Глава 1. Из истории становления и развития обобщенного книговедческого знания в зарубежной науке о книге

История книговедения наряду с теорией, методикой и методологией является равноправным структурным уровнем научного знания о книге. Как говорил известный русский книговед Н.В. Здобнов, «без рациональной теории не может быть и рациональной практики, а теория является результатом исторических обобщений коллективного опыта»

Предмет истории книговедения - исследование исторического процесса и выявление ведущих закономерностей и тенденций формирования книговедческого знания. Современная теория книговедения использует исторический опыт, на его основе развивается, позволяя выявить специфику науки о книге, ее роль и место среди других наук, обоснованно конструировать объект, предмет, методы, понятийный аппарат. Без освоения исторического опыта были бы невозможны углубленные современные теоретические разработки.

Подлинно научная разработка истории книговедения стала возможна лишь на определенном этапе общественного развития и, следовательно, на том уровне развития самой науки о книге, когда отдельные разрозненные наблюдения и знания о книге были систематизированы и обрели форму более или менее целостного концепта той или иной степени широты и теоретической глубины.

Обращение к зарубежному опыту было всегда характерно для отечественной науки о книге. На первых порах это было непосредственное усвоение его и переработка применительно к своим задачам - сознательная, но без рефлексии. Так, В.С. Сопиков и В.Г. Анастасевич в русле французской библиографической традиции расширительно толковали библиографию, опираясь на представления М. Дениса, Г. Пеньо. Первое методологическое, т.е. на уровне конструирования науки, обращение к традициям зарубежной библиологии, понимаемой как теория библиографии, к традициям истории книги, книгопечатания и истории его технологии связано с именем Н.М. Лисовского, который для наполнения разрабатываемой им науки о книге и фактического насыщения лекций по книговедению перевел несколько фундаментальных немецких трудов . А.М. Ловягин, вырабатывая собственную терминологическую позицию для обозначения науки о книге, анализировал понятия «библиография» - «библиология» - «книговедение». А.И.Малеин, продолжая терминологические разыскания, в 1923 г. опубликовал специальную историографическую статью . Более развернутый историографический обзор зарубежных источников в предмете общей теории книговедения предпринял А.Г. Фомин . В этой монографии названы книговеды прошлого, чьи работы оставались актуальными для разработки общей теории отечественного книговедения.

А.Г. Фомин среди классиков книговедения называет Ф. Бартолина, Г. Де-бюра младшего, М. Дениса, А. Грегуара, Ф.Х. Лэра, Г. Пеньо, Т.Г. Горна, И.А.Ф.Шмидта, Т. Гара, Г.К. Пило, Ф. Эйхлера, П. Отле, Л. Живного, Г. Шнейдера, Ф. Эберта. Наиболее интенсивные разработки проблематики, которую с той или иной степенью «допуска» можно назвать общетеоретической, велись и ведутся во Франции, Германии, в Канаде и США, в Польше, Чехословакии, Румынии, Венгрии, Болгарии. Причем необходимо отметить, что в восточно-европейских странах, особенно в Польше, еще с конца XIX - начала XX в. теоретическая мысль развивалась под сильным воздействием русской и советской общей теории книги и научного знания о ней. Вместе с тем русская дореволюционная наука о книге испытывала на себе видимое влияние французской (и бельгийской в лице П. Отле) библиографической и немецкой библиотековедческой школ в разработке общетеоретических конструкций науки о книге. Так что взаимодействие отечественного и зарубежного книговедения просматривается в специальной литературе со всей очевидностью.

В современном советском книговедении наиболее обстоятельные историографические работы и заслуга введения в научный оборот результатов зарубежных исследований по проблемам общей теории книговедения принадлежат ведущим советским теоретикам и историкам книги И.Е. Барнбауму и Е.Л. Немировскому. Это монографические обзоры, вступительные статьи и комментарии к переведенным на русский язык наиболее значительным публикациям, анализ концепций, точек зрения, высказываний зарубежных теоретиков в собственных теоретических статьях .

Обзорные статьи «Книговедение», «Библиология», «Редактирование», «Библиополистика», «Библиотековедение», «Библиографоведение», «Книга», «Книговедческие словари и энциклопедии», а также статьи раздела «Personalia» в Энциклопедическом словаре «Книговедение» (М., 1983) и в Энциклопедии «Книга» (М., 1999) содержат обширный фактологический и историографический материал по истории отечественного и зарубежного книговедения.

Ценнейшим источником по истории ранних периодов формирования обобщенного книговедческого знания в границах библиографии является монография К.Р.Симона .

Уникальной для книговедческой литературы и энциклопедическим в хронологическом, географическом, фактологическом, историографическом отношениях представляется монография хорошо известного у нас в стране польского книговеда-теоретика и историка науки о книге Кшиштофа Мигоня.

Достаточно сказать, что в указателе к монографии названо 835 имен книговедов практически всех стран и регионов мира и свыше ста учреждений, организаций и учебных заведений, где ведутся библиологические, по терминологии К.Мигоня, исследования. Как пишет сам автор, он поставил перед собой задачу из прошлого науки о книге вывести ее современное состояние, дать как можно больше информации, документирующей характер, структуру, функции, направление проведения исследований, и тем самым приблизить осознание необходимости и неизбежности выделения библиологических проблем в особую гуманитарную дисциплину, определить ее место в современной науке и перспективы дальнейшего развития.

Решение этих задач составляет основное содержание многих предшествующих работ К.Мигоня историографического и теоретического плана. Вместе со своим учителем, известным польским книговедом К.Гломбиовским, К.Мигонь одним из первых в зарубежном книговедении популяризировал и развивал выдвинутую советскими учеными в начале 60-х гг. концепцию комплексности книговедения, функционального подхода и читателеведческой ориентации при изучении книги и конструировании науки о ней. С этих позиций К.Мигонь изучает и историю науки о книге в своих историографических работах.

Основная заслуга К.Мигоня, которого по праву можно считать одним из самых крупных современных теоретиков-книговедов и историков науки о книге, состоит в фундаментальной разработке историографической базы книговедения и в последовательном отстаивании самостоятельности книговедения среди других гуманитарных наук.

Около трети объема историографической монографии К.Мигоня посвящено анализу теоретических концепций русских и советских книговедов, примерно треть - анализу польской науки о книге, в которой также всегда были сильны тенденции к конструированию обобщенного книговедческого знания.

И это не случайно, потому что именно для русского и советского книговедения была характерна тенденция к теоретическому обобщению суммы специалънокниговедческих знаний до уровня общей теории и методологии книговедения.

Задача общего книговедения - проанализировать в деталях, исторических и теоретических обстоятельствах и подробностях процесс и закономерности становления и развития обобщенного книговедческого знаний, обосновать развернутую теоретическую позицию относительно сущности книги, объекта, состава, структуры, содержания, метода, междисциплинарной и внутри дисциплинарной организации книговедения.

