Легенда о духе горы.

Дух горы является путникам поздней ночью. Эта легенда о белом лебеде - птице счастья Хумай, которую может увидеть далеко не каждый.

…Солнце еще не успело позолотить гольцовые осыпи главной вершины, как из юрты Тукляс бабая вышли два егета. Сладко позевывая и потягиваясь, поеживаясь от утренней прохлады, они подошли к развесистой березе, под которой, понурив головы, дремали их кони - тулпары. Кони тотчас, как бы приветствуя, принялись ощупывать теплыми, мягкими губами руки своих хозяев и тереться головами об их плечи. Приласкав коней и дав им по куску пресной лепешки, егеты Хаубан и Тюляк принялись изучать на четко видимых, близких склонах горы Иремель наиболее удобные тропинки подъема. Прошло уже более десяти лет, как они вдвоем, тайно, без разрешения старших поднимались на эту таинственную гору по священной тропе.

Сколько разных событий прошло за это время!

Прежде всего, они сами повзрослели и возмужали на целых десять лет.

За это время произошло много серьезных и важных событий в жизни их народа. Одно из них надолго взбудоражило все окрестные аулы и кочевки. Сердца всех башкир их рода обожгла разнесшаяся новость о гибели в казахской неволе всеми уважаемого аксакала Исмаила.

Не забыли еще башкиры Исмаила, который не так давно жил по соседству с ними на берегу озера Узункуль. Был он знатным аксакалом на всю округу. Но огромную известность он приобрел своим внезапным уходом из родных мест к враждующим с башкирами казахам.

Это был не простой уход, это был протест, выражение несогласия с решением своего народа, И вот обжигающая весть о расплате за ошибку...

...Башкирский народ, измученный непрерывными и длительными изнуряющими всех войнами сначала с ногайцами, затем с вытеснившими их калмыками и, наконец, с появившимися казахами, решил обратиться к русскому царю за помощью и защитой. Мудрейшие аксакалы, баи и старшины приняли решение присоединиться к России, просить у нее защиты от частых и разорительных набегов казахских ханов.

Аксакал Исмаил был против присоединения. Не согласился с решением мудрейших. Отказался им подчиниться, и вынужден был уйти с родных мест. Забрал всю свою семью, весь свой скот и ушел к казахам просить у них защиты. Рассчитывал, что соседний казахский хан встретит его с распростертыми объятиями.

Но хан Кусембий все решил по-другому. Он был рад легкой наживе: отобрал у Исмаила все его богатство - скот, жену, молодых и любимых дочерей, красавицу-невестку - жену сына Даута. Самого Исмаила жестоко пытал и потом с позором лишил жизни. Красавицу жену Даута взял себе в гарем. Жену Исмаила определил невольницей - служанкой при себе, а Даута рабом-пастухом.

Много лет Даут томился в плену в пастухах у Кусембия. Много раз пытался бежать. Каждый раз его ловили и, жестоко избив, снова определяли в пастухи. И вот совсем недавно, улучив подходящий момент, выкрав из табуна Кусембия лучшего его жеребца Караайгыра, Даут на этом тулпаре сумел уйти от погони и прискакал в родные места.

Только сейчас народ узнал о гибели Исмаила и о несчастной судьбе его семьи. Зашумел народ, невольно прощая Исмаилу его ошибки. Особенно заволновались молодые башкиры-егеты, возмущенные жестокостью и несправедливостью хана Кусембия.

Спешно собрал батыр Кубаляк большой конный отряд егетов. Попали в этот отряд и наши джигиты Хаубан и Тюляк. Решили башкиры наказать хана Кусембия. Хорошо подготовившись, с наступлением вечерней темноты тайно перебрались через пограничную реку Яик - на левый берег - и ночью, отрогами и балками, березовыми перелесками с помощью Даута добрались до богатого яйляу Кусембия. На рассвете, когда крепче всего спится, налетели конники батыра Кубаляка на кибитки хана Кусембия. Волосяными арканами крепко связали самого хана, его сыновей и всех из его семьи. Забрали все ценное в кибитках и ханской юрте. Освободили ранее пленных башкир. Захватив ближайшие табуны лошадей, - совершив большую барымту, конники батыра Кубаляка вернулись на свои земли.

Наши же егеты больше всего рады были тому, что, когда вязали арканом Кусембия, Тюляк успел прихватить с собой вместе с ковром висевшую на нем на стене кремневку хана и две его арабские сабли.

Сейчас, выбирая взором путь подъема на Священную гору, Хаубан и Тюляк внутренне торжествовали - на этот раз оба были хорошо вооружены, оба имели кремневки. Хаубан уже давно обучил своего друга метко стрелять, когда у них была еще одна кремневка на двоих. На этот раз решили начать подъем на Иремель юга: обойти слева Иремельское озеро, перебраться через главную каменную реку, пройти глухой таежный еловый лес в самом узком месте. Затем между каменными гребнями, но зеленым травянистым полоскам подняться на перевал между главной вершиной и пасынком Иремели - Иремельским камнем.

