Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
отечка.docx
Скачиваний:
5
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
103 Кб
Скачать
☆

2. Иисус Христос как символ лирики а.Блока

Важные жизненные вехи А. А. Блока нашли органичное отражение в его творчестве: едва ли не все ключевые моменты блоковской биографии можно проиллюстрировать поэтическими строками. Вообще в его поэтике четко прослеживается путь духовных перипетий художника: непрестанные сомнения, но главное, - неизменное стремление постичь божественную сущность. Этим отчасти обусловлено обращение лирического героя к библейским сюжетам, использование церковной лексики, размышления о месте человека в мире и его нравственных ориентирах. В стихотворении "Ты уходишь от земной юдоли…", 1901 поэт совершенно определенно и как бы программно заявляет: "Предо мною - грань богопознанья…", как бы намечая свой поэтический путь. И поэтому вовсе не случайно, что путеводной для лирики А. А. Блока на протяжении всей жизни становится фигура Спасителя мира - Иисуса Христа. Он для А. Блока является и центральным библейским персонажем.

Такого рода откровения прослеживаются уже в ранней лирике А. Блока, где параллельно начинает свое развитие культ Прекрасной Дамы. Молитвенные гимны к возлюбленной соединены с мотивами богоискательства. Размышляя о Боге, поэт то отказывается от Него, то не мыслит своего существования без Божественного участия. Поиски и сомнения отныне никогда не покинут лирического героя-Богоискателя.

Отличительной, можно даже сказать чисто "блоковской", чертой такого рода является "ночная аура" его лирики. Возможно, она как раз и иллюстрирует его извечную духовную нестойкость, заложенную в нем изначально опасность "метафизических" подмен. Исследователи всегда замечали зыбкие, почти неуловимые переходы от дневного к ночному, от белого к черному в поэме "Двенадцать", однако это характерная особенность всей лирики Блока и отнюдь не определяет смысл только лишь последней его поэмы. Весь Блок - такой, от начала и до конца. Ночь и ее вариативные атрибуты: смутность, туманность, дымность и уж совсем "материальное" - шум городской суеты, кабаки, рестораны - все это до последних дней сопровождало поэта в его страстном поиске божественного идеала, и поиск этот отнюдь не был спокойным и мудрым. Напротив, всегда в нем ощущался какой-то безудержный и нервический надрыв.

Раннюю лирику Блока можно было бы назвать просто страстной, безудержно красивой и даже сексуальной (если это вообще допустимо), если бы не одна пугающая деталь - крепкий молитвенный пласт, грозящий смешением несовместимого. Уже в лирике 1898 - 1900 годов заметна тенденция, которая будет продолжена в цикле "Стихи о Прекрасной Даме" - постижение Бога с помощью возлюбленной, хотя и в то же время возвышенной и недоступной. Однако Прекрасная Дама одновременно многолика: она оборачиваемся то "Девой, Зарей, Купиной", то "Женой, облеченной в солнце" - и всякий раз она совершенна. Поэт молитвенно обращается к ней и, что очень тревожно, использует при этом язык церковных песнопений. В Прекрасной Даме налицо все атрибуты божественности: она непостижима, всемогуща, бессмертна. Смысл жизни видится лирическому герою в беззаветном служении своей возлюбленной, ставшей воплощением "Владычицы Вселенной". Образ ее настолько величественен, что в сознании поэта он порою затмевает самого Бога ("Душа моя тиха. В натянутых струнах...", 1898. В то же время лирический герой сознает, что жизнь без веры в истинного Бога неполноценна - и с этими раздумьями он снова обращается к любимой ("Без веры в бога, без участья...", 1898, "Ты прошла голубыми путями...", 1901).

