Часть I. Религия и культура Глава 1. «Сакральное» и «секулярное» в «христианской» культуре

Понятие «культуры» – одно из самых древних и в то же время спорных в истории человечества. Культуру традиционно рассматривали узко, выискивая ее специфику в тех или иных этнических или социальных структурах или психологических характеристиках. Акценты делались при этом на индивидуализме или корпоративизме, традиционализме или его отсутствии, «левополушарном» или «правополушарном» мышлении и т. п. Между тем культура есть многомерный конструкт, в котором сложно или даже противоречиво сочетаются самые различные факторы. Каждая цивилизация рано или поздно вырабатывает свое сложное и комплексное понимание того механизма, с помощью которого существует во времени и пространстве.

«Осевое время» (800 г. до н. э. – 200 г. н. э.) – время начала складывания ряда цивилизаций («миров»), на которые оказался поделен или, скорее наоборот, объединен обширный евразийский родоплеменной («первобытнообщинный») мир ¹, в двух огромных секторах которого идет формирование «цивилизаций» на основе «степного» (скотоводческого) и «оседлого» (земледельческого) субстратов. Если история номадов во многом еще находится на описательно-реконструктивной стадии, то история земледельческих «миров» (китайско-конфуцианского, индийско-буддийского, европейско-христианского, арабо-мусульманского) уже не раз проходила через порожденные ею самой «фильтры» разнообразных методологических систем.

Европейская цивилизация является одним из таких «миров» и имеет свою специфику ².

В модели европейской цивилизации четко прослеживается целый ряд цивилизационных, или «мировых», признаков:

• определенность территории;

• определенность исторического периода;

• одновременное формирование с другими «мирами»;

• стабильность и длительность существования данной цивилизационной зоны;

• уникальность исторического развития;

• этноцентризм, доходящий до представления об «избранности» народа и идеализирования своей территории;

• этнокультурная «гибридность»;

• гетерономический алгоритм социокультурной жизни. Слово «гетерономия» (от греч. гетерос –иной, и номос –закон) в данном случае используется для обозначения такой ситуации, при которой один субъект вынужден следовать нормам, особенно религиозным и правовым, установленным другим субъектом. Это так или иначе несамостоятельное поведение, механическое, в отличие от «автономии», допускающей и даже предписывающей обоим субъектам наличие имманентных собственных закономерностей существования и развития. В результате различные племена и народы, как правило, объединяются вокруг одного «титульного» этноса, что позволяет маркировать «миры» и по этносу (арабский, китайский, франкский, индийский, тюркский, монгольский);

• самобытность и оригинальность культурных представлений и традиций и их близость;

• этно-культурный экспансионизм, доходящий до навязывания своей цивилизационной парадигмы;

• привлекательность «имиджа» для других народов;

• умение «уживаться» с ними;

• традиционализм;

• цивилизационный коллективизм;

• специфический «мировой язык» как синтетический, впитывающий в себя в той или иной мере лексику и терминологию всех народов и племен цивилизационной зоны;

• своеобразие форм государственного и социального развития, связанное со сложной социальной структурой, имеющей «вертикальный» характер, где различные слои располагаются как бы друг над другом («феодальная лестница»), и с формированием властных элит, слоев населения, которые не связаны напрямую с сельско-хозяйственной сферой, и т. д.;

• возможность складывания предельно централизованного государства и особая сила «верховной власти»;

• монархическая форма правления и особая роль правителя;

• в то же время широкое распространение республиканских идей и рецептов;

• «искусственное» отношение к миру;

• идея «строительства» оптимальной социо-культурной конструкции;

• специфический «религиозный» комплекс идей и рецептов, который объединяет и регулирует этнические и социальные группы и маркирует цивилизацию, отличая ее от соседей («Бог» как «начало» «избранности» того или иного народа);

• фильтрация любой культурной информации, которая приходит извне;

• специфика представления о сакральном и сверхъестественном «начале»;

• специфический аксиологический набор как комплекс моральных норм, социальных рецептов и их обоснований;

• особое представление об «истории», которое способствовало выводу полиэтничного и мультикультурного общества из ситуации противостояния культур периода «язычества» (столпотворения культур) в диалог, становясь необходимым дискурсом ответов (история вместе с географией помогала маркировать ойкумену как «мир», создать что-то вроде историко-культурного атласа);

• особое значение литературы и письменности (культуру в целом можно назвать своеобразной программой достижения некоей «цели», а она определяется базовой идеей или «словом»);

• обязательное наличие конфессионемов (христиане, мусульмане, буддисты, в данном случае конфессионем «христиане» служил своеобразной социальной «рамкой», объединяющей пестрые этнические и социальные группы, долго сохранявшиеся транслокальные (германцы, франки) и складывающиеся трансрегиональные (феодалы, крестьяне и другие/ слои);

• особая роль и преимущественная ценность земли и др.;

Главным для маркирования цивилизации представляется выделить ее паради́гму³ как алгоритм осмысления мира на основе определенных идей, взглядов и понятий. В этом значении термин уже начал проникать в историческую науку в последние десятилетия предшествующего столетия.

Парадигма европейской цивилизации в средневековый период, безусловно, связана с религией, и именно «религиозные» идеи (Бог как надъестественная сверхличность, креационизм, провиденциализм, «мир» как место обитания и действия «избранного народа», Вера, Истина, Завет Бога с Человеком как цель космического бытия, Загробное воздаяние, Церковь, Заповедь, Декалог, Библия и др.) определяют стратегию развития цивилизации и ее отличие ⁴. Все эти идеи развернутом и всесторонне обоснованно сформулированы уже в Пятикнижии Моисеевом (Торе) ⁵. В то же время в цивилизационной парадигме и Библии содержатся и многие другие «духовные, морально-этические и идеологические истоки западной цивилизации» ⁶.

Необходимо также учитывать и другие составляющие цивилизационной конструкции, связанные с геополитическими реалиями и экономикой. Модель цивилизации можно выразить дробью, где в числителе находится парадигма, а в знаменателе эмпирические конструкции, прежде всего государство. Государство не является продуктом лишь оседлого общества, оно есть и у кочевников, и, следовательно, оно такой же обязательный признак цивилизации, как и город, письменность, религия, язык, философия.

Экономика тоже придает своеобразие той или иной цивилизации, ведь каждая из них связана с определенной природно-климатической зоной, но все же надо отметить некоторую маргинальность этих зон и присутствие в них как сельскохозяйственного сектора, так и городского, огромную роль торговли.

Соотношение этих двух частей, как правило, очень непростое, но еще заметнее отличие цивилизационных моделей и различных стадий одной и той же модели друг от друга. На это в свое время обратил внимание Мишель Фуко, который ввел в философский оборот понятие «эпистема» (франц. episteme)⁷. Это понятие тоже может быть использовано при анализе истории цивилизации. Собственно, М. Фуко это и сделал. По его мнению, на каждом историческом этапе существует разное соотношение «слов» и «вещей», в соответствии с чем можно выделить три Эпистемы как три среза «археологической почвы»: «ренессансную» («слова» и «вещи» сходны или даже тождественны), «классическую» (рационализм XVII – XVIII вв., когда «слова» и «вещи» опосредованы мыслительными представлениями) и «современную» («слова» и «вещи» связаны такими онтологическими факторами, как «жизнь», «труд», «язык»). Как видим, речь идет о синтезе идеального и материального («сознания» и «бытия»), который в каждую эпоху практически уникален. Понятно, что и в различных цивилизациях эти синтезы будут самобытны.

В применении к средневековой эпохе также можно говорить об определенной эпистеме, где соотношение «слов» и «вещей», желаемое и реальное опосредованы такими не менее онтологическими понятиями, как «Бог», «Вера», «Религия». Это неплохо представлено в модели Троицы. Онтологические проблемы решаются с помощью понятия «Бог Отец». Именно Бог создает материальный мир и человека, и тем самым нет необходимости решать «бесполезные вопросы» о происхождении этого мира, но можно сосредоточиться на решении социальных проблем. Социальные же проблемы решаются с помощью «Бога Сына», который принес «истину» как комплекс «полезных» вопросов и «ответов» на них. Это – обязательный в любой культуре аксиологический пласт. Идея «Бога Святого Духа» приводит в движение гносеологический механизм верификации, проверки онтологии и аксиологии. Поскольку средневековое общество принадлежит к разряду традиционных, все социальные и культурные проблемы повторяются из поколения в поколение, а это значит, что ответы на них есть не только в традициях и обычаях, но и в «богодухновенном» Тексте – Библии. Отсюда известное средневековое мнение о том, что в Библии есть ответы на все вопросы. А это возможно только в том случае, если ее творцом является сам Бог, иначе говоря, она содержит весь необходимый комплект ответов на все возможные вопросы традиционного общества.

Европейская цивилизация отличается от других тем, что во всем видит причинно-следственный порядок. По этой причине в ее истории сосуществуют и даже борятся два видения этого порядка.

1. Движение от Бога как начала и причины мира через причинно-следственный порядок в самом мире к Богу же как цели (телеология, «идеализм»).

2. Движение от Человека как «царя природы», наводящего порядок в хаосе несотворенного мира и управляющего всеми остальными «неразумными тварями» к Человечеству как повелителю Вселенной и достижение конца истории как построение единой для всего человечества и идеальной, вечной модели («материализм», коммунизм, правовое государство).

