1. Судебная реформа 1864 года

1.1 Предпосылки проведения реформы

«Неправда и угнетение везде и во всем: сильный делай, что хочешь, а слабый не смей на него жаловаться»¹, - такими словами характеризовал в 1841 г. дореформенное правосудие генерал-адъютант П. Кутузов в записке, представленной им императору Николаю I. Сильный мог беззаконно издеваться над слабым, «ведь младший всегда должен быть виноват перед старшим»,- говорил министр юстиции Д.В. Дашков, убежденный в том, что «справедливость всегда на стороне старших», которым «дается полная вера»². На закон в ту эпоху ссылаться было не слишком продуктивно, так как в чиновничьих кругах господствовало мнение, что «законы пишутся для низших сословий, а не для нас»³,- сказал однажды один высокий сановник поэту, барону Дельвигу.

Такая обстановка в дореформенном суде была порождением крепостнической системы. «При крепостном праве в сущности не было надобности в справедливом суде. Настоящими судьями тогда были только помещики,- писал один из авторов судебной реформы, юрист, статс-секретарь Государственного совета С.И. Зарудный.- От помещика зависели все соотношения и к крестьянам, и к земле… и барщина, и жизнь, и смерть крестьянина…»⁴ Безграничная власть помещика над крестьянами была своего рода узаконенным бесправием. Подданные должны были безропотно сносить давление сверху, не имея никаких прав и выполняя только лежащие на них обязанности.

Хотя со времен Екатерины II в России был торжественно провозглашен принцип разделения властей, на практике он почти не осуществлялся. Зависимость дореформенного суда обуславливалась тем, что он самым тесным образом соприкасался с общей администрацией. Суд и полиция находились в таком единении, что между ними трудно было проложить какую-либо грань. Следственная часть целиком была в руках полиции, которая кроме того должна была осуществлять словесный разбор мелких споров с записью жалоб и решений по ним в особую книгу.

Но если от полиции суд зависел главным образом в области следствия, то общей администрации, в лице губернаторов, он подчинен был преимущественно в сфере исполнения. На утверждение губернатора поступали все приговоры уголовных палат после просмотра их губернским прокурором, для чего в губернской канцелярии имелся даже особый уголовный стол. Но некоторые губернаторы стремились идти еще дальше, возбуждая перед Комитетом министров ходатайство о подчинении им и гражданских палат. Начальники губернии порой посягали даже на прерогативы чинов прокурорского надзора. Так, например, в 1839 г. министр внутренних дел вынужден был указать симбирскому губернатору на неправильность его действий, выразившуюся в том, что он отдал распоряжение полицмейстеру о недопущении губернского прокурора в тюрьму к содержащемуся там арестанту.¹ Зависимое положение судебного ведомства усиливалось еще от вмешательства в него III отделения.

Одним из ярких примеров административного всевластия по отношению к суду может служить следующий эпизод. Некто пожаловался петербургскому генерал-губернатору князю Суворову на тамошний коммерческий суд. «Светлейший князь, по словам одного современника, нимало не стесняясь, велел арестовать всех членов суда. Эти последние были в недоумении, бросились в министерство за защитой. Само собой разумеется, что, благодаря близости Министерства юстиции к суду, распоряжение генерал-губернатора было отменено, а он в доброте своей души оправдывался тем, что бумагу об арестовании членов суда подписал не читая».¹

Кроме того судебная система дореформенной России являлась чрезвычайно запутанной. К судам первой инстанции относились: уездные суды, магистраты и ратуши, надворные суды, межевые конторы, коммерческие и совестные суды, узаконенные третейские суды и, наконец, волостные сельские правления. По некоторым гражданским делам, например по делам лиц, не принадлежащих к торговому званию, в роли судов первой инстанции выступали губернские правления и полицейские учреждения, производившие так называемые бесспорные взыскания. Судами второй инстанции были палаты уголовного и гражданского суда, соединявшиеся в менее значительные губернских городах в одну палату. Третьей инстанцией был правительствующий Сенат.

Почти все судебные должности дореформенной России были выборными. В уездном суде председательствовал судья, по выбору от дворян, а членами были два заседателя от дворян и два – от поселян; последние только в тех местностях, где находились казенные крестьяне. Магистраты и ратуши составлялись по выбору горожан, из двух бургомистров и четырех ратманов. Совместные суды состояли из судьи, назначаемого императором, и шести выборных: по два от дворянства, городских обывателей и крестьян. В палатах уголовного и гражданского суда все должностные лица, кроме председателя, были выборными: председатель и два заседателя от дворян, а остальные два от купечества. Только Сенат, являвшийся высшей судебной инстанцией, целиком состоял из лиц, назначенных правительством.