Глубинные исследования содержания и форм процесса развития книговедческого знания в мире необходимы для теоретического понимания книги и для выработки способов управления ее функционированием в обществе.

К настоящему времени только начинают складываться реальные научные предпосылки для создания всеобщей истории книговедческой мысли. Идет разработка историографии в виде обзоров локального (в географическом и дисциплинарном отношении) и глобального характера с выявлением учреждений и организаций, ведущих книговедческие разработки, печатных книговедческих органов, теоретических работ по отдельным проблемам, основным направлениям исследований; переводятся на русский язык и публикуются со вступительными статьями и комментариями, содержащими анализ и оценки позиций, точек зрения, наиболее содержательные в теоретическом отношении зарубежные разработки (619).

К сожалению, пока еще не написаны, подобно «Истории иностранной библиографии» К.Симона, истории иностранного библиотечного дела и библиотековедения, истории иностранного книгоиздательского дела и знания, истории иностранной книжной торговли и книготоргового знания. Эти «истории» должны быть написаны книговедами соответствующих специализаций. Фрагментарные разработки исторического и актуального плана ведутся отечественными исследователями. Однако среди имеющихся разработок нет ни одной, которая бы предметом исследования имела историю общекниговедческого знания. Даже наиболее фундаментальная монография К.Мигоня рассматривает скорее историю книговедческих знаний специально-дисциплинарного характера и отдельных проблем общетеоретического характера (в частности, состава науки о книге).

Объясняется подобное положение вещей просто. Историю зарубежного общекниговедческого теоретического знания и невозможно написать, потому что работ, которые бы на методологическом, науковедческом уровне специально ставили и целостно рассматривали вопросы сущности книги, объекта, предмета, структуры, системы, метода, мировоззренческих и познавательных принципов, понятийного аппарата обобщенного теоретического знания о книге, нет.

Во всех работах, где речь идет об определении понятия «книга» или о составе науки о книге (а это проблемы, входящие в предмет общего книговедения), просматриваются узко дисциплинарные книговедческие (библиотековедческие, библиографоведческие, историко-книжные) или иные конкретно-научные ориентации (социологические, информационно-документалистские, психолого-педагогические, семиотические), но не методологические общекниговедческие.

В этих работах книговедение либо «включается» соответственно в библиографоведение, библиотековедение, историю книги (зачастую отождествляется с ней), либо присоединяется к документалистике, теории массовых коммуникаций, семиотике, социологии, психологии и педагогике в качестве их составной части, либо конструктируется некая конгломеративная библиология, включающая в себя библиологическую географию, демографию, педагогику, социологию и т.д. Поэтому чрезвычайно трудно выделить в этих работах собственно общую теорию книги и научного знания о ней, а можно выявить только более или менее развернутые фрагменты общей теории, отдельные положения общетеоретического характера

С уровня сегодняшнего развития книговедения невозможно библиотековедение, или библиографоведение, или историю книги, или читателеведение, или социологию книги, сколь бы широко они не трактовались, считать общей теорией книги и научного знания о ней.

Это не значит, что мы отвергаем ценность зарубежного опыта, накопленного за столетия существования научного знания о книге. Это значит только то, что проблемы общего книговедения в работах зарубежных книговедов до сих пор не возникали и не решались. Так, любая сформировавшаяся дисциплина в своей методологической части, прежде всего, должна ответить на вопрос: что есть по существу то явление объективной действительности, которое данная дисциплина полагает своим объектом. При этом короткой дефиницией чаще всего и невозможно этого выразить, во всяком случае, прежде чем будет предпринято последовательное изучение этой сущности. Между тем в совокупности источников по истории зарубежного книговедения нельзя не увидеть, что сущность того явления, по причине которого сама наука появилась, развивалась, умножалась в количестве обособленных дисциплин и областей исследования, в количестве специалистов, профессионально занятых изучением книги или обеспечением ее функционирования в обществе, в количестве книговедческих организаций и учреждений, - сущность книги как объективного явления социальной действительности - не входила и не входит в круг исследовательских задач. Можно с уверенностью сказать, что зарубежное книговедение к проблеме сущности книги остается равнодушным. И лишь в нескольких работах, начиная с середины 60-х и в 70-80-е гг. (польских, французских, чешских) обнаруживается заинтересованность книгой как объектом книговедческого исследования, а не социологического, экономического, психологического, педагогического.

Но даже и в этих новейших работах, отошедших от традиционных академических студий, книгу исследуют не из нее самой в ее отношении к «внешней среде», а наоборот, проецируя на нее внешнюю среду - социальную, культурную, научно-техническую, коммуникационно-информационную, т.е. пытаясь судить о книге по проявлениям ее в этой среде, к тому же отождествляя категорию «книга» либо с ее материальной, предметной, внешней формой существования (книжным изданием), либо с произведением.

В более отдаленные исторические периоды вполне обходились интуитивной трактовкой книги как памятника культуры, изучали по преимуществу книги предшествующих эпох. Более поздние определения книги ориентированы на литературные произведения, «содержащиеся» в книге. Эта группа определений детерминирована развитием истории литературы как науки, появление которой известный польский книговед К.Гломбиовский связывает с развитием библиографии, простиравшей свою компетенцию на все, по крайней мере, гуманитарные, науки: «Греки создали основы библиографии, которая впоследствии породила историю литературы».

В новейших попытках определить книгу ориентация перемещается на функции книги в обществе в разные исторические эпохи. Вопрос, «что есть книга по существу», исследователями не рассматривается. Понимание книги фиксируется в кратких дефинициях.

Обобщенную классификацию этих дефиниций (как зарубежных, так и отечественных) предпринял Е.Л.Немировский, отмечая: «... определения могут быть сгруппированы в три наиболее характерных класса. Для первого из них характерен сугубо описательный аспект - к книге подходят как к знакомому всем предмету и описывают его чисто внешне. В определениях второго класса делается попытка отразить содержание книги, а точнее сущность этого содержания. Определения третьего класса представляют собой комбинацию дефиниций, связанных с внешними признаками, и дефиниций, пытающихся отразить ее содержание, классовый характер, читательское назначение и т.п.»

В этой классификации Е.Л.Немировский учел и огромный эмпирический материал, содержащийся в известном исследовании М.Ф.Яновского , который подверг анализу пятьдесят одно определение, сформулированное как зарубежными, так и отечественными книговедами, и предложил свою, пятьдесят вторую по счету, дефиницию, которую сегодня всерьез даже и в расчет брать не приходится.

Показательно, что в предложенную Е.Д.Немировским классификацию умещаются и новейшие определения книги, нашедшие отражение в переведенных на русский язык теоретических статьях современных польских и немецких книговедов.

Так, профессор Института библиотековедения при Берлинском университете Г.Люльфинг в 1965 и 1970 гг. писал, что книга - это «материальный, имеющий определенную цель и часто художественно оформленный предмет, выступающий в качестве товара», но с другой стороны, считал, что «книговедение», занимаясь книгой в ее историческом развитии, особенно учитывает ее роль в обществе, чтобы определить функции книги в настоящее время. Иными словами, трактовал книгу как материальный предмет, имеющий общественные функции.