В любой цивилизации можно выделить две зоны – геополитическое «ядро» и этнокультурную «периферию». Под «ядром» в данном случае есть смысл подразумевать регион, характеризующийся относительной этнической, государственной, политической, экономической и культурной гомогенностью и стабильностью, под «периферией» – располагающиеся вокруг этносы и субэтносы, развитие которых связано с близкими, но и несколько иными характеристиками (более низкий уровень или лежащая в основе иная экономика) и не отличается необходимой устойчивостью и однородностью. Но обязательной особенностью периферии является идейно-культурная и экономическая близость с центром. Самое яркое выражение эта модель нашла на «плечах» Евразии, в Европе и Китае, где в «центре» существовали империи («Средиземное море», «Срединное государство» в междуречье Хуанхэ и Янцзы) и на периферии «варвары». В этих центрах зарождается и оформляется цивилизационная парадигма, и из этих «островов» она идет до границ периферии.

Границы культурной периферии неопределенны, границы же ядра достаточно четки. На Западе «ядерная» зона была ограничена пустынями, морями и «римскими валами», в Китае – морями, Гималаями и Великой стеной. Зона же влияния христианской культуры в средние века доходила до Урала, китайской – до берегов Северного Ледовитого океана ⁸. Кочевая цивилизация находилась в «средиземье», т. е. между различными цивилизационными зонами – Сибирью, Китаем, Средним Востоком, Византией, славянским миром и лишь отчасти христианско-европейским «pax»’ом.

Предпосылки складывания «цивилизаций» многочисленны. Происходит истощение земель, пригодных для собирательства, охоты, рыболовства, функционирования присваивающей экономики и складывается ситуация перенаселения, что ведет к усилению войн и медленной смене структуры общества. Начинается слияние первоначальных «атомов» (родов и племен), образуются «вождества» (chiefdom) и союзы племен. Переход от кровнородственных отношений к соседским дает начало складыванию социальной лестницы.

Переход от родового строя к рабовладельческому или дофеодальному, от присваивающей комплексной экономики к производящей требует разрыва прежних связей, форм существования и, как следствие, порождает широкую социальную апатию. В этих условиях новые формы идеологии неизменно будут основываться не на «атеизме», а на религии, которая играет роль утешения, социальной компенсации. Новые идеи будут передаваться в религиозной форме и принадлежать людям с необычными способностями, которые делятся на три категории: одни объявляют себя «постигшими истину» (Будда, Конфуций), другие – «передающими истину» (Мани, Моххаммед), третьи – «приносящими истину» (Христос) ⁹. Это – эпоха последних родовых «учителей», вместо которых придут этнические «вожди» и «деятели культуры» ¹⁰.

Цивилизация, которая в различные периоды своей истории носила названия «христианской», «европейской» и «западной», имеет наиболее известный и наиболее распространенный термин для его обозначения – «cultura». Он происходит от глагола colere, среди значений которого были и такие, как «населять», «культивировать», «обрабатывать землю», «покровительствовать», «поклоняться», «почитать». Произведенный от него термин в результате четко указывал на земледельческий мир как место существования и действия «культуры» и оседлый образ жизни ее носителей. Ясно прописывается и цель культуры – воспитание и образование, иначе говоря, трансляция ее во времени и пространстве. Вместе с тем, как видно из «куста значений» термина, она должна была обеспечивать индивидуальные потребности людей (физиологические, этические, эстетические), формирование и развитие профессиональных качеств и навыков, сохранение и трансляцию коллективных ценностей, вырабатывать механизмы сохранения генофонда и этнофонда, государства, семьи как ячейки общества и т. д.

Складывавшаяся цивилизация была преимущественно аграрной, а это значит, что сама структура общества выполняла многие из этих задач в силу своего специфического устройства: наличие классов и расположение социальных слоев «по этажам», ограничение вертикальной мобильности членов этих слоев, передача профессиональных навыков и традиций от отца к сыну, «рутинный» характер производства, цикличность общественного и экономического развития. Однако новый «мир» отличался по ряду параметров от первобытнообщинного. История цивилизации – это история седентаризации, и это «оседание на землю» происходило в условиях ограниченности территории – сначала это берега Средиземного моря, а потом Европейский субконтинент. Европейская цивилизация практически на всем протяжении своей истории (примерно до XIV в.) выступала как своего рода «окраинная» цивилизация и отставала от восточных стран, что было обусловлено сравнительно бедными земельными ресурсами и полезными ископаемыми, более суровым климатом, большей близостью к северной климатической зоне.

Однако именно «замкнутость» региона обитания «европейцев» позволяла этой цивилизации в отличие от других азиатских «миров» развиваться особенно динамично и интенсивно, практически за полтора тысячелетия (V–XX вв.) достигнув того, чего, скажем, Китай не смог достичь за пять тысячелетий. Если первобытнообщинная присваивающая экономика в условиях обилия свободных земель была открытая, то складывающаяся производящая экономика, первой формой которой, собственно говоря, и было земледелие, создавалась в условиях земельного дефицита. Закрепиться на данной территории близким в этнокультурном отношении племенам можно было только культивируя какие-то общие представления. Так, еще кельты выдвинули идею «круглого стола», т. е. сообщества племен и народов. Она была понятна и приемлема на стадии первичного освоения материка, когда в хозяйственном комплексе так или иначе доминировали присваивающие формы хозяйства (охота, рыболовство), а война как средство решения проблем уходила на задний план. Поскольку для развитого («феодального») земледелия характерен острый и все нарастающий дефицит земельных ресурсов, в формирующемся «мире» будет складываться монархическая общественная модель («феодальная лестница»). Она откажется от идеи равенства родоплеменных «лоскутков» и начнет выстраивать их сложную иерархию.

Европейская цивилизация оказалась наиболее «чистой» из всех евразийских сообществ, ибо практически не смешивалась с другими. Если в Китае было 24 династии и почти все они иноземного происхождения, если средневековые «Индии» всегда в представлении различных народов существовали во множественном числе, то Европа азиатскими народами всегда ассоциировалась или с Римской империей, или с государством «франков». Не случайно она постоянно рефлексирует, занимается самоизучением, а не просто восхвалением, первая выстраивает историю как векторную. Срединная китайская империя (Чжунго) или древний Израиль под «концом истории» понимают практически современное состояние, достигнутый оптимум, христианская же Европа «строит», заглядывая на века вперед.

Уже в первобытном обществе роль «религии» медленно растет. Существует онтологическая зависимость человека от мира. Проблема происхождения мира первобытного человека не волнует, но свою зависимость от него он пытается каким-то образом компенсировать. В соответствии с этим необходимо выстроить и определенную систему общепринятых ценностей. К аксиологической сфере вплотную примыкает гносеологический механизм непрерывной «проверки» этих идей как подтверждения их эффективности. Однако если вначале «страх создал богов» (выражение римского поэта Стация) как персонификацию того, что было внешней силой для людей (зависимость от грома, урагана и т. п.) и обрушивалось на них сверху, то постепенно человек начинает ощущать свою зависимость от тех сил, которые соседствовали с ним на земле. Выстраивается своеобразная сетка координат, где горизонталь постепенно становится важнее. От грома и урагана можно укрыться, но в условиях медленного оседания на землю лес, вода, горы становятся враждебными. Их «богам» начинает противостоять племенное божество как символ единства племени, смысл его существования, залог его победы над природой. Именно с коллективом и будет связано формирование представления о культуре как не «натуре». Процесс социализации религии идет стремительнее, сфера применения «религии» резко расширяется.

В условиях становления производящей экономики, что хорошо видно на примере древнегреческого общества, боги «опускаются на землю». Это связано и с тем, что человек приспосабливается к цикличности космических процессов, которые как бы «останавливаются», и перестает настороженно задирать вверх голову, более пристально и опасливо всматриваясь в то, что происходит на земле. Первобытная космофобия как смесь страха и ненависти к природе перерождается в космофагию как «пожирание пространства», расширение зоны освоенных, прирученных земель. Боги становятся посредниками между человеком и природой, с ними заключают своеобразные контракты, угождая им, но и требуя от них спрятать враждебные стихии в ящик Пандоры. Этому помогает «специализация» богов (Гефест как бог огня, охотница Деметра, бог моря Посейдон и т. д.). Появляется возможность «обожения» человека: Геракл за свои подвиги введен в сонм бессмертных, за свою красоту земные женщины могут стать нимфами и т. д. «Богоравные» Одиссеи вступают в единоборство с богами, стравливают их друг с другом, ставя человеческое выше божьего. Если первичное понимание культуры было связано со стремлением человеческого сообщества самоопределиться по отношению к природе (cultura как не natura, т. е. не природа ¹¹), то впоследствии, по мере усиления и усложнения процесса социализации, на этом «стволе» появляется все больше и больше «ветвей» (дополнительных значений).

Постепенно боги выстраиваются в иерархию (пантеон), что отражало формирование первоначального полицентричного «мира», где боги «равны». Боги проникают и в жилище человека (лары, пенаты), помогая решать внутрисемейные проблемы. Появляются даже особые сферы в религии, связанные с магией, мантикой. Усиление социализации религии, ее «даосизация» и увеличение количества этнокультурных контактов постепенно создают «языческую» ситуацию, когда происходит, по словам Лукиана Самосатского (II в.), «столпотворение богов», когда на улицах городов богов стало больше, чем жителей ¹².

Путь в «цивилизацию» начинают племена, располагавшиеся в речных долинах. Они имели возможность раньше приступить к более интенсивному обмену друг с другом товарами и продуктами и в то же время были максимально отдалены от прямых «великих» путей, которые вели на Восток.