Пока выбирали и обсуждали путь, солнце уже позолотило всю вершину горы, а от юрты Тукляс бабая потянуло ароматом вареной баранины. Еще вчера вечером они привезли в подарок святому человеку жирного барана. Надо было спешить с завтраком, захватив с собой побольше вареного мяса. И, еще раз выслушав наставления мудрого Тукляса, егеты отправились в путь.

Озеро с его топкими берегами обошли слева - стороной. Перешли широкую и мощную каменную реку в самом ее начале у берега озера, и сразу же попали в старый глухой таежный лес. На каждом шагу дорогу преграждали каменные валуны, обросшие мхом, поверх их «завалы» из стволов старых упавших деревьев. Меж валунами - непроходимая топь. Как ни трудно было идти, шли очень осторожно, по-охотничьи, бесшумно. Густые ели с низкими ветвями до самых корней совершенно лишили возможности что-либо видеть в десятке шагов от себя. Егеты уже начали волноваться, как вдруг, разнимая руками ветви руками впереди стоящей ели, они увидели совсем рядом, вернее, у себя под ногами темно-зеленую поверхность воды озера. Ель нависла над высоким, но обрывистым берегом озера. Оказывается, озеро здесь узким, кривым рукавом далеко вдается вглубь леса. Густая тень елового леса делает воду озера темно-зеленой. Только противоположный берег озерного залива ярко высвечен лучами утреннего солнца. Пораженные внезапной красотой озера, егеты невольно замерли на краю обрыва. Кажется, дышать перестали... И только начали приходить в себя, как их поразила новая внезапность. Справа от них из-за нависшей над водой ели тихо и спокойно выплыла чудо-лебедь. Так близко, что егеты каждое ее малое перышко на длинной красивой шее и крупную черную бусинку ее левого глаза. Птица казалась какой-то нереальной, сказочной. Нереальной потому, что продолжала плыть к ним и плыть так тихо и спокойно, что на воде не было ни одного круга, ни одной рябинки. Вода на озере гладкая, как зеркало, и прозрачная, как слеза. Даже через темную в тени воду на дне виден каждый камешек, каждая песчинка. И лебедь, легко наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, рассматривала через толщу воды что-то на дне, а сама, не шевелясь, тихонько плыла на егетов. Тюляк внезапно поймал себя на том, что он целится из ружья прямо в глаз лебедя и его палец уже готов плавно нажать на курок. Так же внезапно он вдруг почувствовал прилив жгучего стыда. Ему показалось, что птица с таким чисто человеческим укором и сожалением посмотрела ему не в глаза, а прямо в душу глянула и даже слегка осуждающе покачала головой. У Тюляка сердце сжалось от жалости, и руки моментально опустили ружье. Быстро взглянув на старшего товарища, Тюляк заметил, что и Хабун красный от прилива стыда, стоит, понурившись, с опущенной кремневкой. Замерев, егеты стояли в позе серьезно провинившихся людей.

Они сразу вспомнили старые заветы, что башкирам запрещается убивать лебедей и есть их мясо. Особенно строго запрещается убивать их на Иремельском озере, где они считаются священной птицей. А они это чуть не сделали. Лебедь тем временем спокойно и уверенно, словно зная, что ее не тронут, проплыла в десятке метров от егетов, не меняя направления. Только потом, слегка приподняв крылья и чуть пошевелив ими, круто развернулась и, прижимаясь ближе к солнечному берегу, медленно поплыла из залива обратно в озеро. Через несколько минут она скрылась за той же склонившейся над водой елью. Не сговариваясь, егеты опустились на землю там, где стояли.

Трясущиеся в коленках ноги больше не могли их держать. Глаза их продолжали неотступно смотреть за эту ель, где скрылась такая чудо птица. И лебедь появилась снова! Теперь уже егеты могли чем угодно поклясться, что она посмотрела на них уже не с укором, а ласково и дружелюбно - вся словно светилась, каким-то дружелюбием и особой приветливостью. Но как птица может выразить укор, осуждение, ласку, дружелюбие или приветливость?

Этого и сами егеты объяснить себе не могли. Однако были твердо уверены, что они поняли, почувствовали. Хорошо поняли! И чувство радости, чувство счастья заполнило их души, а лебедь легонько несколько раз качнула своей головой на изящно выгнутой шее и еще раз пристально заглянула им в глаза. Онемевшие, долго смотрели, как по зеркалу озера плавно двигалась лебедь, пока не скрылась в камышах противоположного берега. Только теперь наши егеты стряхнули, наконец, с себя оцепенение и начали оживленно обсуждать случившееся. Радости егетов не было конца! Они были уверены, что увидели птицу счастья - Хумай! Птицу счастья, о которой еще в детстве слышали рассказа у вечерних костров от старых аксакалов. Птицу счастья, о которой совсем недавно им рассказывал Тукляс бабай, а они сочли этот рассказ совсем нереальной, несбыточной мечтой. И вот, только что видели сами! Они не только видели птицу счастья Хумай! Но им даже показалось, что она с ними разговаривала выражением взгляда, они даже уверены, что она их и они ее хорошо поняли. Каждому хотелось убедить другого, что он видел, как она им «улыбнулась». Редко кому удается видеть птицу счастья Хумай. А вот Хаубан и Тюляк не только видели, но и разговаривали с ней! Теперь они, волнуясь и дополняя друг друга, начали в деталях вспоминать всю легенду о птице счастья, рассказанную им Тукляс бабаем.

