь, сынок, ешь, не слушай её … Всё равно будем петь наше, наше будем петь, наше, наше …

Дверь открылась, ввалилась куча народу полупьяного, все стали петь и плясать.

Леня сидит, смотрит на них, слезы кулаком вытирает.

Темнота

Занавес

Конец первой пьесы

Вторая пьеса

СКРИПКА

Действующие лица:

Ольга, буфетчица, 50 лет

Симона, ее дочь, 25 лет

Ульяна, городская сумасшедшая

Коля, инвалид

Какие-то черные люди

То же придорожное кафе, осень, бабье лето.

Всё то же предместье, тот же выезд из города. Тот же город под горкой, а тут, на горе, совсем рядом с городом – стоит всё то же придорожное кафе под названием «У семи братьев». Ничего не изменилось. Ну, разве что, мух прибавилось на клейких лентах.

С той свадьбы, может, месяц прошел, может год, а может - один день.

И столы теперь стоят не буквой «П», а раздельно, по всему залу. У каждого стола по четыре стула. Восемь столов, тридцать два стула.

На столах цветные пластмассовые китайские клеенки, приборы: соль, перец, зубочистки, к ним – мелко нарезанные (из экономии) треугольниками салфетки.

За крайним столом, у двери у самой, сидит Коля, инвалид без возраста, сидит, шумно чавкая, что-то ест из одноразовой посуды. Он в грязной запыленной одежде, в старых рваных ботинках, скукожился, почти лег на стол и ест.

За столом у прилавка сидит ОЛЬГА, буфетчица. Она всё также в белом халате, в высокой белой шапке-коконе на голове. Напротив нее сидит СИМОНА, ее дочь.

Симона в белом плаще, перевязанном на талии поясом со стразами. Видно, что Симона только что с улицы, ее мокрый зонтик стоит на полу, сушится. Еще рядом со столом ее дорожная сумка с вещами.

Симона ест беляш, придерживая его двумя пальчиками, пьет из белого пластмассового стаканчика кофе «Три в одном». Она всё время плачет, берет треугольные салфетки, вытирает слезы и сморкается в них, бросает на стол, а Ольга их собирает, комкает в руках. У Симоны кудри - «химия».

За окном идет сильный дождь, ветер тоже сильный. Ветер срывает с берез последние желтые листья.

СИМОНА (шумно сморкаясь). Мама, не говори «нет»! Это ты, только ты, одна только ты, мама, виновата!

ОЛЬГА. Это надолго у тебя?

СИМОНА. Что?

ОЛЬГА. «Химия» на голове?

СИМОНА. На полгода.

ОЛЬГА. Зачем ты ее сделала?

СИМОНА. Зачем я ее сделала?

ОЛЬГА. Ну да. Ты стала похожа на Аллу Пугачеву.

СИМОНА. Мама, не переводи разговор на другое. Я говорю: это только твоя вина. Исключительно твоя!

ОЛЬГА. А я тут при чем, доча?

СИМОНА. У меня с детства у тебя тут, в кафе в твоем, пропадает аппетит. Там на кухне всегда-всегда стоит этот чертов оловянный бак с мясом. А на нем написано «Витя». И я думаю, что это наш сосед дядя Витя. А тут в зало всё время стоит эта коробка с надписью «Чистые ложки», а в ней лежат вилки, а я всё время думаю, что это не красная краска, а что это кровью чьей-то написано.

ОЛЬГА. А там лежит хлеб. У нас давно уже нету многоразовой посуды. Тут теперь только одноразовая вся. И что?

СИМОНА. Мама!

ОЛЬГА. Что?

СИМОНА. Нельзя это закрасить? И написать «Хлеб»? Синим цветом? Или каким-нибудь желтым, как хлеб?

ОЛЬГА. Я ничего не понимаю. Хлеб желтый бывает, что ли?

СИМОНА. Я не могу этот беляш доесть! Пропадает аппетит! Вы чем это пишете? Кровью каких-то животных, которых тут едите?

ОЛЬГА. Я ничего не понимаю.

СИМОНА. Это ты виновата, мама, ты, ты, не опирайся!

ОЛЬГА. Конечно, я. Что родила тебя.

СИМОНА. Мама, не начинай! Конечно, ты! Ты приходишь с работы, ложишься на диван, смотришь подряд сутками все передачи по телевизору, все сериалы, всю эту чушь, а потом даешь такие советы вот, как ты мне тогда дала!

ОЛЬГА. Чего я тебе дала?

СИМОНА. Совет!

ОЛЬГА. Какой?

СИМОНА. Из сериала!

ОЛЬГА. Да при чем тут я в твоих делах, доча? Ты как два года назад уехала, так я тебя и видела только по телефону. В смысле – созванивались, и всё.

СИМОНА. Правильно. Я сама себе судьбу устроила. Такого мужа отхватить, да еще в Москве! Это не шутка!

ОЛЬГА. Он старый, он папик, говорила сама.

СИМОНА. И что? Знаешь, какой богатый? И у него детей нет, точнее - не было ни от одного брака, а он три раза был женат, а вот я ему родила наследника его бизнеса!

ОЛЬГА. Да. Родила наследника.

СИМОНА. Не иронизируй, мама! Родила. Спасибо тебе. Это ты виновата!

ОЛЬГА. Да в чем я виновата? Я между вами лежала, что ли, чтобы ты такое родила?

СИМОНА. Ты мне тогда год назад сказала по телефону: «Доченька, Симоночка, я видела по телевизору экстрасенса, он в Москве живет, он сказал, что лечит от бесплодия, снимает венец безбрачия, присушивает и отсушивает!». Ну, мне только первое надо было, а второе и третье - нет совсем. У меня же все в порядке с женитьбой, я нашла себе суженного и ряженного. Вот так.

ОЛЬГА. Да не помню я, чтоб я такое говорила. А он что, тоже чёрный?

СИМОНА. Кто?

ОЛЬГА. Экстрасекс или экстрасенс этот твой?

СИМОНА. С чего ты взяла?

ОЛЬГА. Ну, так просто.

СИМОНА. Ты же его видела по телевизору!

ОЛЬГА. Да то ли я помню? Я вообще не помню ничего, голова дырявая, вылетает всё, а ты меня такое спрашиваешь!

СИМОНА. Ты же мне его рекомендовала, ты же видела его по телевизору!

ОЛЬГА. Да я с ним знакомая, что ли? Ты жаловалась, что забеременеть не можешь, вот я тебя и успокоила, сказала, что есть там у вас в Москве такой вот, который привораживает! Так, наверно, было? Дак черный он?

СИМОНА. Экстрасенс?

ОЛЬГА. Экстрасенс, ну да!

СИМОНА. Нет, желтый!

ОЛЬГА. Почему?

СИМОНА. Он какой-то тувинец, потомственный шаман из Улан-Удэ или из Улан-Батора! Или из еще какого-то там Улан! Откуда-то оттуда, с Алтайских гор, короче!

ОЛЬГА. Ну?

СИМОНА. Вот тебе и ну!