Проблемное соотношение сакральной и секулярной частей культуры явственно отмечается в эллинистическо-римском обществе. Уже в мифе о Прометее, с которым активно работают софисты, можно наблюдать одну из первых в Средиземноморье моделей культуры, содержащей обе части. Два брата – Прометей («мыслящий прежде», «предвидящий», «провидец», «про-мыслящий») и Эпиметей («крепкий задним умом») – по поручению Зевса наделяют сотворенные богами живые существа различными способностями. Эпиметей забыл о человеке, тогда о нем позаботился Прометей: «Украв у Гефеста уменье обращаться с огнем, а у Афины – ее уменье, Прометей дал их человеку для его благополучия» (Платон. Протагор. 321е–322а). Эти два «начала» (навыки Гефеста и знание Афины) и составили структуру культуры, обозначив «ее исконно двойную природу, неразрывное переплетение в ней духовного и телесного, мысли и дела, времени и пространства» ¹³ , но и позволяли вырабатывать основанный именно на традиции («навыки Гефеста») механизм ее трансляции во времени (но пока не в пространстве!). Образ «двуликого Януса» как божества времени, всякого начала и конца, демонстрирует другую грань этой проблемы – судьбу традиции как «прошлого» в статическом современном и динамичном будущем времени. Здесь сакральное как традиция сложно сочетается с вечно изменчивой и динамичной эмпирикой и происходит универсализация представления о сакральном, которое должно быть обязательной и ведущей частью культуры и призвано обеспечивать ее сохранение и трансляцию ¹⁴. Не случайно Мамардашвили М. К. видел в мифе «одну из первых, конечно, датируемых началом человечества… человекообразующую машину»; ибо в нем всегда надо выделять конструктивную, человекообразующую сторону: нечто такое, через что в человеке становится “что-то”, чего не было бы, если бы не проходило через некую машину… называемую нами мифом» ¹⁵.

Предел этой универсализации достигнут в рамках древнееврейской религиозной мысли. Если «навыки» Гефеста и «знание» Афины были фактически еще разделены, то здесь впервые в Средиземноморье происходит объединение сакрального и секулярного ¹⁶. Сакральное («религиозное»¹⁷) связано с «базовыми» идеями формирующейся цивилизации: Бог как надъестественная сверхличность, креационизм, провиденциализм, «мир» как место обитания и действия «избранного народа», Завет Бога с Человеком как цель космического бытия и др. Все эти идеи в развернутом и всесторонне обоснованном виде сформулированы именно в Пятикнижии. Секулярное «отвечает» за «формы» бытия, создает необходимый «механизм» существования цивилизации в виде стройного и непротиворечивого синтеза социальных, политических, юридических и тому подобных концепций.

По ряду параметров «религиозные» идеи неизбежно предстают в виде «ведущих», «программных» ¹⁸, но текучая эмпирия неоднократно создает возможность для «философии» перестать быть «служанкой богословия», дистанцироваться от нее или даже заявить о ненужности «религии». На самом деле они, как сиамские близнецы, неразлучны. Культура может восприниматься как нечто бицефальное, двуглавое, или двуликое, как Янус. Проще представить ее «форму» в виде «дроби», где в «числителе» сакральное, а в «знаменателе» секулярное: Бог / Человек.

Идеалом, «целью» этой «дроби», а следовательно, всей цивилизации является превращение в целое число, коим может быть только «единица» ¹⁹. Это возможно только в том случае, если «верхнее» и «нижнее» числа «равны», т. е. не «противоречат» друг другу. В реальности этого никогда не бывает, ибо каждая из этих сфер стремится к абсолютизации своей «истины»: «знаменатель» – к «атеизму», «числитель» – к абсолютному Божественному «произволу». И то и другое – невозможные и ненормальные состояния общества, ибо просто недостижимы.

В «равновесие» «числитель» и «знаменатель» «дроби» приводит «завет» между Богом и Человеком как «формула» единой культуры, объединяя «богово» и «кесарево». Нарушения связи человека с человеком – непосредственное свидетельство и критерий нарушения связи человека с Богом. Именно так воспринимает исторический процесс библейская традиция²⁰.

Сакральное здесь «отвечает» за «смысл» всего бытия, «истории» особенно, обосновывает «право на существование» цивилизации, ее легитимность и место в мире ²¹. Секулярное «отвечает» за «формы» бытия, создает необходимый «механизм» существования цивилизации в виде стройного и непротиворечивого синтеза социальных, политических, юридических и прочих концепций.

Соотношение «божественной истины» и «человеческой» («бытия» и «сознания») всегда было проблемным и часто именовалось «основным вопросом философии». Споры о соотношении «богова» и «кесарева», «человеческой» и «божественной» истин в христианской Европе шли на протяжении всего средневековья, начиная как минимум с Христа (проблема «универсалий», номинализм и реализм, теория двойственной истины, аверроизм). Вероятно, оптимальное «решение» в итоге дал Фома Аквинский, который сказал, что две истины соотносятся как «а» и «б». Однако еще И. Христос не только поставил эту проблему, но и дал ее первоначальное решение. Его формула «Богу – Богово, кесарю – кесарево» – формула «распада культуры» ²², а «двуединая заповедь» и акцент на отношениях Бога и Человека как «отца» и «сына» восстанавливает ее ²³. Перед нами предельная универсализация формулы культуры ²⁴.

Христос фактически отвергает существовавшую ранее библейскую «многозаветную» модель и противопоставляет ей идею единственного «завета» как «нового» ²⁵, который «обновляется» однократно в критический момент истории, становится «новым», т. е. первозданным, очищенным от искажений и неверного толкования. Он – вечно новый (греч. Кайнос, лат. Novus; Hic est enim canguis mens novi et aeterni testamenti – Это моя кровь Нового и Вечного Завета) ²⁶. Закон дается однажды и навсегда и необходимо вернуться к его истокам: «Ты знаешь, что Яхве, твой Бог – есть Бог, Бог верный, блюдущий завет и милость любящим и блюдущим его заповеди на тысячу поколений» (Втор. 7 : 9). В Вульгате это подчеркнуто особо: in sanguine testamenti aeterni Dominum nostrum Iesum (кровию завета вечного, Господа нашего Иисуса) (Евр. 13 : 20) ²⁷. В то же время идея «нового» завета носит, как и «закон», динамический, а не статический характер, ибо рассчитана на неопределенный срок, отрицая актуальную эсхатологию и заменяя «конец света» (тайна эта «не человеческая») на «второе пришествие» Христа.

Модель культуры видна и в структуре заповедей, где четко прослеживаются две идеи, «возрожденные» впоследствии Христом: любовь к Богу как сакральная часть культуры (первые четыре заповеди ²⁸) и любовь к Человеку как секулярная часть (шесть заповедей ²⁹). Христос весь Закон и пророков свел к этим двум «частям – принципам» (Мф. 22 : 34; Мк. 12 : 29–31).

В христианстве сохраняется теоцентризм как одна из базовых идей европейской цивилизации. Основой новой религии должна быть именно идея Бога: «Ищите… царства божия и правды его и… все приложится вам» (Мф. 6: 33). Бог и правда едины, сам Бог не может переступить пределы правды ³⁰. Выражение «Царство Божие» толкуется таким образом, что ВНОВЬ признается власть Бога над всеми существами Вселенной. Монотеистическая идея «Бога» в то время фактически закладывала основы концепции абсолютной согласованности всех процессов, происходящих во Вселенной ³¹.

Именно «религиозность» культуры явилась тем системообразующим фактором, который обусловил возможность ее существования на территории обширного метарегиона. Так устанавливалась и нижняя граница существования «христианской культуры», связанная с формированием того, что можно назвать протоцивилизацией («Средиземноморье» как первичный «мир»). Не случайно она впоследствии найдет отражение в периодизации «от Рождества Христова» ³². Важнейшей вехой в ее истории станет так называемое «падение Римской империи», которое на самом деле было взрывообразным, внешне катастрофическим расширением «мира» (pax) путем включения «мирных» (принявших условия римского «мира») германских племен ³³. Эти племена воспринимают римскую культуру в качестве образцовой и переходят из внешней зоны во внутреннюю. Христианизация же германских и славянских «варваров» будет означать принятие ими средиземноморской культуры как основы существования всего «христианского мира». Трансформация «христианского мира» в «Европу» начнется в XV–XVI вв., когда начнется широкий и всесторонний процесс десакрализации культуры.

Роль «сакрального» в «христианской» культуре огромна. Отметим только несколько моментов.

Прежде всего, оно окончательно образует то, что можно назвать «Текстом цивилизации» ³⁴. Разумеется, история любой цивилизации – многофакторный процесс и в нем обязательно присутствуют экономическая, политическая, этническая, социальная и другие составляющие, но она также и история Текста, лежащего в ее основе. Под «текстом» в данном случае понимается не то или иное отдельное сочинение или даже их группа, а строго выверенная, прошедшая многолетнюю, а то и многовековую, редакцию и апробацию иерархическая система произведений. Недаром эти сочинения или канонизируются и получают название в форме множественного числа («Тора» – «учение», «Библия» – «книги», «Коран» – «чтение»), или существуют в виде наиболее «важных» и «авторитетных» текстов. В истории европейской цивилизации четко прослеживаются два таких Текста. Это – «античная культура», представленная в виде иерархии разного рода авторитетных «профанных» сочинений Платона, Аристотеля, Эпикура и др. Именно они представляют секулярную сферу культуры сначала Средиземноморья, а потом и всей Европы.