Давно это было... Очень давно. Когда еще жил первый из первых батыров башкир Урал-Батыр. Долго и много он воевал за счастье башкирского народа с носителем зла Шульганом и его помощниками - дивами. Битвы возникали то тут, то там, но все - в горах Южного Урала, южнее горы Иремель. Много раз он побеждал зло и его носителей, но со временем оно снова и снова поднимало голову. В последней битве, одержав победу, Урал-Батыр загнал всех дивов в воды малого озера. Решив лишить их последнего убежища, выпил батыр всю воду в озере. Не знал батыр, что этим совершает ошибку - предопределяет себе смерть. Вместе с водой проникли дивы в желудок батыра и умертвили его. Умер Урал-Батыр. Охватило горе всех башкир. Похоронили батыра на «дороге Урала», т.е. на Урал-Тау, где Урал-Тау примыкает к Священной горе Иремель. Великое горе охватило башкирский народ. Однако не погибли башкиры. На их защиту, выполняя заветы своего отца, встали сыновья - молодые батыры. После похорон батыра его любимая первая жена, дочь Солнца - Хумай не захотела оставаться с людьми, так как не хотела доставаться в наследство, по тогдашнему закону, женой брату умершего мужа. В данном случае - женой Шайгану. Хумай хотела остаться верной своему умершему мужу батыру Уралу. Объявила она своему народу, что превращается в птицу - лебедь. Но лебеди тоже живут парами. Об этом всем хорошо известно. Поэтому Хумай объявила, что превращается в одинокую, вечно живущую лебедь. А так как Хумай не хотела далеко удаляться от своего башкирского народа, а напротив, хотела все время наблюдать за его жизнью, при случае помогать ему советом, подсказкой и приносить счастье, то решила она навечно поселиться на Иремельском озере. Каждой весной вместе с теплом возвращается только сюда. Как объявила Хумай своему народу, так и сделала. Тут же превратилась в одинокую лебедь и, простившись с народом, улетела в самые глухие места башкирской земли, в самое недоступное место - на Иремельское озеро. Чтобы народ не забывал ее, пообещала она при прощании показываться время от времени самым упорным, самым настойчивым и самым достойным людям и награждать их счастьем! Вот тогда, после похорон батыра Урала весь башкирский народ принял на себя клятву - оберегать лебедей. Не убивать их, не есть их мясо. Ведь лебеди - это люди, превратившиеся в лебедей. Вместе с собой Хумай превратила в лебедей и всех девушек своей свиты. Только с той разницей, что они превратились в обычных лебедей, а она в одинокую лебедь, оставшуюся жить вместе со своим народом на его земле. Поэтому башкиры много веков подряд не убивали лебедей и особо оберегали лебедь, живущую на Иремельском озере.

С тех пор прошло очень много лет. Много раз счастливчики встречались с лебедем на Иремельском озере.

Так случилось, что людям после этой встречи сопутствовало счастье. Вот и укрепилась в нарде вера, что Хумай - не просто одинокая лебедь, а птица, заботящаяся о счастье своего народа. Хумай - птица счастья!

Ну а что же случилось с нашими егетами? Хаубан и Тюляк, повстречав свою птицу счастья, окрыленные радостными надеждами, быстро двинулись в путь. Преодолев самый глухой и труднопроходимый участок леса, обойдя этот таинственный лесной залив озера, они оказались у подножия Иремельского камня. Впереди - круто уходящий в гору широкий травянистый склон с редким лиственным лесом. Сверху вниз по этому склону протянулись высокие скальные стены - гребни, как заборы. Эти гребни сплошь рассечены глубокими щелями. Лучшего места для охоты, кажется, и не придумаешь. Подсыпав свежего пороха на полки кремневок, Хаубан и Тюляк осторожно, почти бесшумно полезли вверх, прижимаясь к одной из каменных стен. По отвесным стенам скал, цепляясь корнями за щели в камнях, стояли могучие ели, скрывая собой гроты, ниши и целые провалы в скалах. За каждой елью, за каждым обломком скал открывался свой таинственный мир. Заглянув через одну очередную щель в каменной стене на другую - солнечную сторону ее, егеты даже присели от неожиданности. В нескольких шагах от них среди валунов в малиннике залег на дневку матерый медведь. Шорох шагов егетов подняли его на ноги. И теперь, замерев на миг, они стояли друг против друга. Прижавшись спиной к каменной стене щели, егеты первыми успели вскинуть к плечу свои ружья. Один за другим прозвучали два выстрела. Сраженный и в глаз, и в сердце двумя пулями медведь, нашел еще силы взреветь, подняться на дыбы и сделать несколько шагов в сторону охотников. Егеты схватились за ножи, но медведь уже рухнул к их ногам, сгребая могучими когтями мох и дерн с камней у их ног. Счастье было явно на их стороне, так как отступать им было некуда. Придя в себя от неожиданной удачи, егеты освежевали медведя. Разделанное мясо уложили в снятую шкуру и перенесли на теневую холодную сторону скальной стены и спрятали там повыше в камнях. Медвежью печень, как главную ценность, завернули в тряпку и уложили в один из хурджунов - переметных кожаных сумок, что сняли с седел своих тулпаров, прихватив с собой.