Прекрасная Дама приобщает поэта к непостижимым тайнам. В облике ее причудливо трансформирован священный, непостижимый лик Иисуса - и, видимо, именно отсюда столь свойственные блоковскому Христу черты женственности. Христа он постигает именно с помощью своей "Девы, Зари, Купины". Возвышенный и недоступный облик действительно видится поэту в ее чертах: "Я в лучах твоей туманности / Понял юного Христа", 1902. Веление души "искать в высоких небесах Христа" реализуется в значительном числе стихотворений, отражающих все сложности блоковского поиска, его сомнения и утверждение Христа как высокого нравственного ориентира. Блок то объясняет выбор одного их самых сложных творческих мотивов ("Сомкни уста, твои голос полн…", 1899), то варьирует библейский сюжет о рождении Христа ("Был вечер поздний и багровый", 1902, "Кто плачет здесь? На мирные ступени...", 1902), то представляет размышления о жизни и смерти, о счастье и здоровье души, о добре и зле, о прошлом, настоящем и будущем ("Мы все уйдем за грань могил...", 1900). Поэт, очевидно, не видит возможности возвращения людей ко Христу - и это является источником формирования его пессимистического мировидения.

Показательно, что человек для Блока - существо, не способное противостоять мировому злу. Он для этого слишком слаб. Следует признать, что такой взгляд на человека уводит от Православия. Это обнаруживается не только через своеобразное, все более очеловеченное восприятие Блоком Христа, но и через его восприятие личности, и не просто личности, а - поэта.

Пытаясь обрести веру, ища защиты у Господа, поэт часто молитвенно обращается к нему, однако в этой молитве слышны опасные нотки недопустимой страстности, и в том числе это обстоятельство дает основание рассуждать о некоторых "сектантских" пристрастиях этого писателя.

Вместе с тем столь же часто в лирике Александра Блока звучат идеи богоборчества, как, например, в стихотворении "Напрасно я боролся с богом...", 1900 (1914). Лирический герой стихотворения "Люблю высокие соборы...", 1902, в котором выражено стремление к возвышенному, возлагает надежды на Христа. Художественный прием параллелизма усиливает отражение истинной сути души человеческой. Лицемерие, двуличие, подобно эпидемии, передается окружающим и весь мир становится фальшивым. Всякий ложный жест наталкивается на столь же ложный ответ. Перед ликом Бога, в храме это не допустимо. Фигура Христа в данном случае становится мерилом истины, не приемлющим обмана. Поэт способен более тонко ощутить подобное воздействие. Для лирики А. Блока этого периода характерно стремление не только воплотить, но и постичь, осмыслить облик Иисуса Христа. Его Христос в эти годы многолик. Тема стихийного начала, столь близкая лирике А. А. Блока, ярко прослеживается в цикле "Пузыри земли". Появление подобных мотивов вызвано теми поисками и сомнениями, которые повлекла за собой революция 1905 года. На данном этапе творческого пути меняется характер переживаний поэта, и его лирика переполняется безудержными чувствами, жаждой жизни, восторгом перед ее проявлениями.

Фигура Христа возникает в лирике А. Блока с разной периодичностью. Так, она присутствует в знаменательных стихотворениях 1907 года, появление которых органически предваряется циклом "Снежная маска". Здесь уже нет молитвенно-созерцательных мотивов "Стихов о Прекрасной Даме". Божественный облик возлюбленной "преображается" - она становится все более земной, естественной. На смену покорным молениям божественной Прекрасной Даме приходят любовные гимны живой реальной женщине.

Стихотворения "Снежной маски", написанные А. Блоком на одном дыхании (3 - 13 января 1907 года), наиболее органично воспринимаются именно в виде цикла, так как представляют собой звенья одной цепи, непрерывный поток авторского сознания. При чтении "Снежной маски" появляется чувство, что крест, распятье, а затем и Христос - вехи единого потока мироощущения, уносящего в глубину авторских переживаний. Изображение креста и распятья как бы настраивает восприятие на появление фигуры Спасителя, которая через несколько месяцев после создания "Снежной маски" закономерно появляется в стихотворении "Ты отошла, и я в пустыне...", 1907. "Богоискательство" Блока, которое, вне сомнения, существовало на разных этапах его творческого пути, имело какие-то слишком внешние, не вполне конкретные очертания. Правомерно предположить, что оно было связано с поиском поэтического идеала. Мир воспринимается как явление хаотичное, запутанное, неорганизованное, случайное и фатальное. И вполне закономерно, что само высшее начало - Христос - почти всегда представлен у Блока трансформированным, с явно выраженными "авторскими" чертами.