«Сакральную» сферу европейской культуры представляет «Библия» ³⁵, основой которой является один из архетипических Текстов Западной цивилизации Тора ³⁶, – практически первый синтез мифологических, исторических и философских представлений Средиземноморья как метарегиона.

Тора представляет собой один из первых на планете письменных Текстов, созданных на основе синтеза устной и письменной традиций (египетской, греческой, ближневосточной). Ее создание идет во многом в русле так называемой эллинистической, т. е. синтетической, традиции, определяющей развитие государственности и культуры Средиземноморья после походов Александра Македонского. Этот синтез неслучайно был осуществлен «бездомным» народом, ведущим кочевой образ жизни, чужим для всех окружающих государств и этносов. Ведя борьбу за место в густонаселенном мире, за завоевание и сохранение Земли Обетованной с многочисленными и крупными племенами, народами и культурами, он нуждался в религиозно-идеологическом «щите», основу и суть которого должна была, естественно, составить идея «избранного» народа. Таким же образом строили свою цивилизацию древние египтяне, китайцы, основатели месопотамских государств. Особую роль в создании Торы сыграло приобщение к средневосточной традиции в период Вавилонского плена. Таким образом, Тора есть Текст, всесторонне выверенный, прошедший мощную апробацию в тогдашнем культурном «мире», скорректированный с другой «мировой» (вавилонской) традицией.

В то же время в Торе произошло непротиворечивое слияние «мировой» традиции с конкретно этнической (еврейской). История евреев становится благодаря «поддержке» «общемировой» культуры особой, и в результате Тора превращается в своего рода «программный» документ («указание», «наставление»), на основе которого должно было быть осуществлено строительство «возрожденного» и «обновленного» еврейского государства. Текст сначала был небольшой, в пять разделов, по числу пальцев одной руки, но и его с огромной радостью и волнением два великих мудреца по очереди зачитали в Храме при невероятном стечении народа.

Именно на основе Торы вырабатывается система идей и механизмов этого строительства, в законченном виде превратившаяся в Танах ³⁷. Танах – это адаптация универсалистских, в большей степени общеисторических и общефилософских, идей Торы к этно-географическому региону (Земле Обетованной).

Здесь проявляется один из универсальных законов развития культуры: сначала выдвигается базовый Текст, потом он приспосабливается к определенной ситуации и «работает» некоторое время. С изменением этой ситуации появляется необходимость создать новый «программный» документ. Он будет создаваться путем «возрождения» ³⁸, т. е. обращения к истокам цивилизации, к «золотому веку», когда вырабатывались основополагающие идеи. Тора как Закон важна именно потому, что определяла «движение мира, существование человечества, историю народа, заключившего вечный Завет с Богом, каждодневное бытие человека», она – «некий священный план» развития мира и потому в ней сосредоточены необходимые для этого «важнейшие парадигмы, модели исторического и духовного бытия человека» ³⁹. Христос сохраняет главное в Торе – представление о том, что только Закон может обеспечить развитие мира от простого к сложному, от примитивного к истинному, от хаоса к «миру», обретение и соблюдение Завета и в итоге, говоря словами Н. Бердяева, «встречу народа с Богом путем истории».

В данном случае происходит «возвращение» к базовым понятиям (Тора как Закон), а не моделям (Танах как описание действия Закона, в том числе «пророки» как «напоминание» о Законе и необходимости его соблюдения) ⁴⁰. Промежуточный Текст не будет забыт, ибо он путем «комментирования» и «толкования» будет приспособлен для нужд зарождающейся общеевропейской цивилизации. Средневековая цивилизация по сути своей является аграрной и иерархической, а, значит не могла обойтись без опыта и еврейской культуры. Более того, Тора станет исходной точкой нескольких мировых религий (христианство, ислам) и даст базовые идеи для европейской цивилизации (единобожие, Завет, Декалог). Действительно, многие «духовные, моральноэтические и идеологические истоки западной цивилизации коренятся в иудаизме» ⁴¹и, прежде всего, в Торе. Тора как Текст формирует, если можно так выразиться, «колею» культуры. В нем ищут ответы на все возможные ответы о прошлом, настоящем и будущем. Как писал равви Гаон (Вильно, вторая половина XVIII в.): «Вот несомненная истина: все, что было, есть и будет до конца времен, содержится в Торе между первым ее словом и последним словом. И не только в главном, но и в подробностях всех родов и каждого человека в отдельности, и подробности подробностей всего, что случилось с ним со дня его рождения и до кончины»⁴². История европейской культуры есть история перетолкования («комментирования») изначального Текста: Тора – Танах (Ветхий Завет) – Новый Завет – патристика – схоластика – неотомизм / протестантская литература.

Библейский текст – особый. «Книга», по словам Куфаева М. Н., «довольно растяжимое и условное понятие» даже для современного исследователя. Неудивительно, что и в Книге Книг нет четкого толкования этого слова и тем более его расшифровки. Однако на библейском материале вполне можно проследить историю развития идеи и формы книги. Первое, что сразу же бросается в глаза, это то, что существует двоякое понимание того, что мы могли бы назвать книгой. С одной стороны, книга – это не столько некая вещь, сколько процесс передачи необходимой и существенной информации во времени и пространстве, с другой – сами формы как соответствующие механизмы (камень, глина, свиток, кодекс и др.). Божественная истина воплощается в различного рода конкретные тексты именно потому, что должна транслироваться непрерывно до самого «конца истории» и потому должна учитывать специфические формы культуры того или иного «языка» (народа). «Две скрижали Откровения» (Исх. 31 : 18), содержавшие «закон и заповеди» (Исх. 24 : 12), полученные от Бога, Моисей нес в руке (Исх. 32 : 15). Они должны были не просто храниться, но беречься, переписываться, дабы вечно свидетельствовать о воле Бога в противовес разного рода исказителям (Втор. 31 : 26; Ис. Нав. 24 : 27) ⁴³. На их основе появляются впоследствии сборники различных высказываний: «Книга Завета» (Исх. 24 : 7; 4 Цар. 23 : 2, 21), «Книга Закона (Втор. 28 : 58, 61; 29 : 20; Ис. Нав. 1 : 8; 8 : 34), «Книга Моисеева» (2 Пар. 25 : 4; 35 : 12; Езд. 6 : 18; Мк. 2 : 26). Их в той или иной степени дополняли такие сборники, как «Книга браней Ягве» (Числ. 21 : 14) и «Книга Праведного» (Ис. Нав. 10 : 13; 2 Цар. 1 : 18).

Если для современного исследователя книга – «орудие общения людей между собой» (выражение А. М. Ловягина) по любым поводам, темам и проблемам, то Библия различает тексты, прежде всего, по отношению к Истине: богодухновенные (сам канон), посвященные ему и профанные, или иначе «небесные» и «земные». Истинными, правильными и жизненно необходимыми для человека, разумеется, являются те, которые связаны со Словом Божьим. В основе их лежит «Слово»: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1 : 1 и сл.). Эта культурообразующая идея нашла филигранное воплощение в Асерет Диброт (Десяти Заповедях) и создала первый вариант Книги Книг – Тору (Пятикнижие Моисеево), которая на ее основе создает необходимый комплекс «программных» идей и понятий (творение, первородный грех, завет, история, промысел Божий и др.), обосновывающих не только легитимность происхождения цивилизации, но и перспективность ее дальнейшего развития. Слово, бывшее у Сверхличности, «плоть приняв», через эманацию Божию воплотилось в книгу и стало, таким образом, социальным фактором. Именно книге, которая соборна, в цивилизации принадлежит особая роль в процессе превращения хаоса в космос, в сохранении социальной памяти и начале «строительства царства Божьего на земле». С точки зрения общей теории коммуникации перед нами одна из первоначальных форм существования и распространения семантической информации, предназначенных для восприятия общественным сознанием.

В этом плане книга будет и двоесущна, ибо содержит Божественную «волю», но передает ее словами человеческими и обращена к человеку. Она и подобна мифологическому Янусу, ибо один «лик» ее обращен в прошлое, а другой в будущее, и именно она является узлом времени, когда пытается не только заниматься человековедением (познанием человека через призму его «завета» с Богом), но и человековедением (воспитанием человека). Воспитательная и прогностическая функции книги сохраняются до настоящего времени (М. Н. Куфаев).

Здесь же мы видим зарождение представления о книге как диалектическом единстве содержания (социально значимой информации), семиотической сферы (язык, жанр) и материальной формы (скрижали – луах, свиток – сефер). Это видно и по структуре «заветов». Сама аббревиатура «Ветхого Завета» Танах (ТаНаХ) указывает на три части (Тора невиим ве кетубим): собственно Тора (Учение, Закон), Невиим (Пророки) и Кетубим (Писания): Закон – Прорицание как предупреждение – варианты решения конкретных проблем. Новый Завет также содержит Истину (Евангелия), историю распространения Истины (Деяния апостолов) и рассмотрение конкретных проблем, порождаемых «новым знанием». Ветхий Завет «прочитывается», естественно, сквозь призму «истины» Христа⁴⁴. Фактически здесь закладывается и представление о «литературе». Как и в античной (римской) культуре, литература – это написанное, запечатленное, т. е. попавшее на скрижали истории, являющееся основой образованности и учености, она есть универсальная и единая для всех подборка текстов, «канон». Библия становится и образцом «книги» как таковой, ибо ей подражают, но и основой последующей «литературы». Она являет собой нерасчлененный текст, в рамках которого, с современной точки зрения, экклектически слиты самые разнообразные жанры (проза, поэзия, философия, право и т. д.), но именно это позволяет ей иметь множество социально полезных функций: информационно-коммуникативную как универсальную и изначальную, эстетическую, этическую, познавательную (зарождается энциклопедизм как круг необходимого и самодостаточного «знания»), идеологическую. Ее комментируют, ее сюжеты активно используются и даже становятся основой для множества жанров, они лежат в основе этических представлений и служат им иллюстрациями, дают начало правовым, политическим и другим представлениям или, по крайней мере, обосновывают их легитимность и важность.