К.Гломбиовский, вслед за советскими книговедами разрабатывавший функциональную концепцию книги и книговедения, в статье 1970 г. примерно так же трактует книгу: «Отметим, однако, что книга - рассматриваемая нами, главным образом, с точки зрения социологической - не является только социальным фактом. Будучи материальным предметом, в котором при помощи письма и иллюстраций воспроизводится на каком-либо конкретном языке определенное содержание с целью общественной коммуникации, книга выступает в качестве важного элемента в структуре духовной культуры общества».

В 60-70-е годы ХХ в. с особой интенсивностью продолжает развиваться семиотика - наука, исследующая свойства знаковых систем, или систем знаков, каждой из которых определенным образом придается некоторое значение. Поскольку любая знаковая система выполняет, в том числе и коммуникативную функцию, а на коммуникативные функции книги было обращено внимание в работах советских книговедов еще в 20-30-е гг. ( А.М.Ловягин, М.Н.Куфаев, Н.Я.Марр, П.Н.Берков, И.В.Новосадский), то семиотический подход и нашел себе книговедческое применение в трактовке книги как знаковой системы. В том числе в работах советского ученого Е.Л.Немировского и в работах польских исследователей. Две из них - «Система книги» М. Червинского и «Семиотика книги» Т.Зберского - переведены на русский язык. Во вступительной статье к русскому изданию Е.Л.Немировский дает обстоятельную оценку этим работам с позиций общей теории книговедения, анализирует положительные стороны и слабые моменты

Оценивая работу М.Червинского как научно-популярную и публицистическою, об исследовании Т.Зберского Е.И.Немировский говорит как о попытке «создать своеобразное введение в книговедение от семиотики», и это справедливо. Несмотря на всеобщность, теоретичность и методологичность декларируемых исходных коммуникационно-семиотических посылок, речь в обеих работах идет не о книге как целостной системе, а о ее подсистеме - о книжном издании. Попытка представить книгу не только как материальный предмет, но и как коммуникационное и семиотическое явление, остается нереализованной, поскольку способы превращения, организации произведения (обоими авторами оно называется в терминологии теории коммуникаций и семиотики «сообщением») в книжное издание средствами книгоиздательского дела и организации дальнейшего движения книжного издания средствами книготоргового, библиотечного и библиографического дела, - не рассматриваются. Продуктивное значение работ М.Червинского и Т.Зберского состоит в том, что в них преодолена частнодисциплинарная (библиотечная, книготорговая, библиографическая) ориентация в подходе к теоретическим рассуждениям о книге, а теоретическая их недостаточность проявилась в том, что коммуникационный и семиотический подходы не соотносятся с собственно книговедческими (библиотечным, библиографическим, книготорговым). Соотнести оба подхода, целесообразно соединить их возможно лишь при целостном и последовательном анализе сущности книги и форм проявления этой сущности на всю глубину многоуровневой системы «книга». И, тем не менее, содержание обеих работ польских авторов свидетельствует о том, что в связи со «шквальной» экспансией аудиовизуальных средств коммуникации, и в книговедении начинают развиваться новые подходы к пониманию книги, обусловленные ее естественной очевидностью среди них, поскольку они развивались на базе богатейшей книжной культура, накопленной человечеством.

Радио, кино, телевидение, компьютерную технику можно считать способами усовершенствования возможностей, заложенных в традиционной книге.

Первая попытка сопоставить книгу с новейшими аудиовизуальными формами способа социальной массовой коммуникации канадским социологом М.Маклюэном привела его к утверждению, что «галактика Гутенберга» катится к закату и что книга утрачивает свой приоритет и действенность перед ними . Утверждение Маклюэна потому неверно, что поспешно, что он, как и многие другие, категорию «книга» отождествляет с материальной, предметной формой ее проявления - книжным изданием - и понимает книгу как носитель информации, а не как способ коммуникации, т.е. процесс и результат этого процесса в их единстве. Если же книга - только носитель информации, то она действительно в чем-то проигрывает при сопоставлении с новейшими носителями: кино- и фотопленкой, магнитной лентой, магнитным и оптическим диском.

Пессимистическая концепция М.Маклюэна была подвергнута критике в советской и зарубежной литературе, в том числе в упомянутой выше работе М.Червинского. Последний в затекстовых авторских примечаниях сообщает, что Маклюэн со временем сменил точку зрения, высказанную в своих более ранних работах и «недавно удивил всех, и тех, кто считал, что согласен с ним, и тех, кто стоял на противоположных позициях. В нескольких интервью... он утверждает, что до сих пор его не понимали. Он говорит теперь, что всегда был объективным исследователем, изучавшим свойства средств передачи информации, и не признавал никакого преимущества за аудиовизуальными средствами по сравнению с речью и письмом. По его утверждению, скорее верно обратное: по сути дела, он отдает предпочтение речи (в том числе, письменной) как средству, без которого культура понесла бы ущерб в сфере рационализации. В настоящее время нас захлестывает аудиовизуальная стихия, но она таит в себе угрозу для культуры. Эти утверждения Маклюэна следует рассматривать как свидетельства того, что автор «Галактики Гутенберга» одумался». (797, с.57).

Более спокойно и оптимистично относятся многие другие западные ученые к современному положению и перспективам развития книги, сопоставляя ее с возникшими на ее основе другими формами способа массовой коммуникации, обосновывая коммуникационный подход к трактовке книги. Показательна в этом смысле работа профессора Боннского университета Г.Грундмана, в основной своей части переведенная на русский язык. Статья чрезвычайно содержательна в историографическом плане, поскольку автор дает большой фактологический материал, раскрывающий с широким хронологическим охватом теоретические взгляды отдельных ученых и основные направления книговедческих исследований в ФРГ.

Намечая собственный, коммуникационный подход к пониманию книги и опираясь на некоторые германские специальные работы в смежных с книговедением областях, Г.Грундман пишет: «В настоящее время книгу, журнал, газету, театр, радио, телевидение, а также грамзапись и запись на магнитную ленту относят к средствам коммуникации. Создатели литературных, музыкальных сочинений или произведений изобразительного искусства могут использовать для распространения своих творений одно или несколько из перечисленных средств. Выбор определяется целью, которая в свою очередь может определяться экономическими соображениями. Каждое из этих средств имеет свою историю, социологию, психологию, технику и экономику. Издавна назревало намерение изучить эти средства, сделать каждое из них или всю совокупность их предметом отдельных исследований или целой научной дисциплиной; и, действительно, со временем возникли дисциплинарные комплексы проблем, связанных со средствами коммуникации. В настоящее время еще чувствуется отсутствие четкой классификации и разумного размещения отдельных видов коммуникации в системе наук». (283, с.102). На основе дальнейших рассуждений Г.Грундман дает определение книги в коммуникационном аспекте: «... книгу можно определить как средство накопления сведений и средство коммуникации, которое выступает в качестве связанного с эпохой носителя информации. В связи с этим понятно, что рационализация средств коммуникации совсем не обязательно связана с какой-либо новой формой книги» (283, с.НО). Однако сущностного анализа книги как средства коммуникации работа Г.Грундмана не содержит. Пафос ее направлен на конструирование книговедения как учебной дисциплины в системе библиотечного и книготоргового образования и на разработку схемы классификации литературы по вопросам, имеющим отношение к книге.