Правительство Российской империи 20-30-х гг. XIX века стремилось упорядочить организацию выборной службы и поднять ее значение в глазах местного общества. С этой целью оно принялось за разработку целого ряда законодательных предположений. В 1826 г. было предложено для судебных должностей «установить несменяемость, с правом выхода в отставку выборных судей по минованию первого трехлетия». Закон 1831 г. вводил для выборных должностей по судебному ведомству шестилетний срок, взамен прежнего трехлетнего, и вместе с тем уравнивал выборную службу с правительственной. Манифест 6 декабря 1831 г. торжественно заявлял: «Отныне не токмо некоторые чины, но и самые председатели губернских судебных палат будут избираемы дворянством»¹. Всеми этими мерами правительство стремилось привязать к местным учреждениям более устойчивые элементы дворянского сословия, но его усилия оставались тщетными. На судебные должности преимущественно попадали представители мелкопоместного дворянства, а дворяне, имевшие большую значимость в обществе, или совсем не служили, или старались сделать блестящую карьеру в столице, в высших правительственных учреждениях.

Мелкопоместные дворяне, которые повсеместно преобладали на выборах, отличались поголовным невежеством. Известный публицист и общественный деятель XIX века А.И. Кошелев отмечал: «Многие из них за безграмотностью не могли даже расписаться в получении пособий». Образовательного ценза для судей закон не устанавливал, поэтому в судах первой инстанции неграмотные и ли малограмотные составляли большинство. Наряду с невежеством дореформенные судьи отличались низкой нравственностью. Так, в Могилеве, по словам цензора Никитенко, «председателем гражданской палаты был человек, обокравший богатую помещицу»².

Вместе с тем в судах той эпохи царили бюрократизм, волокита и стяжательство. Судьи намеренно «затягивали» ход дел, пытались обойтись «отписками», делали самые нелепые запросы с целью получения наибольшей прибыли. В судопроизводстве господствовала канцелярия, и секретарь, умеющий «искусно» составить документ, зачастую играл в нем первостепенную роль. Заседатели являлись простыми статистами, а в большинстве случаев просто отсутствовали во время разбора тех или иных дел. Секретарями же были люди опытные и находчивые, прекрасно разбиравшиеся в делах и являвшиеся незаменимыми руководителями тех судебных мест, в которых они служили.

Одной из самых ярких негативных сторон дореформенного судопроизводства было поголовное взяточничество. Брали и в полиции, и в губернском правлении, и в сенатской канцелярии, брали следователи и судьи и, наконец, саами губернаторы. Вся уездная полиция была на жалованье у откупщиков, нередко даже у воров, особенно у конокрадов. В эпоху Николая I люди не представляли себе жизни без взяток. Сам министр юстиции граф В.Н. Панин, составляя запись в пользу своей дочери в петербургском уездном суде, вынужден был в силу обычая дать 100 рублей надсмотрщику, в руках которого находилось это дело. С одной стороны, данное явление было вызвано низким моральным уровнем русского общества того времени, с другой, оно было неизбежным при недостаточном жаловании лиц судебного ведомства. Например, председатели судебных палат получали 1143 руб. 65 коп. в год, тогда как содержание председателей казенных палат равнялось 4406 руб. В консисторских судах повытчики, которых можно приравнять к столоначальникам в присутственных местах гражданского ведомства, получали содержание по7 руб. в месяц, а приказные от 2 руб. 50 коп. до 5 коп. в месяц¹.

Таким образом, суду эпохи Свода Законов были присущи следующие недостатки: 1) принцип сословности, как основание системы судоустройства; 2) низкий умственный и нравственный уровень лиц судебного ведомства; 3) низкие оклады, порождавшие непомерное взяточничество; 4) зависимость суда от администрации; 5) фактическое бессилие прокурорского надзора; 6) бесконечное разнообразие и многочисленность судебных инстанций; 7) непомерная волокита, при обилии процессуальных форм; 8) отсутствие устности и гласности в судопроизводстве; 9) господство канцелярской тайны; 10) инквизиционный характер процесса, основанный на теории формальных доказательств; 11) бесцельная жесткость карательной системы.

Обстановка, царившая в сфере судопроизводства, не была тайной для правительства и самого императора. Так, в докладе о чрезвычайно долго тянувшемся деле Баташевых Николай I собственноручно писал: «Надо обратить внимание на наше неудовлетворительное отправление правосудия»,- а о вопиющих злоупотреблениях в Петербургском надворном суде государь отозвался так: «Неслыханный срам! Беспечность ближнего начальства неимоверна и ничем не извинительна; мне стыдно и прискорбно, что подобный беспорядок существовать мог почти под глазами моими и мне оставаться неизвестным»¹.

В Николаевскую эпоху сложились многочисленные пословицы и поговорки, предельно точно и крайне лаконично характеризующие царившее в стране бесправие: «С сильным не борись, с богатым не судись»; «От сумы, да от тюрьмы не зарекайся»; «Закон, что дышло, куда повернешь, туда и вышло»; «До Бога высоко, до царя далеко»². Данные высказывания, ставшие впоследствии крылатыми, проникнуты безысходной тоской, они отражают все темные стороны дореформенных судебных порядков.