В верхней части каменной стены егетам снова привалило охотничье счастье. На самом верху скалы они вдруг обнаружили крупную рысь, которая почему-то не спешила от них убегать, а злобно щерясь, потихоньку прыгая с камня на камень, уводила их в сторону от скалы. Пока Хаубан отвлекал ее на себя, Тюляк успел обойти камни и меткой пулей снял ее со скалы. Снимая шкуру с рыси, егеты услышали в камнях под скалой скулящие, повизгивающие звуки. Звуки привели их в логово, рыся, где они обнаружили двух рысят. Связав им лапы, уложили их во второй хурджун.

Много раз за днем им улыбалось охотничье счастье. Можно было возвращаться домой. Но они упорно и настойчиво забирались все выше и выше. Их тянуло к себе северное седло или перевал между Большим и Малым Иремелем, которым они были поражены еще в прошлый раз и сейчас успокоились только тогда, когда вышли на северный склон перевала. Перед ними открылся огромный и прекрасный мир! Мир дикой горной красоты. Мир высоких скальных гор, каменных осыпей, гольцовых зон, небесного простора и необъятных дремучих лесов внизу!

Долго сидели они на высоком камне, всматриваясь вниз, в необжитую красоту удивительного края. Тюляка особенно привлекали узкие кусочки серебристой ленты неизвестной горной речки в самом низу, в теснинах гор. По берегам этой речки ярко зеленели сочные луга.

Надо сказать, что после последней барымты на яйляу казахского хана Кусембия Хаубан и Тюляк и все башкиры их рода во время ждали ответного набега казахов. Боялись его. Искали возможности вовремя скрыться где-нибудь поглубже в горы. После долгого раздумья Тюляк обратился к другу.

-Послушай, Хаубан! Давно мне запало в душу вот это место, что лежит внизу у нас под ногами. Вот женюсь скоро, заберу свою жену, свой скот, юрту и всех своих родных и уйду сюда жить постоянно. Никто нас никогда не достанет: ни казахские беи и ханы, ни царские солдаты... Давай и ты с нами? Будет у нас свой аул: свой род башкир создадим?

Хаубан и сам давно думал об этом. Но решиться ему было трудней. Он уже женат. Растет сын. Скоро появиться другой. Родня большая. Скота много. Больше, чем у молодого Тюляка. И все-таки уходить придется, если нападет враг.

-Ладно, Тюляк! Я тоже думаю об этом. Там видно будет. Может, и вправду пойду с тобой. Место мне тоже нравится.

Поздно вечером в юрте Тукляс бабая их ждала новая радость: чай с медом. Угощала их самая младшая внучка старого Тукляса красавица Гульсум. Ее родители недавно выехали на летние яйляу на горные луга под самой вершиной Абаш-барабаш, что совсем недалеко от юрты Тукляса. Резвая Гульсум часто стала навещать своего седовласого деда. Егеты не видели ее больше года. Как она выросла за это время! Первой красавицей стала. Тюляк был от нее в восторге. Вот и счастье, кажется, сразу привалило! Тюляк был готов немедленно сватать Гульсум. Оба егета не спускали с нее восторженных глаз. Однако решили все же сначала поделиться своими о найденных хороших местах для нового аула с мудрым Туклясом. Неожиданно для них святой старец горячо поддержал их желание. Он даже рассказал, что сам давно думал об этом. Даже побывал в молодости в тех местах. Хорошо высмотрел все. Речка тем не одна, а две. Та, что видели егеты, берет начало с Большого Иремеля, а вторая, что впадает в нее чуть пониже, берет начало в северных склонах Малого Иремеля. Речки многоводные, богатые рыбой. Воды в них достаточно и для людей, и для скота. Травы на приречных лугах густые и сочные. Желание Тюляка сразу обрело реальные возможности.

Утром егеты занялись переброской своих охотничьих трофеев к юрте Тукляса. Можно было бы к концу дня отправляться домой, но Гульсум продолжала гостить у дедушки. Уезжать егетам совсем не хотелось, и они остались еще на ночь. Весь день Тюляк старался помогать во всем Гульсум. Разохотился, - наготовил и мелко нарубил сухих дров Тукляс бабаю для его очага чуть ли не на все лето. А вечером увел Гульсум к озеру слушать соловьиный концерт, любоваться вечерней зарей. А главное - Тюляк надеялся, что теперь уже вместе с Гульсум еще раз увидит птицу счастья - белую лебедь. Но, оказывается, на большом озере лебедь почти никогда не показывается.