Складывается и то, что можно назвать книжным мировидением. Эмпирическое бытие и Божественный текст соотносились таким образом, что не слово описывало жизнь, а весь мир становился «иллюстрацией» к Тексту. Книга книг становится фундаментальной основой бытия и культуры, средоточием всех духовных сил человека «христианского» средневековья. Появляется благоговейное отношение к книге как святыне. Даже не «мудрость», а сама книжная «плоть» стала восприниматься как святыня: «сын человеческий, накорми чрево твое и наполни утробу твою сим свитком, который я даю тебе» (Иез 3:3). «Физиологическая» связь человека с книгой («поглощение книги») становится символом проникновения в Божественную тайну. Вера в сакральный смысл букв (например, альфы и омеги: «Я есмь Альфа и Омега» – Апокалипсис 1: 10; 21 : 5), символика чисел составляют основу ритмической структуры текста: семь чаш, семь звезд в руке творца и т. п. Появляется новый тип интеллектуала-книжника. Все это предопределило расцвет литературы и книжной культуры, немыслимый в более ранний период античности.

Сама «литература» в этом плане неминуемо «безбожна», ибо существует в «безбожный», «исторический» период, который начался после Грехопадения и должен завершиться «возвращением в Эдем», но пытается преодолеть эту «безбожность». Это время, когда человек лишен возможности непосредственного общения с Богом и может выжить, лишь следуя его «воле», т. е. тем базовым культурообразующим идеям, которые выработаны на заре цивилизации. История – это время жизни «по слову», т. е. в итоге по тем рецептам, которые транслирует «литература». Отсюда особая значимость «литературы» как учебной «дисциплины». Если литература занята другими проблемами и сюжетами, она от Дьявола. Таковы, с точки зрения средневекового христианина, мусульманские, языческие, еретические и прочие сочинения. Отклонение от «истины» приводит вообще к «вавилонизму», т. е. потери возможности для людей общаться друг с другом. Конкретные сочинения, образующие «литературу», становятся либо «текстом в тексте», либо «текстом о тексте», т. е. начинает складываться то феноменальное явление, которое М. М. Бахтин (уже в свое время и в связи с другими проблемами) называл «полифонизмом» текста и определил как соприсутствие в тексте нескольких «голосов».

Можно говорить и о зарождении функциональной знаковой системы «автор – книга – читатель» со всеми ее закономерностями, содержательными и формальными, что, разумеется, придавало дополнительный импульс развитию письменности и складыванию книжного дела как системы. Специфика этой системы обусловлена сложностью («богодухновенностью») текста, понять который помогают читателям так называемые «книжники» (соферим, грамматевс, номикос, номодидаскалос). Они же – истинные хранители Моисеева закона (Втор. 4 : 2; Езд. 7 : 6; Мф. 22 : 35; Лк. 7 : 30; 10 : 25;11 : 45–46 и др.).

Ближневосточная культура имеет дело со сложной и длительной традицией создания и проведения через века универсального синкретического текста, который бы:

1. демонстрировал живучесть традиции;

2. поддерживал авторитет «золотого века»;

3. соблазнял возможностью скорого (в течение одного-двух поколений) возвращения в «первобытное» состояние как первозданное, первосозданное;

4. объединял в одном семантическом пространстве весь необходимый для существования и выживания комплекс социальных, политических, юридических и этических идей;

5. был художественно привлекателен, «читабелен», давал эстетическое наслаждение.

Такой текст понять рационально (как набор «общественно-полезных» фактов) невозможно. Тора и Танах внешне эклектичны и читать их «всуе» (на досуге) невозможно. Поэтому уже древнееврейская культура предлагает особый метод «прочтения» его – вживание, т. е. понимание «изнутри» путем следования некоей «истине». Это возможно только коллективно, через эмоциональную связь людей и поколений. Именно этот метод лежит в основе и христианской герменевтики ⁴⁵.

Библейский текст, независимо от того, что перед нами – иудейский вариант или христианский, является синтезом трех необходимых для существования культуры «начал» – онтологического (рассмотрение проблем происхождения мира и смысла его существования через призму взаимоотношений Человека и Бога), аксиологического (набор представлений о философии истории, педагогических, правовых, политических и других идей) и гносеологического (основы будущих герменевтики, экзегетики, литературы и т. д.). Это видно и из различных наименований библейского комплекса: онтология представлена понятием «Священное Писание» ⁴⁶, аксиология – выражением «Закон», а гносеология самим словом «Библия» («Книги» как «чтение»). Библия становится источником необходимых ценностей и предлагает методы прочтения предельно насыщенных философски текстов («постижение истины»).

Создается и необходимая основа для расширения значения и сферы применения базового текста цивилизации. На основе Торы возникает христианское Священное Писание как Мегатекст, необходимо нуждающийся в «Священном Предании» как Метатексте, т. е Тексте метарегиона («Христианского мира» или «Европы») ⁴⁷.

Таким образом, мы видим, что Библия не только продукт мировой культуры, но и феномен, рождающий, творящий и транслирующий культуру во времени и пространстве. Возможно, и есть определенная доля правды в представлении о том, что «книга есть, так же, как и литература, язык, религия… особая форма идеологии» (И. В. Новосадский).

Особое значение для развития цивилизации имеет представление об истории ⁴⁸.

«Подключение» античной культуры, ее освоение и приспосабливание к интересам формирующегося «христианского мира» будет происходить на протяжении длительного периода, от времени самого Христа до «Каролингского Возрождения».

Варвары вторглись на территорию Западной Римской империи в небольшом количестве, и Европа стала их родиной. Они начинают ее осваивать и защищать. Сделать это эффективно они могли только путем сплочения, а сплотить в тех условиях могла лишь идеологическая система. Но это не могло быть христианство вообще. Таким «идеологическим щитом» и в то же время «идеологической арматурой» могла стать только та ветвь христианства, которая раньше других вступила на путь самоорганизации. Это и была западная ветвь. Прежде всего, потому, что она сложилась на основе римской культуры, последняя же к тому времени была предельно идеологизирована. Здесь мы видим четкое отличие от греческой культуры, строившейся на основе идей диалога, плюрализма, более широкой интеллектуальной и идейной палитры. Греческая культура была в меньше степени идеологизирована, эта идеологизация происходила в греческом мире гораздо позднее (в рамках Византии) и явно отличалась по методам и формам от римско-латинской.

В основе римской культуры, а значит, в какой-то степени и католицизма, лежат военные доктрины, правовые идеи, социально-политическая мысль.

По этим причинам церковь воспринимает себя и подает как страж дисциплины, а не мистическое убежище, каковым воспринимает себя восточная церковь.

Христианство фактически продолжило и довело до логического конца те процессы, которые начались и напрямую были связаны с формированием «имперского» устройства общества⁴⁹. Именно в империях (начиная с Римской) действуют мощные импульсы к складыванию универсальной «этики», единого универсального права, синкретических философских систем, единой и «агрессивной», т. е. нацеленной на весь мир религии⁵⁰, «истории» как формы постижения истины и совокупности «профанного знания» и т. д.

Поскольку почти все известные варианты «имперской идеи» западного происхождения, они обязательно связаны с римско – латинскими «претензиями» на распространение «истины» по всему миру, что отразилось в католическом акценте именно на всемирности (католичности)⁵¹. Окружающий мир предстает в виде «стен» (мусульманской, славянской, варварской) или естественногеографических преград (океан, пустыни, моря). Естественное противопоставление МЫ – ОНИ привело к появлению негативного образа «азиата», который легко, а часто и просто обязательно переходил в образ «нехристя», неевропейца, у которого в качестве обязательных характеристик являются примитивность, стремление к разрушению.

Таким образом, стремительно развивающейся «европейской» и «христианской» цивилизации для обоснования своего права на существование и легитимности своей «исключительности» необходим был теснейший союз новой идеологии как идеологии метарегиона («Европы») именно с европейской культурной традицией. «Римская цивилизация покончила самоубийством, и в ее смерти не было ничего прекрасного. Однако она не умерла, поскольку цивилизации не умирают, а вывела в средневековую культуру огромное количество своих особенностей и оснований»⁵².

Нужно учитывать также, что европейская средневековая культура трехъязычна, т. е. активно использует еврейский, греческий и латинский языки. Каждый из этих языков в своей истории и в своих текстах отразил определенный региональный культурно-исторический синтез. Эти языки дали и базовые понятия: еврейский – Бог, греческий – космос, латинский – культура. Если видеть, что средневековая цивилизация представлена не только аграрной экономикой, но и достаточно представительной городской традицией, то еврейский и греческий варианты демонстрировали два возможных пути развития общества. Еврейский – аграрный (возможность перехода на более интенсивный путь прерывалась периодическими нашествиями соседних племен и народов и тем, что еврейский мир оставался частью более обширного и подвижного мира семито-хамитских народов). Здесь был акцент на моноэтническом развитии. Греческий – торгово-ремесленный, поэтому акцент делается не на консервации культурного образца, а на динамике ценностей и рыночных отношениях, перспективах социально-секулярного развития полиэтнического мира. Латинский язык развивался в период складывания средиземноморского «мира», и он делает акцент на синтетическом варианте.