Что же касается боле крупных произведений поэта, то можно для примера рассмотреть поэму "Двенадцать", которая "пронизана" символикой.

Поэму Блока "Двенадцать" долгое время считали произведением, посвященным исключительно Октябрьской революции, не воспринимая того, что скрыто за символами, не придавая значения тем вопросам, которые были затронуты в нем автором. Многие писатели, как российские, так и зарубежные, использовали символы, вкладывая с их помощью глубокий смысл в самые обычные, казалось бы, ничего не значащие сцены. Так, у Фета цветок -- это женщина, птица -- душа, а круг -- иной мир, зная эти тонкости, лирику поэта начинаешь понимать совсем по-другому. Так же как Брюсов, Соловьев, Белый и другие представители литературного направления под названием "символизм", Александр Александрович Блок употребляет в своем произведении много символов: это и имена, и числа, и цвета, и погода.

В первой главе поэмы "Двенадцать" сразу же бросается в глаза следующий контраст: черный вечер и белый снег. Скорее всего, это не просто наиболее выразительные определения, которые автор решил использовать, а значит, подобное противопоставление имеет определенный смысл. Два противоположных цвета могут означать только раскол, разделение.

Дальше снова упоминаются эти прилагательные: черное небо, черная злоба, белые розы; и вдруг появляется красная гвардия и красный флаг. Они цвета крови. Получается, что при столкновении произойдет кровопролитие, а оно уже совсем близко -- над миром поднимается ветер революции.

Мотив бури важен не только в понимании настроений людей, он позволяет еще рассматривать христианскую тематику как сознательное искажение Библии. Двенадцать человек -- двенадцать апостолов, среди их Андрюха и Петруха, а кругом огни, как в преисподней, люди же, символизирующие последователей Христа, больше похожи на каторжников, к тому же они свободны от веры в Бога. А впереди сквозь вьюгу идет "Иисус Христос", держа в руках кровавый флаг. Но его имя написано неправильно, а пурга, по Пушкину, -- свадьба ведьмы или же похороны домового. Так что, по-видимому, это вовсе не сын Божий, принявший смерть за грехи человеческие, а сам дьявол, который ведет за собой апостолов. Люди знают, что где-то рядом находится лютый враг, но они не видят беса, которому пущенные вслепую пули не могут причинить никакого вреда. А позади людей ковыляет пес -- земное обличье черта, в таком виде Мефистофель явился Фаусту у Гете. Голодный волк следит за тем, чтобы апостолы двигались в нужном направлении и не вышли из царства мертвых. Таким образом, революцию и ее вершителей благословляет вовсе не Бог, а сатана.

В поэме важна также символика имен. Героиня "Двенадцати", Катька, появляется на сцене во второй главе, чтобы погибнуть в шестой вместе со святой Русью от рук неверующих. Как ни странно, Блок дает той, что пала так низко, что даже каторжники презирают ее, такое светлое имя: Катерина значит чистая. Но так и должно быть, ведь она символизирует Россию, она самый положительный персонаж поэмы "Двенадцать". Так же как Катерина из "Грозы" Островского или Маслова из "Воскресения" Толстого, Катька впадает в грех, но она все-таки остается святой, как наша Русь, ввергнутая в кровавое сражение между прошлым и будущим. Еще Катьку можно рассматривать как Коломбину, тогда Петруха превращается в Пьеро, а все происходящее в Петрограде начинает напоминать кукольную комедию в балаганчике. Тогда становятся понятными неуклюжие движения игрушек, которых дергают за ниточки невидимые руки. Частушки в третьей главе и раешный стих в четвертой лишь усиливают это впечатление.