Коммуникационно-социологический и вместе с тем утилитарно-библиографический (библиометрический) подход к трактовке книги и науки о ней с еще большей отчетливостью выражен в работах французского теоретика и практика библиографической статистики Робэра Эстиваля , особенно в первом томе монографии «Lа bibliologie» (1978).Это одна из очень немногих в западной книговедческой литературе работ общетеоретического, методологического характера, содержащая постановку и самое обобщенное решение отдельных проблем, которые можно квалифицировать как проблемы общего книговедения. Теоретические рассуждения Р.Эстиваля выстраиваются в достаточно последовательную концепцию. Не все положения ее можно поддержать, но нельзя не отдать должного и способу постановки, и способу решения теоретических вопросов. Монография и другие его работы наглядно иллюстрируют ту сформулированную во Введении объективную историческую закономерность формирования обобщенного книговедческого знания, что потребность в общей теории осознается не только в специальных книговедческих дисциплинах. Отсутствие общей теории заставляет даже тех исследователей, кто занимается частными, конкретными теоретическими вопросами, конструировать сначала общетеоретические концепты, с позиций которых можно обоснованно решить эти конкретные вопросы. При этом предмет конкретного исследования довлеет себе и в общетеоретических посылках. Но общую теорию нельзя разработать попутно с исследованием конкретной книговедческой проблемы.

Во Введении к первому тому «La bibliologie» Р.Эстиваль пишет, что он долгое время занимался историей методов библиографии Франции. Это заставило его разрабатывать новые методы библиографической статистики, иную систему измерения, новые подходы к исследованию письменных документов и вывело на общетеоретические проблемы, на осознание потребности в новой науке о книге. И эта наука, по его убеждению, не должна быть описательной, как это было прежде. Р.Эстиваль отмечает, что в своих теоретических разработках он опирается на исследования, проводимые в СССР, Польше, Венгрии, Канаде.

Задавшись вопросом об объекте библиометрии, Эстиваль с неизбежностью должен был раскрыть содержание этого объекта. Обобщая предшествующий опыт определения книги как объекта науки, Р.Эстиваль статистически обследовал 73 дефиниции ХIХ-ХХ вв. из французских энциклопедических и справочных изданий, дал их сводку, выявил ключевые слова (печатное издание, рукопись, собрание, том, тиражирование, размножение) и на основании частотности их употребления пришел к выводу о том, что авторы дефиниций «всякий раз настаивают главным образом либо на самом документе, либо на его материальной форме», что всеобщего определения книги нет, а есть «много трактовок, которые зависят от исторических эпох и конкретных условий. Трактовки отражают индивидуальные мысли автора и состояние науки в его время», разные авторы «выделяют и подчеркивают тот или иной признак в книге: означающее, интеллектуальное содержание сообщения или способа коммуникации... В тех определениях, где подчеркивается означаемое, объект, экономические аспекты, книга как продукт производства или же затрагиваются отношения между обществом, образованием и книгой, - это делается для того, чтобы проанализировать... социальные аспекты цивилизации». Сегодня, по мнению Р.Эстиваля, более всего необходим, развивается и перспективен историко-социологический подход к трактовке книги. Неудовлетворительность обследованных определений приводит его «к попытке расширить и дополнить анализ определения книги аспектами социально-экономическими и политическими, с одной стороны, демографическими и географическими - с другой». В этой попытке Р.Эстиваль предлагает два уровня определения книги: лингвистическое - минимальное и социально-политическое - максимальное. Согласно минимальному, книга - есть передача мысли техническими средствами на некотором материальном носителе.

Поскольку минимальное определение явно недостаточно, Р.Эстиваль считает необходимым «рассмотреть книгу как средство коммуникации. Минимальное определение нужно ввести в некоторый социальный контекст. Для того чтобы существовало некоторое письменное сообщение, принимающее различные формы во времени, в нем должна быть необходимость. Сообщение идет от продуцирующего к воспринимающему, и поэтому необходим учет их психологии, потребности в письменной коммуникации. Это зависит в свою очередь от культуры, от политики образования, которую проводит государство, т.е. от существующих политических сил, а значит от социальной, экономической, демографической, географической ситуации. Отсюда книга и ее различные формы, которые она может принимать, понимается как средство, используемое авторами и читателями для удовлетворения потребностей в письменной коммуникации во времени и в пространстве. Сами же эти потребности являются выражением существующих социальных и политических сил, а именно: политики в области культуры и образования того класса, который стоит у власти. Эти потребности удовлетворяются средствами производства и распределения написанных и репродуцированных документов».

Рассуждения Р.Эстиваля чрезвычайно интересны, обнаруживают его подход к пониманию книги как явления, обусловленного многими - социальными, экономическими, идеологическими, историческими, политическими, географическими, этнографическими, культурными - факторами. По уровню методологичности и теоретичности постановки проблем эти рассуждения, казалось бы, лежат непосредственно в предмете общего книговедения. Однако ответа на вопрос, что такое книга, Эстиваль не дает, сущности книги не рассматривает. И, прежде всего потому, что ему в соответствии с конкретной научной проблемой, которую он решает, и не нужен этот ответ. Р.Эстиваль определяет объект библиографической статистики (или библиометрии), которая и практически и теоретически занимается уже вышедшим книжным изданием, т.е. материализованным результатом организации письменного произведения (его контекста и текста) в книжное издание. Осознавая, однако, недостаточность «минимальных» определений, т.е. кратких дефиниций, фиксирующих лишь материальные признаки книги, понимая, что книга - явление социальное, общественное, Р.Эстиваль безгранично расширяет понятие «книга», дополняя определение перечислением факторов, влияющих на ее появление, и тем самым, перемещая познающее внимание исследователя с книги на ее «внешнюю среду». Книга в работе Р.Эстиваля рассматривается не как сущность, а как функция перечисленных факторов.