Счастье действительно стало часто наведываться к нашим егетам в их юрты. Вскоре после возвращения в свое родное яйляу у Хаубана родился второй сын - батыр. Весна и лето оказались хорошими. Травы высокие, густые и сочные. Скот дал богатый приплод. Самого Хаубана начали вдруг называть батыром, так как ему доверили командовать только что созданным новым отрядом из молодых егетов. Башкиры активно готовились к отражению возможного набега казахов.

Тюляк уже через месяц женился на красавице Гульсум. Вместе с молодой женой, сняв свои юрты, забрав всех своих родственников, перегнал весь свой скот по бывшей священной тропе через перевал в облюбованные им новые места. Так появилось новое яйляу, а потом и аул, которые стали называть именем егета - Тюляк. Позднее слово Тюляк постепенно переиначили и стали произносить - Тюлюк. Так появилась и речка, и теперешний поселок Тюлюк. И мало кто помнит, откуда взялось это название. Встреча с белой лебедью - птицей счастья на Иремельском озере, оказывается, действительно принесла счастье и им лично, и близким им людям их рода.

Пусть будет у каждого из нас побольше таких встреч в жизни! Встреч со своим счастьем! Для этого много не надо. Две ночевки на берегу высокогорного южного озера под Иремелью и встреча восхода солнца на лесной протоке.

А теперь посмотрим: есть ли какая-нибудь связь легенды с реальной действительностью? За много лет, что руководитель группы бывал на Иремеле, раза три или четыре ему действительно удавалось видеть на этом озере лебедя. Причем именно одного. Это казалось странным. Во-первых; принято считать, что лебеди у нас не гнездуются. Во-вторых; почему один лебедь, а не пара? Бытует же такое представление, что лебеди живут только парой. И если почему-либо погибает один из пары, то погибает и другой. Я же видел всегда одного лебедя. Возможно, все объясняется тем, что на Иремеле весной или ранним летом, когда птицы сидят на яйцах в гнездах, и пару лебедей в это время повстречать просто невозможно.

Может быть, имеется и другое объяснение - во время весеннего перелета отдельные лебеди, больные или просто обессилившие в полете, не могут долететь до своих гнездовий на севере, - отстают от своей стаи. Таким нужно укрыться в пути где-нибудь в малолюдных местах. А что может быть лучше для этих целей, чем Иремельское озеро - и дико и малолюдно. Возможно, и такое, что какая-нибудь пара лебедей просто остается здесь на гнездовье, так как условия верхней зоны Иремеля с донным льдом на озере и с природой каменной тундры на вершине горы уж очень похожи на знакомую лебедям природу Таймыра.

Изредка встречая здесь лебедя, люди связывали этот факт со старинной легендой, считая, что каждая встреча с таким лебедем - с птицей счастья Хумай действительно своеобразное счастье.

Именно птица Хумай и является символом священной горы Иремель.

Позволим себе небольшой этнографический, в данном случае, тотемистический анализ. Мы видим, что птица Хумай играет одну из центральных ролей в башкирском эпосе. Что роднит её со славянскими Жар-птицами? Она дочь Самрау от Солнца, её сестра дочь Луны, перья Хумай являются волшебными, она летает как птица, но может превращаться в царевну, живая вода, женитьба на главном герое, которому она дарит волшебного коня, похожего на звезду, несколько потопов, которые сопровождают действие легенды, катастрофические изменения в окружающей среде - всё это является обычным сопровождением такого рода легенд.

Здесь мы отдельно отметим явный пережиток тотемизма – в данном случае налицо культ птиц.

Существовали легенды об утках-демиургах, сотворивших некогда землю из песчинок, глины, ила, добытых ими со дна моря. В башкирском фольклоре известны образы утки и селезня, выступающие как духи-хозяева горного озера. Представления о создании земли птицами встречаются в мифологии монгольских, скандинавских и ряда тюркских народов. Возникновение подобных легенд обуславливалось древним образным мышлением, связанным с трудовой деятельностью людей эпохи родового строя.

Например, герб Зианчуринского района - это серебряный журавль - символ бдительности и преданности, олицетворения жизненной силы, абсолютного духа и чистого сознания. В основу композиции герба легло историческое прошлое народа, населяющего Зианчуринский район. Распростертые крылья журавля показывают стремление вперед, в будущее, способность человека преодолевать трудности - качества, особенно свойственные зианчуринцам.

На протяжении многих веков свою историю башкиры освещали в генеалогических летописях - шэжэре. В ХIV-ХVI веках формируется новый вид башкирских исторических письменностей - жанр тауарих. Произведения «Чингизнаме» считается замечательным образцом среди тюркских тауарихов, написанных между Уралом и Волгой. В этой исторической письменности говорится, что Чингизхан наделил предводителей башкирских родов определенной символикой, сказав: «Эй, Муйтан бей (Муйтан бей - глава рода Усерган)! Твоим деревом будет рябина, твоей птицей - журавль, оран (клич, призыв) – «туксаба», тамга – «койошкан».

Каждый род и племя в числе традиционных атрибутов, как родовое дерево, оран, боевой клич, тамга имели и священную птицу в качестве тотема. Культ журавля у башкир отразился во многих жанрах фольклора. Священными птицами у башкир были: журавль, лебедь, голубь, ворон и др. Журавли изображаются покровителями башкир.