Проблема отношения к античной культуре в указанный период была очень злободневной. Смерть ее затянулась и в обществе существовали различные мнения о судьбе ее наследия в формирующемся христианском мире. Христиане опирались на это наследие в своей полемике с язычниками и инакомыслящими. Ариане, например, использовали логику, доказывая неравенство Бога-отца и Бога-сына. Кроме того, римская культура еще не исчезла и христиане стремились не отпугивать своей враждебностью ее питомцев. Многие христианские авторы употребляли слово «римлянин» как синоним слова «человек» и ставили его в один ряд с понятием «христианин». Павел Орозий писал: «Где бы я ни пристал к берегу, хотя я бы там никого не знал, я все-таки спокоен… я христианин среди христиан, я римлянин среди римлян, человек среди людей». Античная риторика была мощным средством идеологического воздействия, и христиане это прекрасно понимали. Недаром один из известнейших раннехристианских ораторов Иоанн Златоуст был известен своим великолепным образованием. Уважали античное наследие Василий Кесарийский (Великий), Юстин Философ, Лактанций, Климент Александрийский, Ориген и др. Апполинарий Лаодикейский (IV в.) был христианским грамматиком в Бейруте, а потом в Лаодикее. За гимн в честь Вакха он был отлучен от церкви, покаялся, но тем не менее и впоследствии излагал библейские сюжеты гекзаметром, писал диалоги в стиле платоновских. Августин и Иероним считали возможным и даже необходимым использование античной классики в процессе обучения. Были, однако, у античной культуры и ярые враги: Татиан, сочинивший «Инвективу против греков», Тертуллиан, заявлявший о том, что философия породила все ереси и что душа, не приобщенная к культуре, есть христианка, Арнобий. Сказывалось отношение большинства христиан к античной культуре, которое отразил именно Тертуллиан: «Что есть общего у философа с христианином… у ученика Греции с учеником Неба? У того, кто стремится к славе, с тем, кто ищет вечной жизни? У того, кто гоняется за словами, с тем, кто совершает дела? У того, кто разрушает вещи, с тем, кто их создает? У того, кто благоприятствует заблуждениям, с тем, кто им враждебен? У извратителя истины с ее восстановителем? У ее похитителя с ее стражем? Что общего между Афинами и Иерусалимом, между Академией и церковью, между еретиками и христианами?.. Нам после Христа не нужна никакая любознательность; после Евангелия не нужно никакого исследования»⁵³. «Философы – патриархи еретиков… Философия – исчадие демонов. Нет такой ереси, которая своим происхождением не была бы обязана философии!» ⁵⁴.

Следы враждебного отношения к античной языческой культуре сохранились и в Новом Завете: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие небесное» (Мф. 5 : 3). Здесь римская культура, по сути, обвиняется в бездуховности. «Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением, по преданию человеческому, а не по Христу» (Колосс. 11 : 8). Именно ненависть к античной языческой культуре побудила реакционных монахов уничтожить Александрийскую библиотеку и убить женщину-философа Гипатию.

Необходимо отметить, что речь не идет о классической античной культуре. Она уже практически исчезла, на ее место пришла новая «античная» культура, и она нравилась далеко не всем.. Известный рассказ об авве Арсении, владеющем «римской и греческой ученостью» и бросившим все ради бесед с «неученым коптом» о своих «помыслах», ярко демонстрирует довольно большое количество жителей Средиземноморья, которых в равной мере отпугивали и слишком изощренная и безрадостная философия, и произвольная и неаргументированная религия⁵⁵. Ироничен по отношению к попыткам спасти «примитивную» культуру Лукиан Самосатский.

Новое сознание рождалось в искусстве. Римский театр умирал, и христианство на его место ставило литургию и икону. Как писал В. Н. Лазарев, «церковные здания, мозаики, росписи, иконы, утварь, облачения священников, обряды таинств, песнопения, литургические тексты – все эти элементы входили в состав культа, являющегося грандиозным художественным ансамблем, задача которого сводилась к тому, чтобы одновременно давать эстетическое наслаждение и возносить душу верующего к небесам»⁵⁶. Роскошь убранства, благоухание ладана, полумрак – вся эта «театральность» была призвана скрывать очертания тел и выявлять трепет душ. «Не блуждай вовне, но войди вовнутрь себя», так учил Августин, а «молящийся грек стоял не в храме, а перед храмом, и храм приветствовал его всем совершенством своего внешнего облика»⁵⁷.

Изменяется отношение к речам. Если для античного человека они были средством спора, борьбы, то с христианской точки зрения обвинять другого и оправдывать себя – занятие предосудительное, ибо человек никогда не может быть прав. Поэтому вместо «собачьего красноречия» Цицерона, слово которого постоянно рвется «укусить противника», появляется проповедь. Классическим проповедником этого времени был Иоанн Златоуст (около 350–407). Как пишет С. С. Аверинцев, «за все восемь веков у Демосфена не было более достойных наследников, чем этот христианский священнослужитель» ⁵⁸.

Постепенно начинает формироваться срединная линия в отношении к античной культуре. Один из вариантов решения этой проблемы представлен в сочинениях Василия Кесарийского (330–379). Он рассматривает изучение античных поэтов, историков, философов как необходимый этап образования, подготавливающий к восприятию христианства. Не отрицая эстетической значимости литературных произведений, Василий рекомендует организовывать их изучение таким образом, чтобы оно служило воспитанию нравственности, очищению разума и души. Василий показывает на многочисленных примерах из античных авторов, как они учат презрению к богатству и славе, умению спокойно переносить оскорбления и обуздывать гнев, обретению выносливости и скромности в образе жизни. В своем сочинении «О том, какую пользу могут получить молодые люди из языческих книг» он пишет: «Мы не будем хвалить поэтов, если они злословят, насмехаются, изображают прелюбодеяния или пьянство, но мы будем заимствовать у них те места, где они восхваляли добродетель и порицали порок. И если мы целомудренны, мы соберём из этих сочинений то, что нам близко и соответствует истине, а остальное пропустим»⁵⁹.

Все многообразие «античной» культуры новому обществу было не нужно. Идет естественный процесс ее отмирания и в то же время систематизация и кодификация того, что было все же важно. Еще в IV в. Амвросий Феодосий Макробий писал своему сыну: «Для того, чтобы дать тебе совершенное образование, я предпочитаю компендии многосложным рассуждениям». Основным содержанием культурной работы на Западе в это время является жесткий отбор, результаты которого станут определяющими для последующих времен.

Срединная линия представлена и гиппонским епископом Аврелием Августином (354–430). Его отношение к античной культуре прослеживается по различным сочинениям: «Исповедь», «О граде божьем», «О христианской религии», в трактате «Об учителе» и др. В период раннего средневековья был еще ряд деятелей культуры, деятельность которых сыграла важнейшую роль в складывании средневековой культурной системы.

Африканский неоплатоник ритор V в. Марциан Капелла для нужд тогдашней, позднеантичной школы написал учебник, который станет одним из самых популярных у средневековых школяров. В этом филологическом трактате «О браке Меркурия и Филологии», написанном около 430 г., он, использовав античные источники, дал обзор и систему античного знания, следуя в основном за Варроном («Disciplinarum libri»), Квинтиллианом («Наставления») и Плинием Старшим, сведя его в семь дисциплин («семь свободных искусств»), которые и будут впоследствии изучаться в средневековой школе и университетах. Своему сочинению Капелла придает соответствующую времени аллегорическую форму. В этом произведении долго видели всего лишь «бесплодный союз педантизма и фактории, истощающий, как порка средневекового учителя»⁶⁰. В последнее время отношение к нему резко меняется на лучшее⁶¹. «Семь свободных искусств» – фактически схема работы с архетипическим текстом. В рамках «тривиума» идет подготовка к чтению, а «квадривиум» учит читать текст «правильно». Сначала эти навыки вырабатываются на основе «профанных» текстов, а потом идет переход к Книге книг. Именно эта схема и станет основой педагогической системы средневековья.

«Последний римлянин» Аниций Манлий Торкват Северин Боэций (около 480–524) был одним из самых читаемых и почитаемых в средневековой школе авторов. Он заложил основы схоластического метода, дал латинские эквиваленты категориям греческой философии. Именно Боэций разделил семь свободных искусств, выделенных Марцианом Капеллой, на тривиум и квадривиум, т. е. практически на гуманитарный (грамматика, риторика, диалектика) и естественно-научный (геометрия, арифметика, астрономия, музыка) циклы. Сам он занимался квадривием, впервые дал его теоретическое обоснование и классификацию, написал ряд сочинений по дисциплинам квадривиума (сохранились трактаты по арифметике и музыке). Его трактат «О музыке» изучался студентами Оксфордского университета даже в XVIII в. Боэций считал, что изучение квадривия помогает обострить ум, учит логически мыслить, а самое главное, без него невозможно усовершенствование философских наук, полное и всестороннее постижение божественной мудрости. Дисциплины квадривия – это ступени к высшему знанию, т. е. философии. К истине ведут знания, сфокусированные в дисциплинах квадривия, но постижение ее дает только философия. Таким образом, именно Боэций стоит у истоков процесса складывания характерной особенности средневекового образования – его созерцательности, оторванности от практических потребностей.