Есть в работах Р.Эстиваля рациональная попытка сопоставить книгу как средство удовлетворения общественной потребности в письменной коммуникации с другими формами способа массовой коммуникации - аудиовизуальными. Но сущность их сходства и различия не раскрываются. И опять-таки потому, что задача у Р.Эстиваля иная: определить, назвать объект библиологии, каковым он считает любой письменный текст, документ, передающий мысль посредством техники и письма на некотором носителе некоторыми средствами, отличающимися от устной речи и от аудиовизуальных средств (947, р.26). Именно поэтому на протяжении всей монографии термины «livre» - «biblio» - «l'ecrit» используются как синонимы и обозначение одного из видов документа, который определяется Эстивалем как «то, что написано, напечатано - основное средство фиксированной документации. Сюда же относятся диски, фильмы». И поскольку книга - один из видов документа, библиология - часть документалистики. А поскольку в рассуждениях о книге акценты перемещены у Р.Эстиваля на факторы, обусловливающие появление и распространение книги, то в конструируемой им библиологии появляются дисциплины, соответствующие этим факторам. В названиях дисциплин отражаются те аспекты, в которых можно изучать книгу как важнейший фактор общественной жизни, расширяется круг уже сложившихся научных дисциплин, средствами которых возможно исследовать функционирование книги в обществе. Однако эти исследования лежат в предмете соответствующих наук, а не книговедения, хотя и могут обогатить книговедение готовым экономическим, географическим, педагогическим, социологическим, демографическим знанием.

Таким образом, исследований, целью которых было бы изучение и раскрытие сущности книги как объективного явления социальной действительности, нет, несмотря на то, что во многих из них обозначены нетрадиционные для «классического» книговедения подходы, трактовки книги и науки о ней.

Исторический процесс формирования обобщенного книговедческого знания в зарубежной литературе более всего выражен работами, в которых так или иначе обсуждался и обсуждается вопрос о составе книговедения, т.е. вопрос о том, какие дисциплины и области знания составляют книговедение, или библиологию. Последний термин наиболее употребителен в англо-французской специальной литературе. В немецкоязычной литературе чаще всего для обозначения комплексной науки о книге используется термин «библиотековедение». Параллельное существование понятий «библиология» и «библиотековедение», для обобщенного обозначения всех книговедческих знаний отражает давнюю «пандисциплинарную» книговедческую традицию (библиографическую, библиотековедческую, историко-книжную), выражавшуюся в стремлении «подверстать» либо под библиотековедение, либо под историю книги все возможные собственно книговедческие и многие смежные дисциплины.

Историографы науки о книге пишут в связи с этим о «расширительном толковании» библиографии, библиотековедения, истории книги.

Библиографическая концепция книговедения

С библиографической ориентацией связано и появление первых научных рефлексий по поводу книги и науки о ней.

Библиографическую ориентацию в формировании обобщенного знания о книге последовательно прослеживает в своей монографии «История иностранной библиографии» К.Р.Симон, анализируя не только фактическую и фактологическую историю становления и развития библиографии во всех регионах и странах мира, но и выявляя, анализируя теоретические воззрения библиографов в трактовке сущности библиографии и ареала ее компетентности: «К концу ХVIII века появляются первые попытки определить понятие «библиография», установив место библиографии в ряду других отраслей научной деятельности и требования, которым должны удовлетворять лица, специализировавшиеся в этой области. Характерно, что библиография, совпадающая для того времени с книговедением, возникла в среде лиц, причастных к библиофильским увлечениям эпохи; этим лицам, имевшим дело с книгой как объектом материальной культуры, было свойственно стремление отграничить библиографию от смежных с нею видов научной деятельности: истории, науки, истории литературы и т.п.».

Автором самой ранней монографии по теории библиографии, а точнее говоря, по книговедению, был основоположник австрийской библиографии Михаэль Денис (1729-1800). Сначала она называлась «Очерк библиографии». Потом М.Денис переработал ее, объединил с другой своей монографией «Очерк истории литературы» и издал под общим названием «Введение в книговедение». Часть, названная «Очерком библиографии», по содержанию представляет собой очерк истории письменности и литературы. Давая собственную классификацию наук, М.Денис помещает библиографию в класс «Филология» и включает в библиографию «дипломатику», «типографику», «библиотековедение» и «каталоги книг». Анализируя сочинения М.Дениса, К.Р.Симон считает, что это была «не книга по теории библиографии, а общее руководство по книговедению с сильным библиофильским оттенком. Оно предназначалось главным образом для коллекционеров книг из категории светских людей (в предисловии Денис прямо указывает, что знание книг «украшает дворянина»)».

Первым собственно теоретическим сочинением по библиографии было «Рассуждение о библиографической науке» французского библиографа, книговеда и издателя, историка типографского дела Нэ де ла Рошеля (1751-1837), помещенное им в «Поучительной библиографии» Де-Бюра. Библиографическую науку Нэ де ла Рошель называл наукой познания книг и, сопоставляя ее с другими науками, трактовал как всеохватывающее знание о книге. В трактовке Нэ де ля Рошеля, библиография распадается на две части. Одна относится к исторической части и совпадает с историей литературы; вторая, относящаяся к «механизму типографского дела», именуется Нэ де ла Рошелем «технической» и раскрывается как история типографского дела. К.Р.Симон, называя Нэ де ла Рошеля первым теоретиком библиографии, отмечает противоречия в его взглядах: «значение библиографии всячески им превозносилось, а непосредственные задачи, которые он перед нею ставил, сводились, в основном, к установлению редкости и ценности той или иной книги, того или иного издания». И подчеркивает как весьма примечательную для становления обобщенного книговедческого знания мысль Нэ де ла Рошеля о необходимости издания «элементарного руководства по познанию книги».

С Нэ де ля Рошеля начинает развиваться теория библиографии в собственном значении этого слова; библиография трактуется расширительно; последующие теоретики, так или иначе, обсуждают состав областей знания, входящих в библиографическое знание. Примечательно, что в ХVIII в. расширение библиографии происходит не только за счет присоединения к ней по сути дела смежных дисциплин (палеографии, дипломатики, истории литературы), но и за счет собственно книговедческих знаний, ранее таковыми не считавшихся. Так, французский библиограф периода Великой Французской буржуазной революции Анри Грегуар (1750-1781), возглавлявший Бюро библиографии в Комитете общественного образования, считал, что «библиография есть наука книготорговца, состоящая в знании заглавий книг и цен, которые они имеют в книжной торговле» (689, с.303).

На исходе ХVIII в. библиография становится не только сферой практической деятельности и теоретических рассуждений, но и предметом преподавания, что заставило конструировать ее как учебную дисциплину и еще более теоретизировало библиографию. Первая программа курса была направлена Президенту национального собрания Республики.

В 1800г. профессор Центральной школы в департаменте Дуб Луи Кост объявил курс «библиологии», понимаемой как наука о книге и разработал программу курса. С именем Луи Коста связывают и появление термина «библиология» для обозначения книговедческого знания.

Библиологию Луи Кост разделил на три части:

1. библиография в научном смысле;

2. библиографическая классификация;

3. наиболее рациональные способы чтения книг и усвоения их содержания.

В 1799 г. Франсуа Хавьер Лэр (1738-1809) начал читать свой курс, который состоял из четырех частей:

1. история письменности от древнейших времен до изобретения книгопечатания. Очерк палеографии;

2. история книгопечатания до середины ХII в.; инкунабуловедение;

3. способы распознания редких книг и исправных экземпляров, а также способы более совершенных классификаций;

4. о методе наилучшего использования книги.