Тотемистические представления башкир нашли отражение и в сюжете легенды «Журавлиная песнь», записанной в 1910 г. кураистом К. Дияровым в Баймакском районе. По легенде, «молодой батыр, услышав однажды прекрасную звенящую мелодию, пошёл на её звуки и увидел на поляне стаю серых журавлей, круживших вокруг журавушки, которая, взмахивая крыльями, задавала ритм их курлыканью. Батыр запомнил мелодию и повторил журавлиную песнь на курае. Аксакалы, узнав историю возникновения мелодии, сказали: «Это песня журавлей, там, где они её играют, быть большому сражению, в котором много людей погибнет. Будет побоище, нагрянет на страну бедствие». Тогда батыр бросил клич, собрал войско. Спустя некоторое время на земли его рода действительно напали чужеземцы, но предупреждённые журавлями башкиры сумели отбить врагов».

Материалы исторических преданий позволяют предположить, что у башкир в основе почитания родовых деревьев и птиц лежит культ предков. Считалось, что душа человека после его смерти перемещается в высокое дерево, через которое в образе птицы достигает верхнего мира. Не исключено, что родовая птица воспринималась как живое воплощение духа предка, а родовое дерево — как его временное вместилище. Видимо, не зря в качестве родовых деревьев чаще всего избирались хвойные, которые достигали огромной высоты и отличались долголетием. Величие и мощь дальних предков соответствовали онгону в образе хищных птиц. Считалось, что убийство священной птицы и порубка родовых деревьев, особенно на кладбищах, могли навлечь несчастье на весь род или племя, т.к. это было равносильно убийству духа предков.

Представление о душах умерших в виде птиц было весьма распространённым как в древних, так и в современных традициях многих народов. В качестве символа души птица выступает у алтайцев, угров, эвенков и др. В башкирском фольклоре описываются случаи превращения людей в птиц или их тесном общении. Свободно парящая в небе птица, соединяющая верхний мир (небо) с нижним (земля), неизменно вызывала преклонение и почитание. Например, у народов Средней Азии голубь и другие птицы олицетворяли души умерших сородичей. В китайской мифологии журавль был связан с идеей долголетия, т.к. он воспринимался как «переносчик» душ умерших. Образ птиц у людей всегда, особенно в домусульманское время, ассоциировался с небом и их связью с небожителями. В палеоазиатской мифологии ворон нередко выступает как тотемная птица (в основном как родовой предок).

В этом плане показательны весенне-летние праздники башкир, связанные с кормлением птиц: каргатуй («грачиная свадьба»), карга буткахы («грачиная каша»), кякук сяйе («кукушкин чай»). В них нашли отражение отголоски культа предков и преклонение перед тотемными птицами рода. По мнению Н.А. Мажитова, тотемные птицы являются не только покровителями, но и «переносчиками» человеческих душ. Древнейшие корни этих представлений учёный обнаруживает в изобразительном искусстве средневековых племён Прикамья, Урала и Сибири, в частности, в массовых находках различных культовых предметов в форме полуптицы-получеловека, датируемых VII—X вв. Следует отметить, что многочисленные круги, совершаемые вокруг юрты, где находится покойник, совпадают с круговым парением орлов в восходящих потоках воздуха. Орлы, как известно, входили в состав родовых птиц башкир и были воплощением духа предков.

Можно предположить, что в обряде кормления птиц отразились следы погребального ритуала древнейшего населения Южного Урала, предусматривающего выставление трупов умерших на склонах гор или вершинах холмов ранней весной (после таяния снега) с целью очищения их от мягких тканей и последующего погребения костей. Отлетающие от покойников птицы ассоциировались с их душами. Возможно, мы имеем дело с отголосками существовавшего у древних предков башкир мировоззрения, близкого к зороастризму и предшествовавшего тенгрианству. Таким образом, в сценарии современного весеннего (не летнего!) праздника каргатуй, отсутствует «главный персонаж» — покойник, что связано со сменой обряда захоронения. Отсюда понятен достаточно широкий видовой спектр родовых птиц, хотя у башкир представители семейства соколиных и занимают особое место в родовой символике. Они являются наиболее древними онгонами. Перья из крыльев именно этих птиц составляли оперенье боевых стрел башкир, придавая им силу и неотразимость.

Близким по значению оказывается и боевой клич башкирского рода — оран, в котором наиболее ярко и полно отражена идея вечности духа, прежде всего духа предка. Считается, что оран является секретным зовом (или откликом), по которому узнавали своих соплеменников. Оран не должны были знать представители других родов и племён, т.к. он имел сакральное значение — через него, как и через настоящее имя человека, можно было нанести вред всему роду.