Своей известностью он был обязан прежде всего «Утешению философией» (Philosophiae consolatio), написанный в популярной в его время форме prosimetrium (переплетение стихов и прозы). В этой книге пользовавшейся широкой известностью и влиянием, «средневековая интеллигенция находила неоплатонический образ мудрости, который подвергся христианизации и сыграл важную роль в формировании средневекового идеала образования»⁶². Это философский трактат, исповедь и поэма одновременно. Он написан в форме диалога между автором и олицетворенной философией. Проза чередуется со стихами различных размеров, что восходит к традициям жанра римской литературы сатуры (от лат. Satura – блюдо из разных плодов, всякая всячина, нашедший отражение в сочинениях Энния, Невия, Пакувия, Варрона и Луцилия Гая. От этого слова и происходит термин «сатира» (satira), ибо уже в I–II вв. н. э. Этот жанр приобретает обличительный характер. В нём Боэций пытался осмыслить извечные категории добра и зла, духовного и телесного, вечности и краткости бытия, понять свою судьбу и трагедию как элемент мироздания. Трактат пронизан античным пониманием философии.

Большой вклад в разработку схемы процесса обучения в школе сделал Флавий Магн Аврелий Кассиодор Сенатор (около 490 – около 585). Этот, по словам И. Н. Голенищева-Кутузова, «последний из великих стражей античной культуры» и в то же время «один из величайших деятелей средневекового Запада», «который сбросил тогу и облекся в рясу», продолжая мысли Иеронима и Августина, считал, что светские науки развивают то, что в зародыше содержится в откровении, т. е. он преодолевает существовавшую до него в христианской литературе двойственность в отношении к светской и богословской литературе. И. Н. Голенищев-Кутузов считает, что, возможно, эта теория не была выдумана, а заимствована у византийских богословов, но он ввел ее на Западе, и поэтому средневековье терпимо и даже сочувственно относилось к языческим писателям.

Кассиодор, считавший, что знания – это путь к высшей истине, и ясно писавший об этом, в отличие от Боэция, разработал схему процесса обучения клирика и применял ее на практике. Особое внимание он уделял дисциплинам тривия. После его безуспешного ходатайства перед папой Агапитом о создании в Риме под эгидой церкви христианской высшей школы по образцу школы в сирийской Нисибине (первый проект университета!) он решил основать монастырь. Для этого он выбрал место, «где прозрачен свет, мягок воздух, солнечна зима и полно свежести лето» на берегу Тирренского моря. Он первый понял значение монастырей для сохранения остатков античной культуры и применил свою схему построения процесса обучения в основанном им монастыре. Главным в деятельности каждого монаха Кассиодор объявил переписку, перевод и комментарии древних рукописей как богословского, так и светского характера. Кассиодор для своих монахов в Виварии написал «Руководства к изучению божественной и светской литературы» (Institutiones divinarum et saecularium litterarum).

Значение Касиодора заключается в том, что он не только в теоретическом плане определил место светских наук в рамках христианской религиозной образованности, но и сумел выразить свою позицию в конкретных произведениях – во «Введении» и в особенности во влиятельном комментарии к Псалмам, где он на каждом шагу использует сведения из грамматики, риторики и других «свободных искусств», оправдывая это тем, что содержание наук в древние времена заимствовано их создателями у авторов библейских книг.

Стремясь сохранить как можно больше из гибнувшей великой культуры для формирования новой христианской культуры средневековья, Кассиодор «предложил такую программу деятельности, реализация которой должна была свести неизбежные потери к минимуму» ⁶³.

Таким образом, в остготской Италии начал формироваться новый тип культуры (христианской) и нового образованного человека (клирика), образцом которого был сам Кассиодор.

Огромное количество сведений античных авторов содержится в «Этимологиях» испанца Исидора Севильского (около 570–636). Его нередко называют «первым энциклопедистом средневековья». Он был видным церковным деятелем и ученым, с 599 г. – епископом севильским, т. е. главой испано-готской аристократии. Широко образованный для своего времени человек, Исидор собрал в своей библиотеке все, что сохранилось в Испании от античной литературы. Он цитирует не менее 160 христианских и классических авторов, в том числе и Аристотеля. Его сочинения «О природе вещей» ⁶⁴, «О знаменитых мужах», «Двадцать книг этимологий» имели хождение до XVII в. Он также разграничивает науки на тривиум и квадривиум. Своей задачей Исидор Севильский считал дать читателю понятие о христианском богословии и светских науках, путем механической компиляции из античных источников привести необходимые сведения. В его сочинениях попадаются и любопытные мысли, в частности идея о шарообразности Земли⁶⁵. Однако в целом он явственно следует в русле идей Григория I: «Блажен тот, кто обрел мудрость от бога. Блаженная жизнь – путь постижения бога. Обладающий мирской мудростью лишен ее перед богом» ⁶⁶.

Одной из важнейших форм «принятия» античной культуры была и так называемая «раннехристианская литература». Латинский термин «litteratura» в переводе означает написанное, запечатленное (т. е. попавшее на скрижали истории!), образованность, ученость. Фактически речь идет о складывании универсальной и единой для всех подборки текстов, их «канонизации». Обилие книг так же как и их отсутствие не является «литературой». Двадцать четыре Евангелия это еще не литература, литература – это четыре Евангелия.

Однако помимо канонизации собственно христианских сочинений идет освоение и античного «литературного» наследия. В публицистической и художественной литературе Средиземноморья I–VI вв. на греческом, латинском, сирийском, коптском и других языках отстаивалось христианское мировоззрение в противовес язычеству. В поисках новых этических и эстетических идеалов она опиралась не только на ближневосточную, прежде всего ветхозаветную, но и на античную литературную традицию. Поскольку оценка поступков и намерений человека производилась с позиций «высшей» истины, в основном рассматривалась не дихотомия «человек — общество», а дихотомия «человек – Бог», то эта литература, естественно, заменяла гражданский идеал, выработанный в античном полисе, на религиозный. Это особенно заметно у Августина, где противостояние двух «градов», земного и небесного, приводило к тому, что античные «добродетели» (ум, честь, отвага) переставали рассматриваться как безусловные ценности и заменялись на такие моральные качества, как смирение, способность к «умилению», «слезный дар».

Познать Бога путем «эксперимента» или логики было невозможно, и выдвигался метод «предстояния перед взыскующим взором Творца», непрестанного «покаяния». Раннехристианская литература берет античные художественные методы (контрасты, интрига и др.), но использует их для того, чтобы вызвать у читателя предельно эмоциональные ощущения присутствия Бога в мире и душе, противоречивости бытия (Августин, Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст). Заимствовалась из античной литературы и идея положительного героя, который внешне унижен и смирен, но обладает такими духовными качествами, позволяющими бороться со злом в мире, повелевать стихиями, предвидеть будущее. Поскольку смысл человеческой истории связан с уникальной космической драмой воплощения, смерти и воскресения Бога-Сына, сюжет и перипетия теряют то значение, которое имели в античной литературе (Аристотель). Они заменяются рефлексированием по поводу действия.

Раннехристианская литература пытается приспособить для своих нужд старые жанры: эпос («Переложение св. евангелия от Иоанна» Нонна Панополитанского), диалог («Пир» Мефодия Олимпийского), трагедию («Христос страждущий», приписываемый Григорию Богослову). Складываются и новые жанры: проповедь («Шестоднев» Василия Великого; Амвросий Медиоланский, Иоанн Златоуст), послание (Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, папа Григорий I), жития (Палладий, Кирилл Скифопольский), церковная хроника (Лактанций, Евсевий Кесарийский, Малала), гимн (Ефрем, Роман Сладкопевец), исповедь (Григорий Богослов, Августин).

Ассимиляция античной литературы христианством приводит к широкому распространению настроений успокоенности, «завершенности» и отказу от актуальной эсхатологии. Империя, принявшая христианство, начинает рассматривается как воплощенное царство божье (Евсевий Кесарийский). Происходит окончательное размежевание с классическими античными жанрами, ведущую роль приобретают свои литературные формы.

В социально-политической сфере огромное значение приобретает римский опыт управления и регулирования общественно-экономических отношений. Символом его станет «Рим» как идея «идеального общества».

Античный мир сформулировал три модели как цели дальнейшего развития: этническая («Иерусалим»), городская республиканско-демократическая («Афины») и смешанная («Рим»). Они будут сложно сосуществовать на протяжении всего средневековья, взаимно дополняя друг друга, но во главу угла уже первыми «варварскими» правителями будет поставлена именно идея «Рима».

На этой основе формируется так называемая теория «трансляции Римской империи», в соответствии с которой Римская империя не умирала, а периодически «возрождалась» и «обновлялась». В течение всего средневековья «Рим» «транслировался» несколько раз (см. таблицу).

Номер транс-ляции	«западный» вариант		«восточный» вариант
1	476 г.	Константинополь	476 г.	Константинополь
2	800 г.	Каролингская империя	1453 г.	Москва («Москва – третий Рим, а четвертому не быти»)
3	962 г.	Священная Римская Империя (до начала XIX в.)
4	Эпоха Возрож-дения	«Пятый» или «истинный» Рим гуманистов

Речь идет не просто о возобновлении некоей римской государственной традиции, а о духовном «Возрождении» как возвращении в первобытное состояние, т. е. состояние до грехопадения. Это произошло, как считали средневековые авторы, именно во времена Константина Великого (IV в. н. э.). Именно тогда произошла реализация августиновского града Божьего. Духовное «возрождение» (regeneratione opus) Рима совпало с естественным «рождением» (generatione) нового типа государства. О Renovatio Imperii Romanorum (восстановлении Римской империи, 998 г.) будет говорить и Оттон III, который, как и его отец Оттон II, носил титул «императора римлян» (Imperator Romanorum) вместо титула «императора августа».