Так история книги начала постепенно обособляться в границах расширительного толкования библиографии и появился термин «библиология».

Французский библиограф, библиотекарь и теоретик Габриэль Этьенн Пеньо (1767-1849) термин «библиология» не только осознанно использует, но и раскрывает его содержание в отличие от содержания понятия «библиография». Это сделано в «Предварительном рассуждении» к составленному им «Толковому словарю по библиологии». Причем и библиографию, и библиологию он понимает как научные дисциплины. Библиография занимается описанием и классификацией книг. Библиология же - это «своего рода систематическая энциклопедия письменности, которая кратко и описательно трактуя обо всех произведениях духа, указывает каждому из них место, принадлежащее ему в общей библиотеке. Библиология как теория библиографии дает анализ приведенных в систему человеческих знаний, их взаимоотношений, углубляет все частности, касающиеся искусства слова, письма и типографии, раскрывает летопись мира письменности, чтобы проследить шаг за шагом успехи человеческого разума» Иными словами, предметом библиологии Э.Пеньо считает не только внешнее описание книг и других письменных документов, но и их содержание, а потому библиологию возводит до универсальной науки. Универсализация библиографии надолго станет традиционной в науке о книге и в конечном итоге затруднит выявление предмета собственно книговедения, расширяя его безгранично, поскольку в него через содержание всех памятников письменности вводит содержание всех наук, отраженных в этих памятниках.

Хронологически последовательно библиографическую концепцию в конструировании обобщенного знания о книге подхватило польское книговедение, развивающееся в русле тенденции к обобщению книговедческих знаний в границах единой науки. Основоположником подобного подхода к трактовке науки о книге советский историограф польского книговедения Е.Л.Немировекий называет Павла Ярковского (1781-1845), деятельность которого проходила на территории нашей страны.

Подлинным классиком польской науки о книге в ее сегодняшнем понимании, но под названием «библиология» = «библиография», считается Иоахим Лелевель (1786-1861), который включал в библиологию библиографию; науку о рукописях, или «графику»; науку о печатной книге, или «типографику»; науку о библиотечной книге.

В этой конструкции примечательно, что объединяющим началом выступает не описание книги, а сама книга и в науку входит не «наука о библиотеке», а «наука о библиотечной книге».

Теоретические взгляды и концепции книговедческого знания в их последовательной исторической смене в трудах последующих польских книговедов-теоретиков В.Богаткевича (1798-1831). К.Ю.Т.Эстрейхера (1827-1908), В.Гурского (ок. 1824-1878), Стефана Вртель-Верчинского (1886-1963), К.Пекарского (1893-1944), А.Т.Лысаковского (1895-1964), М.Я.Л.Руликовского (1881-1925), Я.Мушковского (1882-1953), К.Будзыка (1911-1964), К.Гломбиовского рассмотрены с достаточной степенью подробности в упоминавшейся историографической монографии К.Мигоня и в обзоре Е.Л.Немировского. Не пересказывая содержания этих источников, подчеркнем еще раз, что для польского книговедения характерно стремление к конструированию обобщенного книговедческого знания. Особенно отчетливо это просматривается в теоретических работах Стефана Вртелъ-Верчинекого, который в своей монографии «Очерк теории библиографии» (1951) писал, что книгой, кроме теории библиографии (библиологии), понимаемой им как обобщенная и обобщающая наука о книге, занимаются и другие научные дисциплины, особенно история литературы, история искусства, история науки, однако сущность библиологии состоит в том, что она «соединяет в себе разные взгляды на книгу, уточняет, координирует, группирует их и пытается познать книгу в ее логической и методологической целостности».

Библиографическая ориентация с уклоном в историю книги была характерна в ИХ в. для немецкого книговедения. Среди ранних представителей этого направления историографы науки о книге называют Фридриха Адольфа Эберта (179 -1834) - библиотековеда, теоретика библиографии, библиографа-практика, палеографа. В качестве основных теоретических работ Ф.А.Эберта, К.Р.Симон называет две статьи: Предисловие к составленному им «Всеобщему библиографическому словарю» (1821) и статью «Библиография» в «Энциклопедии» Эшара и Губера (1823). В последней Эберт трактует термин «библиография» как «название той науки, которая занимается изучением произведений письменности всех времен и народов как таковых, а равно познает их в соответствии с отдельными внешними обстоятельствами». В соответствии с этим он разделяет библиографию на «чистую» и «прикладную». Задача «чистой» библиографии показать наличие произведений письменности, показать то, что есть. При этом Эберт различает виды «чистой» библиографии, выделяет то, что в сегодняшней терминологии может быть квалифицировано как универсальная, национальная, региональная, ретроспективная, отраслевая библиография. Иными словами, Ф.А. Эберт первым называет некоторые критерии систематизации библиографии. «Прикладная библиография подходит к книгам под определенным углом зрения... она объясняет коллекционеру и книготорговцу причины, по которым то или иное издание имеет определенную ценность. Для этих целей библиограф пользуется многими вспомогательными для него дисциплинами: хронологией, палеографией, историей книгопечатания и другими». Здесь К.Р.Симоном отмечено, хотя и не прокомментировано, два очень важных момента в истории развития книговедческого знания, и, в частности, в истории взглядов на состав книговедения, его междисциплинарную организацию и взаимоотношения с другими науками. Во-первых, то, что Ф.А.Эберт считает историю книгопечатания смежной с библиографией дисциплиной, а не отождествляет их под названием «библиография». А во-вторых, то, что к разделению библиографий на «чистую» и «прикладную» его привело размышление над тем, что книгу в библиографии можно рассматривать, учитывать, библиографировать как продукт материальной культуры и как продукт духовно-научной, художественной ценности. И ту, и другую библиографию Ф.А.Эберт считал «надежным измерителем» уровня культуры страны в ее историческом развитии, т.е. впервые выразил мысль об общественном значении библиографии.

Теоретические воззрения Фридриха Адольфа Эберта оказали огромное влияние на развитие книговедческой мысли не только Германии, но и России, где библиографическая научная рефлексия по поводу книги стала исходным пунктом формирования и развития обобщенного книговедческого знания. Тем не менее, для немецкой книговедческой школы более характерной всегда была библиотековедческая парадигма в конструировании обобщенного знания о книге.

Немецкую библиографическую и историко-книжную трактовку книговедения в общих чертах и тенденциях прослеживает в своем обзоре Е.Л.Немировский - от ее зарождения до наших дней. Более детализированный фактологический материал содержат опубликованные в сборнике «Проблемы общей теории книговедения» статьи германских книговедов: Г.Люльфинга, Г.Зихельшмидта, Г.Грундмана, П.Глотца, В.Р.Лангебухера. Бытовала и бытует в немецкой специальной литературе и библиографическая трактовка совокупного знания о книге. В последние десятилетия наметилась книготоргово-социологическая с коммерческим уклоном ориентация книговедческих исследований в связи с заинтересованностью крупных издательско-книготорговых объединений и корпораций в изучении социологии книжного рынка. Однако в «академической» науке о книге предпочтение отдается термину «библиотековедение» для обозначения всего комплекса книговедческих знаний.