Р.Г. Кузеев в своих работах приводит несколько родоплеменных оранов. Нетрудно заметить, что оран передает этноним древнего племени (или крупного рода) и, таким образом, восходит к имени далёкого предка — родоначальника. Например, у усерган, бурзян, восточных кыпсакских родов существовал общий оран «токсоба». Это можно объяснить тем, что в прошлом в кыпсакскую конфедерацию племен входило племя токсоба, которое, видимо, было сложным по составу, т.к. этот этноним можно рассматривать как «тогуз-оба», т. е. «девять родов» или «союз девяти родов». У отдельных усерганских родов был оран «муйтен.», который восходит к имени легендарного Муйтен-бия, сына Токсобы. У башкир племён мин, канлы, западных кыпсаков был общий боевой клич «байхонгор», в айлинском племенном союзе общий оран — «салават» (салауат), который, возможно, возник от родового этнонима салъют.

С сакрализацией орана связано то, что он использовался соплеменниками только во время боевых схваток и в смертельно опасные моменты. Фактически оран был коллективным призывом сородичей, обращенным к духу родового предка: его звали на помощь, обращаясь по имени. Появление родового онгона перед схваткой или во время неё считалось благоприятным знаком.

Таким образом, родовая символика башкир является не просто пережитком патриархально-родового строя, а отголоском мощного пласта домусульманского мировоззрения, в основе которого лежали анимистические представления, идея одушевлённости всего окружающего мира, живой и неживой природы. Надо полагать, что ибн-Фадлан отразил в своих путевых записках не всех, а только 12 богов башкир, хотя объектов поклонения было во много раз больше. Политеистическое мировоззрение не исключало в то же время существования верховного божества — Тенгри. О развитии в эпоху средневековья тенгрианства у башкир и многих народов Сибири и Алтая свидетельствуют археологические и фольклорные источники. По словам одного из информаторов, 90-летней М. Юмагузиной, у башкир бытовала поговорка, в которой отчётливо выражена идея причастности каждого живого существа к небесному божеству (кук тэнре): «Если у собаки есть хозяин-защитник, то у волка есть тенгри!» («Эттен хужахы булха, буренен тэнрехе бар!»).

Таким образом, взаимосвязь элементов родовой символики башкир можно представить в виде замкнутой цепи перехода души усопшего в дерево, как временное вместилище, затем в птицу, с помощью которой она достигает верхнего мира, где находятся души сородичей и дух-покровитель рода, и её возрождения в новом поколении. Таковы были представления башкир о вечности духа и рода.

Пожалуй, наибольшей популярностью у человека во все времена пользовались лебеди. Это не удивительно — сильная и красивая птица, само воплощение грации. Опять же белый цвет оперения, что, как было показано на примере с аистами, тоже немаловажно. Почитание лебедей имеет очень древние корни. Изображения их археологи находят при раскопках поселений еще каменного века.

Лебедь связан со многими богами — Афродитой, Аполлоном, Зевсом, Брахмой и др., а также христианскими святыми. Зевс, увлеченный красотой Леды, прилетает к ней в облике лебедя. В фольклоре различных народов весьма распространен мотив превращения лебедя в девушку и девушки в лебедя. С детства нам хорошо знакомы различные варианты сказки о том, как юноша похищает у купающейся девушки-лебедя ее пернатое одеяние, чем лишает возможности превратиться обратно в птицу. Хорошо известны также легенды о «лебединой песне» и «лебединой верности». Еще древние греки считали, что эти птицы перед смертью взлетают к солнцу с последней песней. В художественной литературе лебедь символизировал поэта, певца, высоту поэзии. В геральдике это символ чистоты, целомудрия, возрождения, гордого одиночества, поэзии, смерти.

В мифологии разных народов достаточно широко отражена связь лебедей с солнцем. У греков Аполлон улетает на зиму к гипербореям в колеснице, которую везут по небу лебеди. У славян эти птицы также сопровождали бога солнца. Изображение солнечного колеса, влекомого лебедями, встречается у этрусков. В прикладном искусстве древности идея суточного движения солнца выражалась при помощи животных: днем светило везут по небу кони, а ночью по подземному океану водоплавающие птицы: утки, лебеди, гуси. В Древней Греции лебедь считался олицетворением света. Скандинавские валькирии (девы-воительницы) имели тело лебедя.

Германцы считали лебедей птицами, которые могут предсказывать будущее. У греков они сопровождали богиню красоты Афродиту. По немецким народным верованиям, в лебедей превращались души юных дев, особенно чистых и добродетельных. Для моряков появление этих белых птиц над морем предвещает спокойное и благополучное путешествие. Более того, во многих местах лебедь почитался как защитник и покровитель моряков. Также считается, что лебеди предвещают дождь, когда роняют на воду капли или при купании погружаются в воду по плечи. В Швейцарии появление их на озерах считается предвестием близких холодов.

Культ лебедей сохранился в славянских землях и после принятия христианства. В северных русских областях еще недавно вспоминали обычай, как 21 сентября — в день рождества Богородицы — выпускалась на волю пара лебедей. Хранит память о них и топонимика. В Киеве и в наши дни течет древняя речка Лыбедь, названная в честь сестры основателей Киева — братьев Кия, Щека и Хорива.