Если быть предельно точным, то после падения Рима в V в. имели место две тенденции. К этому времени фактически Римская империя, которую Р. Гвардини назвал «попыткой полной и всеохватывающей конструкции бытия», распалась. Произошло, по выражению Максимилиана Волошина, «преосуществленье», но произошло не сразу и не просто. Это было сложнейшее время, когда менялась цивилизационная парадигма и решался целый ряд острейших и важнейших для общества проблем. Их решение уже было немыслимо вне христианства. Одни авторы все же считали, что Рим так и не был сокрушен, он лишь «обновлялся» («Новый Рим»), другие же полагали, что место Рима занимает церковь. На Западе эти две тенденции парадоксально и причудливо переплетались. Византия, а за ней и Русь, реализовывали только первую тенденцию.

Нужно учитывать и то, что в условиях перемен человек искал в жизни нишу, в которой он мог бы чувствовать себя достаточно комфортно, спокойно воспринимая смысл происходящего вокруг. Для римлянина такой нишей было государство, служением которому он мог оправдать свою жизнь. Оно обеспечивало своим гражданам как реальную, так и психологическую защиту. Поскольку римское государство рушилось, человек становился беззащитным. Одним из следствий этого был рост религиозности. Когда-то французский историк Жан Эншлен предложил великолепную формулу «Христос победил потому, что потерпел поражение Спартак» ⁶⁷. Естественно, что по мере широкого распространения христианства и сокращения пространства «язычества» на первый план выходила задача выхода из кризиса. Это хорошо выражено в знаменитых призывах Бенедикта Нурсийского: «хватит передвижений», «сложите мечи», «молиться и работать» (ora et labora). Обеспечить реализацию этих задач могло только новое по характеру государство. Оно должно было соединить в своем теле три тенденции, три цели этого времени, отмеченные С. С. Аверинцевым: бюрократия (секулярная традиция)), теократия (сакральная традиция) и ксенократия (власть «чужих», т. е. бывших «варваров»). «Варвары» уже стали европейским фактором, их государства существовали реально. Оставалось подвести под их существование культурологическую основу. Такой основой в «лоскутной» в этническом, политическом, экономическом, культурном плане Европе могла быть только идея «империи», но уже не языческой, а христианской. Задача будет сформулирована и решена в трех государственных образованиях – Остготском, Франкском и Оттоновском.

Используется и римское право. Несмотря на падение самого Римского государства, его право обрело вторую жизнь в европейских государствах, созданных на обломках Римской империи, с помощью рецепции. Степень сохранности римского права зависела от того, насколько тесным был контакт римского и варварского элементов населения. Спустя сто лет после основания вестготского государства под сильным римским влиянием Эйрихом (464 г.) было составлено готское право ⁶⁸. Аларих II в 506 г. дал своим римским подданным собственный свод законов, так называемый Бреварий⁶⁹ (Breviarium или lex romana Visigothorum) ⁷⁰. Авторами этого свода были явно римляне. В Бургундском королевстве король Гундобальд (474–516 гг.) издал два свода законов (lex Gundobada ⁷¹ 495г. и lex romana Burgundionum ⁷²). Источниками для них стали римские: сентенции Павла, сочинение Гая и школьные интерпретации. Остготский король Теодорих издал особый законодательный сборник Edictum Theodorici ⁷³, составленный почти исключительно по римским источникам. Формой сочетания «писаного» (римского) права и «обычного» («варварского») были и так называемые «варварские правды».

Активно начинает использоваться и античная система образования, строившаяся на идеях рациональности и гражданственности, примата общественного начала, развития личности и знания как добродетели. Основой педагогики оставалась полисная идеология, т. е. идеология коллектива равных граждан, связанных общими обязанностями по отношению к государству. Культура полиса была больше устной, чем письменной, поэтому в центре образовательного процесса ставились искусство красноречия (риторика) и искусство правильного сочетания слов (по форме – грамматика, по содержанию – диалектика, т. е. логика и философия) В позднем Риме существовали три этапа обучения, выражавшиеся в наличии трех видов школ: школа литераторов (или «грамматиков»), обучавшая начальным навыкам письма, чтения и счета; школа собственно грамматиков и школа риторов, обучавшие риторике, диалектике и философии. Но на основе контакта с восточными философскими и педагогическими системами образования создавались синкретические варианты новых представлений. На первый план выходит культура сакрального текста. Это находит отражение уже в ближневосточной педагогике иудаизма. Связью с Богом ghjybryens здесь все ситуации обучения. Семейный мир начинает мыслиться преградой хаосу беспорядка и порока, «мир…поднимается на высоту храма, а храм «опускается» на уровень дома и школы». Высшим назначением педагогики становится воспитание и совершенствование ума, ориентация личности на постоянное учение и поиск мудрости в Священном тексте и в Боге. «Человек, который не учится, пренебрегает Богом». «Свят мудрец достигший высот божественной науки». Тот же, «кто не учится – на смерть обречён». (Авот 1, 13). Человек иудаизма и христианства – это «человек учащийся» (Homo studios). Первым учителем в средние века является Иисус Христос. «Воспитание есть подражание учителей и учеников Христу». Христианская педагогика, чтобы воспитать хорошего человека, не говорила ребенку: «Будь хорошим, будь нравственным», она говорила: «Возлюби Бога и ближнего как самого себя», ибо Бог является центром и смыслом мироздания.

Систематизация остатков прежних культур, искусственный и естественный отбор носят в это время характер общеевропейский. Так называемые «последние римляне», деятельность которых проходит в крупнейших «варварских» королевствах, располагавшихся в зоне преимущественного влияния и доминирования романского начала (Италия, Испания, Галлия), произвели первый непротиворечивый культурный синтез. Этот синтез отдельных элементов бывшей культуры они и назвали «античной культурой». Так впервые далекая предшествующая культура называется «древней», т. е. устаревшей во многих своих проявлениях, но остающейся важной сущностно для новой культуры. Аналогично поступил и И. Христос, объявивший о «Новом Завете», но настаивавший на необходимости сохранения прочной связи с «Ветхим Заветом»: «Я пришел не нарушить, а исполнить Закон». Осталось выявить сущностные моменты «античности».

Таким образом, реализуется поставленная временем и христианской религией задача не пространственного анализа событийной истории отдельных зон (полисов, цивитас), а временного, целеполагающего, универсального в масштабах метарегиона («христианский мир») осознания процесса реализации Божественного плана. Отброшены свойственные предшествующей культуре самоосознание и самоопределение, из нее выбрано только то, что могло пригодиться в условиях новых реалий.

В итоге достаточно четко определяется обязательная для «реновационных периодов» исторически – временная трихотомия: «древность», к которой необходимо вернуться; «варварство» как промежуточный этап; «новая история». «Новая» история начинается в готских государствах, прежде всего, естественно, в Остготском. «Варварство» – период «перемещений». Впоследствии итальянские гуманисты будут развивать эту мысль, и именно приход «варваров» объявят единственной причиной смерти великой античной культуры. Как справедливо указывал датский антрополог Х. Дриссен, «каждое общество, которое считает себя цивилизованным, нуждается в модели варварства» ⁷⁴. «Древняя» же связана с IV в., т. е. временем превращения италийско-римской государственности в средиземноморско-латинскую. Последующая традиция прямо будет указывать на время Константина Великого как на «начало с Божьей помощью христианской державы» (Георгий Амартол, каролингские авторы). Четвертый век – время «расцвета» Римской империи, ее, казалось бы, окончательного возрождения. Естественно, что средневековые авторы приписывают этот политический и культурный подъем принятию христианства. Таким образом, «Рим» в понимании авторов VI в. – это период домината.

Завершение обработки «античной» культуры приходится на эпоху Каролингского и Оттоновского «возрождений». Именно в это время создается максимально широкое и прочное территориальное объединение, создается самая универсальная система образования (университеты как «высшая школа», т. е. школа, позволяющая человеку освоить высшую «истину» и стать полезным для общества и государства, возрождается право «материнской» империи – римское, появляются юридические школы, а затем и факультеты. «Материнская» (античная) культура используется небывало активно, но искусственно, т. е. Возрождение проводится «сверху» и носит служебный характер. Апогея достигает и религиозная идея, это – золотой век церкви. Это и золотой век латыни, которая стала (как никакой другой язык!) языком международного общения, единой культуры, единой педагогики, стала мостом между европейской христианской цивилизацией и мусульманской культурой, которая тоже активно обращается к античному наследию ⁷⁵.

Одним из последствий складывания нового синтеза «сакрального» и «секулярного» будет, разумеется, его адаптация к определенным этногеографическим районам.

На западе это происходит в рамках формирующихся монархических государствах (Франция, Англия, испанские королевства).

На востоке в целом вызревают условия смены латинской парадигмы на греко-славянскую, что и произойдет после прихода арабов в Восточное Средиземноморье. Рим там давно ненавидят, одни за то, что стал «вавилонской блудницей», т. е. идеологическим «рынком», другие – за то, что угнетает народы, создавая «тюрьму народов».

В отдельных областях делается ощутимый акцент на своей собственной «античности». Сказанное особенно ярко проявляется на территории «земли русской», где формируется мощная цивилизационная парадигма. В своем развитии она прошла несколько этапов: Pax Kievana, Pax Moskvana, Петровско-Екатерининская империя («золотой век»).