Библиотековедческая концепция

Введение термина «библиотековедение» для обозначения не только собственно библиотечного знания, но и для совокупности всех знаний о книге, а, следовательно, и зарождение библиотековедческой трактовки книговедения, связывают с именем Мартина Виллибальда Шреттингера (1772-1851). Его «Опыт полного учебного руководства по библиотековедению» (1800-1829)и «Учебник библиотековедения» (1840) считают основополагающими теоретическими трудами, на которых базировались последующие разработки. В библиотековедение Шреттингер включал и библиографию, считая ее библиотековедческой вспомогательной дисциплиной.

Статус библиотековедения как общей науки о книге укрепился еще более в Германии с выходом в 1840 г. фундаментального «Руководства по библиотековедению, литературе и книговедению» А.Ф.Шмидта. Материал здесь расположен по разделам:

1. изучение рукописей;

2. книгопечатание;

3. книжная торговля;

4. библиография вообще, или книговедение;

5. библиотековедение и библиотечное дело;

6. литературоведение

В структуре руководства примечательно, во-первых, отождествление книговедения с библиографией, во-вторых, расширение библиотековедения за счет включения в его компетенцию вопросов, связанных с книжной торговлей и литературоведением.

Универсализация библиотековедения в Германии была обусловлена отчасти тем, что академические занятия книгой были сосредоточены в основном в библиотеках, которые всегда отличались хорошей организацией, и на библиотечных факультетах университетов, а отчасти и всеобщими интегративными процессами в науке.

Библиотековедение в Германии в продолжение всего XIX в. и в первой половине XX в. выступает интегрирующей книговедческой дисциплиной, захватывающей все новые и новые области знания. Еще более расширил трактовку библиотековедения Фердинанд Эйхлер (1864-1945), причем расширил парадоксально, ибо считал, что термин «библиотековедение» завоевал себе права гражданства в литературе и оправдывается в том смысле, что библиотека представляет собой источник научного знания и вместе с тем его конечную внешнюю форму; существование библиотеки необходимо предполагает существование книг» (566, с.4).

Одна из монографий Ф.Эйхлера была переведена на русский язык (840) и оказала сильное влияние на развитие библиотековедческой мысли в России. В более поздней своей монографии Ф.Эйхлер возводит библиотековедение не только до универсальной, но и до глобальной науки, что выразилось в самом названии монографии: «Библиотековедение как наука о ценностях. Библиотечная политика как мировая политика» (1923). Если первая монография Эйхлера была выражением квивтэесенци «пандасциплинарностии, то вторая выражала «экспансионистскую» тенденцию в развитии библиотековедения, поскольку, по мысли Эйхлера, библиотековедение «должно изучать не только историю книжного дела, производство, распространение и хранение книг, но и общественную роль книги, влияние, которое книга оказывает на политическую жизнь общества и даже пути регулирования этого влияния». Именно в этом направлении развиваются трактовки «библиологии» во многих зарубежных странах в наши дни, перемещая акцент внимания с системы «книга» на ее «внешнюю среду». Подобное смещение начали в своих работах немецкий библиотековед Адольф фон Харнак (1851-1930), генеральный директор Королевской библиотеки в Берлине и Фриц Милькау (1859-1934), основатель Института библиотековедения в Берлинском университете, долгие годы - директор университетской библиотеки во Вроцлаве, директор Прусской государственной библиотеки в Берлине; под его редакцией в 1931-1933 гг. вышли первые два тома четырехтомного «Руководства по библиотековедению», переизданного в 1952-1963 гг. Теоретические взгляды В.Шреттингера, А.Харнака и Ф.Милькау критически проанализированы их современным соотечественником, профессором Боннского университета Г.Грундманом, который дает обширный историографический материал по немецкому и западногерманскому библиотековедению-книговедению, излагает свои позиции относительно понимания книги, статуса и задач книговедения в его отношении к библиотековедению и другим дисциплинам, оценивает целесообразность и результативность новейших направлений в исследовании книги - экономических, коммерческих, социологических.

Оценивая «пан дисциплинарное» развитие библиотековедения в довоенной Германии и в ФРГ, Г.Грундаан в вопросительной форме утверждает: «... библиотековедение с его главными разделами - историей библиотечного дела и теорией библиотечной деятельности - являются только частью всеобъемлющей науки книговедение» и, таким образом, выдвигает непривычную для немецкой библиотековедческой науки о книге мысль о том, что для обозначения совокупного, комплексного знания о книге более соответствующим реальности является понятие «книговедение».

Оценивая роль А.Харнака в расширении поля книговедческих исследований и состава книговедения, Г.Грундман пишет: «... Харнак содействовал тому, что Биржевое объединение немецких книготорговцев в Лейпциге... в 1925 году открыло при высшей торговой школе факультет книжной торговли» для научного развития книжной торговли, для академического образования книготорговцев, для подготовки преподавателей книготорговых школ. В результате еще один аспект книговедения стал учебной дисциплиной. Как и библиотековедение, он начался с учебника... Библиотековедение, как и учение о книготорговом деле, появилось в результате практической профессиональной необходимости» . В связи с открытием факультета библиотековедения при Берлинском университете А.Харнак призывал немецкую библиотековедческую профессуру создать «национальную экономику книги», что, по словам Г.Грундмана, «было вызвано характерной для двадцатых годов нашего столетия переоценкой экономического фактора». Односторонне, по мнению Г.Грундмана, оценивал А.Харнак и само Биржевое объединение книготорговцев, считая, что «в руках этого объединения, которое носит преимущественно коммерческий характер, лежит если не вся судьба книжного дела, то колоссальная его часть» . Явно не одобряя попытки коммерческой переориентации книговедческих исследований в ФРГ, Г.Грундман пишет: «И сейчас имеются традиционалисты, которые хотели бы интерпретировать литературную коммуникацию преимущественно с коммерческих позиций. В союзе с некоторыми экономическими упрощенцами они хотели бы подчинить даже... «непродажную красоту жизни» законам рынка». Здесь Г.Грундман имеет в виду Институт исследований книжного рынка при Гамбургском университете и конкретно работы Петера Мейер-Дома, возглавляющего этот институт, автора многих трудов по вопросам книжного рынка. Усилиями П.Мейер-Дома специалисты ряда экономических институтов, факультетов, семинаров в 1965 г. объединились в Научный рабочий круг по вопросам книги. Но занимается это круг не вопросами книги, а коммерческими вопросами книжного рынка, претендуя на подмену этими исследованиями собственно книговедческих разработок: «Вместо книговедения они культивируют «исследование книжного рынка», которое «может изучать и описывать одну оборотную сторону литературной жизни» . В русле коммерческой ориентации «науку о книге и книжной торговле» рядом с библиотековедением ставит и разрабатывает германский исследователь Г.Зихельшмидт: «Для систематической обработки многообразных книговедческих данных предлагается следующий состав науки о книге»:

1. История книги...