До наших дней дошли отголоски поверий и сказок, по которым к лебедям надлежит относиться осторожно и бережно. В одном из русских заговоров матушка увещевает доброго молодца: «... не пускать бы молодцу калену стрелу по поднебесью, не стрелять бы белых лебедей». Да как же иначе, если у славян лебедь со своей лебедушкой являлся воплощением супружеской верности, красоты и дородства.

Лебедь считался священной птицей остяков, зырян, эвенков, бурятов, селькупов, народов Прибайкалья, чьи роды по поверью произошли от этой белой птицы. Если эмблема Эстонии — ласточка-касатка, Латвии — белая трясогузка, то Литвы — лебедь-шипун. «Кто убьет лебедя, с тем несчастье будет», — говорили татары и жители некоторых русских губерний. Лебедь — образ водяной стихии, с помощью лебединых сорочек девы превращались в птиц.

Лебедушка — символ чисто женский и плавание лебедей сопоставлялось с разными аспектами женской жизни. С плаванием лебедя против течения сравнивается грусть разлуки. В свадебных песнях лебеди расплетают навеки косу невесты. Лебедь с лебедятами — образ матери, обремененной семейством. Подобно другим птицам, лебедь говорит правду, которую видит и знает.

Очень хорошо относились к лебедю народы Сибири. Лебедь — название музыкального инструмента у остяков, лебедя не употребляют в пищу гиляки, ханты, якуты, не убивают — кумандинцы, чеканцы, тувинцы, зыряне, остяки. Его считают в прошлом человеком угры и кумандинцы, а остяки, нганасаны, селькупы — божественным. У кетов, якутов, селькупов и эвенков лебедь — птица священная.

Таким образом, почитание лебедя отмечено у множества народов.

Итак, птица Хумай (hомай у башкир, Умай, Май, Убай, Юмо у иранцев, киргизов, казахов и др.), покровительница домашнего очага и скота, охранительница детей в мифологии индо-иранской, тюрко-монгольской, финно-угорских народов. Олицетворяет женское земное начало и плодородие. В иранской мифологии образ богини Умай связан со священной птицей Умай. То же самое наблюдается и в башкирской сказке «Птица Хумай» («hомай kош»). В эпосах «Урал-Батыр» и «Акбузат» Хумай предстает как девушка-лебедь (Аkkош - букв. «священная птица»), дочь небожителей - царя птиц Самрау и небесной красавицы Солнце (kояш). По эпосу «Урал-Батыр» от супружества Урала и Хумай рождается Идель-батыр, продолжатель дела отца, вокруг которого формируется одно из башкирских племен. Хумай является тотемом у башкир.

Дочь небесного царя Самрау и его жены Кояш (букв. Солнце) Хумай исследователи отождествляют с древнетюркской богиней Умай, которая олицетворяла женское земное начало и плодородие. Но в эпосе подчеркивается ее родство с небесным миром, что позволяет сравнивать ее с иранской мифологической птицей Хумай. В пользу этого мнения говорит то обстоятельство, что после смерти своего мужа Урала Хумай уже не могла превращаться в человека и навсегда осталась в птичьем облике. Возможно, культ Хумай был распространен на Южном Урале в эпоху, когда он был населен племенами иранского происхождения. Надо подчеркнуть, что в башкирской мифологии часто встречаются персонажи индоиранской мифологии. Небожителям у башкир противостоят дэвы (дейеу) – злые духи, живущие в горах, пещерах, озерах. В древнеиндийской мифологии дэвы назывались «дева» и считались добрыми духами. Им противопоставлялись асуры – злые демоны. Под влиянием зороастризма в иранской мифологии под дэвами стали понимать враждебных людям злых существ. Таким образом, башкирам и другим тюркским народам присуще именно зороастрийское восприятие этих духов. Тождество мотивов, сюжетных параллелей в индоиранской и башкирской мифологии, конечно, не говорит о прямом влиянии «Авесты» на последнюю. Вероятно, письменному периоду существования священной книги зороастризма предшествовала долгая эпоха бытования в коллективной памяти. Даже после составления канонических текстов устная традиция имела большую распространенность.

В тюркской традиции Хумай представляли как женщину с золотыми волосами. Ее образ тесно связан с миром птиц. Нагрудные и наспинные украшения башкирских женщин, а также головные уборы, украшались монетами, имитирующими перьевой покров птиц. Семантика украшения одежды указывает на связь с культом Хумай. На Урале сохранились более архаические представления об Умай как о богине с более широкими функциями. Это была могущественная богиня – посредница между верховным божеством Тенгри и миром людей и животных. С ней тесно связан и культ коня – в эпосе «Урал батыр» Хумай дарит Уралу небесного коня Акбузата. Появление культа коня обусловлено его ведущей ролью в хозяйстве кочевников, ведущих подвижный образ жизни в поисках пастбищ, занимавшихся охотой и собирательством. Конь играл особую роль в погребальном обряде, коня приносили в жертву солнцу и т.д. Существовала вера в то, что убивший птицу хумай умрет в течение сорока дней.

В башкирском фольклоре лебедь также является тотемом и бытует понятие, что все лебеди - потомки небесного божества Хумай, прародительницы башкир.

Приведем еще такую легенду.