А патруль продолжает обход, и всюду ему слышатся раскаты грома, предупреждающие о приближении Грозы. И лишь один Петька чувствует неладное, его печалит смерть Катьки, пугает разыгравшаяся стихия. Но товарищи "Пьеро" идут и идут вперед, стремясь отделаться от старого мира. Подходит время двенадцатой главы, она самая сложная. Ею заканчивается поэма, но вопросы, поставленные автором, остаются без ответа. Кто эти двенадцать? Куда они идут? И почему впереди всех этот странный "Иисус Христос" в белом венце из роз и с красным флагом? Блок позволяет читателям самим разобраться в этом, а в заключительной части он собирает вместе все самое важное и помогает нам проникнуть взглядом сквозь вьюгу и мглу, чтобы мы поняли Тайну.

Таким образом, становится понятно, что литературная символика способна тонко выразить симпатию к герою или личный взгляд на что-то важное. Блок использует ее во всей полноте, делая ссылки на произведения других писателей или оперируя понятными без всяких пояснений образами, такими, как цвет, стихия ветра. Поэма "Двенадцать" полна загадок и откровений, она заставляет задумываться над каждым словом, каждым знаком с целью правильно расшифровать его. Это произведение хорошо иллюстрирует творчество Александра Блока, по праву занимающего свое место в ряду знаменитых символистов.

9. Петр Алексеевич Маракулин сослуживцев своих весельем и беззаботностью заражал. Сам — узкогрудый, усы ниточкою, лет уже тридцати, но чувствовал себя чуть ли не двенадцатилетним. Славился Маракулин почерком, отчёты выводил букву за буквой: строчит ровно, точно бисером нижет, и не раз перепишет, зато после — хоть на выставку неси. И знал Маракулин радость: бежит другой раз поутру на службу, и вдруг переполнит грудь и станет необыкновенно.

Враз все переменилось. Ждал к Пасхе Маракулин повышения и награду — а вместо того его со службы выгнали. Пять лет заведовал Петр Алексеевич талонными книжками, и все было в исправности, а затеяли директора перед праздником проверять — что-то не сходится. Говорили потом — кассир, приятель Маракулина, «подчислил». Пытался доказать Петр Алексеевич, что какая-то тут ошибка, — не слушали. И понял тогда Маракулин: «Человек человеку бревно».

Прогулял лето без дела, позаложил вещи, пораспродал, сам пообдергался. И с квартиры пришлось съехать. Поселился Петр Алексеевич в Бурковом доме, напротив Обуховской больницы, где бродят люди в больничных халатах и мелькает красный крест белых сестёр, С парадного конца дома живут богатые: и хозяин Бурков, бывший губернатор, и присяжный поверенный, и доктор медицины, и генеральша Холмогорова — «вошь», процентов одних ей до смерти хватит. С чёрного — квартиры маленькие. Тут и сапожники, и портные, пекаря, банщики, парикмахеры и кого ещё только нет. Здесь и квартира хозяйки Маракулина, Адонии Ивойловны. Она — вдова, богатая, любит блаженных и юродивых. Летом на богомолье уезжает, оставляя квартиру на Акумовну, кухарку. По двору любят Акумовну: Акумовна на том свете была, ходила по мукам — божественная! Из дома она — почти никуда, и все хочется ей на воздух.

Соседи у Маракулина — братья Дамаскины: Василий Александрович, клоун, и Сергей Александрович, что в театре танцует, ходит — земли не касается. А ещё ближе — две Веры. Вера Николаевна Кликачева, с Надеждинских курсов, бледненькая, тоненькая, массажем зарабатывает, хочет на аттестат зрелости готовиться, чтобы поступить в медицинский институт, а учиться трудно до слез, и ночью воет Вера, словно петлёй сдавленная. Верочка, Вера Ивановна Вехорева, — ученица Театрального училища. Верочка нравилась Маракулину. Танцевала хорошо, читала с голосом. Но поражала её заносчивость, говорила, что она великая актриса, кричала: «Я покажу, кто я, всему миру». И чувствовал Маракулин, это она заводчику Вакуеву показать хочет: содержал год, а надоела — отправил в Петербург, учиться на тридцать рублей в месяц. Ночью билась Верочка головой о стену. И Маракулин слушал в исступлении и всякую «вошь» проклинал.

На лето все разъехались, а осенью — не вернулась Верочка. После видели её на бульваре, с разными мужчинами. На её месте поселилась Анна Степановна, учительница гимназии, — мужем обобранная, обиженная, брошенная. Осенью туго всем пришлось. Клоун Василий Александрович упал с трапеции, ноги повредил, Анне Степановне жалованье оттягивали, у Маракулина — работа кончилась. И вдруг — вызов ему из Москвы, от Павла Плотникова. Сам-то Маракулин московский. Ехал — вспоминал.

В те далёкие годы Петр много возился с Пашей, и Плотников его слушался как старшего. И позже, когда взрослый Плотников пил и готов был выкинуть все что угодно, только Петр Алексеевич мог унять безудержного приятеля. Подумал Маракулин и о матери, Евгении Александровне: на могилу надо сходить. Вспомнил её в гробу, — ему было тогда десять лет, виден был её крест на восковом лбу из-под белого венчика.

Отец Жени служил фабричным доктором у отца Плотникова, часто брал её с собою. Насмотрелась Женя на фабричную жизнь, душа переболела. Взялась помогать молодому технику Цыганову, что для фабричных чтения устраивал, книжки подбирала. Раз, когда все сделала, заторопилась домой. Да Цыганов вдруг бросился на неё и повалил на пол. Дома ничего не сказала, ужас и стыд мучили. Себя во всем винила: Цыганов «просто ослеп». И всякий раз, когда приходила к нему помочь, — повторялся тот вечер. И молила его пощадить, не трогать, но он не хотел слышать. Через год исчез Цыганов с фабрики, вздохнула было Женя, да тут точь-в-точь произошло то же самое и в другой раз, только с братом её, юнкером. И его молила, но и он не хотел слышать. А когда через год брат из Москвы уехал — молодой доктор, помощник отца, заменил брата. И три года она молчала. И себя винила. Отец, глядя на неё, тревожился: не переутомилась ли? Уговорил поехать в деревню. И там в Большой пост на Страстной неделе во вторник ушла она в лес и молилась три дня и три ночи со всею жгучестью ужаса, стыда и муки. А в Великую пятницу появилась в церкви, совсем нагая, с бритвою в руке. И когда понесли плащаницу, стала себя резать, полагая кресты на лбу, на плечах, на руках, на груди. И кровь её лилась на плащаницу.

С год пролежала в больнице, чуть заметный шрамик остался на лбу, да и то под волосами не видно. И когда знакомый отца, бухгалтер Маракулин Алексей Иванович, объяснился ей — решилась, рассказала все без утайки. Он слушал кротко и плакал, — любил её. А сын помнил лишь: мать была странная.

Всю ночь не заснул Маракулин, лишь раз забылся на минуту, и приснился ему сон, будто Плотников уговаривает: лучше жить без головы, и режет ему шею бритвой. А приехал — горячка у Плотникова: «головы нет, рот на спине, и глаза на плечах. Он — улей». А не то — король заполярного государства, управляет всем земным шаром, хочет — влево вращает, хочет — вправо, то остановит, то пустит. Вдруг — после месячного запоя — узнал Плотников Маракулина: «Петруша, хвост-прохвост...» — и, шатнувшись к дивану, завалился спать на двое суток. А мать — плачет и благодарит: «Исцелил его, батюшка!»

Когда очнулся Павел, потащил Маракулина в трактир, там за столиком признался: «Я в тебя, Петруша, как в Бога верую, не заладится в делах — имя твоё назову, — смотришь, опять все по-старому». И таскал за собой, потом — на вокзал проводил. Уже в вагоне вспомнил Маракулин: так и не успел на могиле матери побывать. И какая-то тоска хлынула на него...

Невесело квартиранты встретили Пасху. Василий Александрович выписался из больницы, ходил с трудом, будто без пяток. Вере Николаевне не до аттестата — доктор посоветовал куда-то в Абастуман отправляться: с лёгкими неладно. Анна Степановна с ног валилась, ждала увольнения и все улыбалась своею больной страшной улыбкой. И когда Сергей Александрович с театром условие заключил о поездке за границу, других стад звать: «Россия задыхается среди всяких Бурковых. Всем за границу надо, хоть на неделю». — «А на какие мы деньги поедем?» — улыбалась Анна Степановна. «Я достану денег, — сказал Маракулин, вспомнив о Плотникове, — тысячу рублей достану!» И все поверили. И головы закружились. Там, в Париже, найдут они все себе место на земле, работу, аттестат зрелости, потерянную радость. «Верочку бы отыскать», — схватился вдруг Маракулин: сделается она в Париже великою актрисой, и мир сойдёт на неё.

По вечерам Акумовна гадала, и выходила всем большая перемена. «А не взять ли нам и Акумовну?» — подмигивал Сергей Александрович. «Что ж, и поеду, воздухом подышу!»

И пришёл наконец ответ от Плотникова: через банк перевёл Маракулину двадцать пять рублей. И уехал Сергей Александрович с театром за границу, а Веру Николаевну и Анну Степановну уговорил поселиться с Василием Александровичем в Финляндии, в Тур-Киля, — за ним уход нужен. С утра до вечера ходил Маракулин по Петербургу из конца в конец, как мышь в мышеловке. И ночью приснилась ему курносая, зубатая, голая: «В субботу, — стучит зубами, смеётся, — мать будет в белом!» В тоске смертельной проснулся Маракулин. Была пятница. И поледенел весь от мысли: срок ему — суббота. И не хотел верить сну, и верил, и, веря, сам себя приговаривал к смерти. И почувствовал Маракулин, что не вынесет, не дождётся субботы, и в тоске смертельной с утра, бродя по улицам, только и ждал ночи: увидать Верочку, все рассказать ей и проститься. Беда его водила, метала с улицы на улицу, путала, — это судьба, от которой не уйти. И ночь мотался — пытался Верочку отыскать. И суббота наступила и уж подходила к концу, час близился. И пошёл Маракулин к себе: может, сон иное значит, что ж у Акумовны он не спросил?

Долго звонил и вошёл уж с чёрного хода. Дверь в кухню оказалась незапертой. Акумовна сидела в белом платке. «Мать будет в белом!» — вспомнил Маракулин и застонал.

Вскочила Акумовна и рассказала, как полезла утром на чердак, белье там висело, да кто-то и запер. Вылезла на крышу, чуть не соскользнула, кричать пытается — голоса нет. Хотела уж по жёлобу спускаться, да дворник увидел: «Не лазь, — кричит, — отопру!»

Маракулин своё рассказал. «Что этот сон означает, Акумовна?» Молчит старуха. Часы на кухне захрипели, отстукали двенадцать часов. «Акумовна? — спросил Маракулин. — Воскресенье настало?» — «Воскресенье, спите спокойно». И, выждав, пока Акумовна угомонится, взял Маракулин подушку и, как делают летние бурковские жильцы, положив её на подоконник, перевесился на волю. И вдруг увидел на мусоре и кирпичах вдоль шкапчиков-ларьков зелёные берёзки, почувствовал, как медленно подступает, накатывается прежняя его потерянная радость. И, не удержавшись, с подушкой полетел с подоконника вниз. «Времена созрели, — услышал он как со дна колодца, — наказание близко. Лежи, болотная голова». Маракулин лежал в крови с разбитым черепом на Бурковом дворе.