2. Книжная торговля...

3. Виды литературы...

4. Социология книги.

Нельзя не заметить, что Г.Зихельшмидт книговедением называет совокупность перечисленных областей знания, в которую не вошли ни библиотековедение, ни библиографоведение. Вводя раздел «социология книги», Г.Зихельшмидт опирается на опыт социологических исследований читателя, проводимых в США, и пишет: «Ныне необходимо привыкнуть к тому, что нерешенные вопросы книговедения не должны более рассматриваться односторонне - лишь в рамках новейшей социологии, не должны просто-напросто игнорироваться. В США книговедение становится все более самостоятельной областью социальных наук. Исходя из жизненной практики, книгу пытаются рассматривать как социальный феномен. Вопросы социологии читателя и покупателя приобретают все большее практическое значение для книжной торговли и библиотечного дела». Предлагаемая здесь же схема аспектов обработки эмпирического материала предполагает экономическое и социологическое наполнение.

Получается, что Г.Зихельшмидт экспроприирует термин «книговедение» для обозначения совокупности истории книги, книжной торговли, типологии литературы и социологии книги, т.е. добавляет неопределенности в трактовку содержания понятия «книговедение». Г.Грундман, статья которого появилась тремя годами позже, полагает: «Чтобы устранить эту неопределенность и создать для исследования книги солидный и широкий базис, необходимо добиться разработки общего книговедения, которое включает сумму знаний о книге в историческом, технологическом, эстетическом, социологическом, экономическом, юридическом плане с разделением на следующие области: материальные предпосылки; продукция духа; книга и журнал как таковые; изготовление и распространение через книжную торговлю и библиотеки; наука о читателе». А далее им разворачивается «эскиз» логической схемы классификации литературы по вопросам, имеющим отношение к рукописной и печатной книге. Несмотря на заявленное в названии всей статьи и в цитированном фрагменте общее книговедение, Г.Грундман не только не вышел на обобщение разнообразных книговедческих знаний до уровня методологии науки о книге, но даже не дошел и до уровня разработанной к 1966 г. (когда им написана эта статья) советским книговедением концепции комплексности науки о книге. Схема Грундмана представляет собой еще один вариант нескольких более ранних библиотечно-библиографических классификаций, на которые он сам ссылается: УДК М.Дьюи, классификация Г.Зихельшмидта («Наука о книге и книжная торговля»), схема классификации литературы в библиотеке Геттингенского университета, схема систематизации литературы в библиографическом указателе, составленном представителями коммерческого направления.

Далее Г.Грундман пишет: «Логическая систематизация книговедения возможна в трех измерениях. По горизонтали расположены понятия, которые обычно размещаются друг под другом. Это членение по главным предметным областям... Второе измерение - это расположение по вертикали подвопросов... И, наконец, третье измерение служит для показа различных точек зрения. Оно лучше всего выражается определителями, известными из УДК:

• различные аспекты.

• технологический.

• экономический.

• социологический.

• юридический.

• географический.

• исторический.

• библиотечно-технический

Перечисленные аспекты настолько безгранично расширяют предмет книговедения, что он практически исчезает, а книговедение превращается в технологию книги, экономику книги, географию книги, юриспруденцию книги. И только два последних аспекта лежат в предмете книговедения. При этом заметим, что в число «главных предметных областей» не включены библиографически! и книготорговый аспекты.

Аналогичное, одностороннее или многостороннее, но центростремительное, расширение предмета книговедения характерно для зарубежной науки о книге, а точнее, для другие перечисленных Г.Грундманом наук, которые обратились к книге как к объекту исследования - каждая в своем предмете.

К аналогичному расширению пришел десять лет спустя французский библиограф Р.Эстиваль, который предполагал и частично осуществил намерение разработать «систему библиологических наук»: прикладную и педагогическую библиологию, графическую библиологию, этнографическую библиологию, географическую библиологию, политическую библиологию».

Еще более чем у Г.Грундмана, «размыты» границы и предмет книговедения в опубликованной в том же сборнике переводных работ статья двух других германских исследователей - П.Глотца и В.Р.Лангебухера. Правда, здесь просматривается не коммерческая, не библиотековедческая, не историко-книжная, а коммуникационная ориентация. Авторы статьи «раздают» книгу как объект исследования различным наукам и утверждают: «... предметом одной науки - « книговедение» - не может быть «книга» со всеми ее различными специфическими аспектами, как не могут стать предметом одной науки о коммуникации различные средства коммуникации: газета, журнал, радио, грампластинка, книга и т.д.» . А поэтому выход из положения авторы видят не в разработке общей теории книговедения, которая и определила бы границы, содержание, предмет, состав и компетенции каждой составной части, а в том, чтобы «собрать ученых, работающих в области литературы, печатного дела и публицистики, народного хозяйства, экономики промышленности, социологии и т.д. в некотором межотраслевом институте и поручить им исследование в области «книги» - при строгом разграничении научных компетенций и последующей интеграции результатов. Но пока это решение не может быть реализовано. Поэтому целесообразно ограничиться исследованием отдельных аспектов, распределенных по различным наукам, следуя методологии, ориентированной «на проблему», а не на понятие». А далее П.Глотц и В.Р.Лангебухер намечает аспекты исследований книги: технологический, экономический, социологический, коммуникационно-психологичесетй, юридический, педагогический, эстетический.

Как правильно подмечают авторы статьи, решение задачи системного целостного изучения книги пока невозможно. Но, добавим от себя, не потому, что нельзя собрать разных специалистов в одном межотраслевом институте, а потому, что отсутствует общая теория книги и научного знания о ней, средствами которой только и могут быть интегрированы результаты специально-дисциплинарных исследований.

Еще раз подчеркнем, что если отечественная наука о книге через разработанную, эксплицированную в специальных публикациях и воплощенную в организации и координации научной книговедческой деятельности концепцию комплексности, функциональную концепцию, системно-типологическую концепцию вышло сегодня на реальную потребность и возможность разработки общего книговедения как методологического раздела в системе книговедческого знания, то зарубежное книговедение в теоретическом плане продолжает существовать либо как расширительно трактуемое библиотековедение, вокруг которого теоретики группируют другие области знания о книге, либо как столь же расширительно трактуемая библиография, вбирающая в себя иные книговедческие дисциплины.

В расширительной трактовке библиотековедения некоторые ученые практически подходят к формированию комплексной науки о книге. Остается только название переменить. Таков венгерский библиотековед Бэла Варьяш. Под библиотековедением в его исторической части, которая названа историей книги, Б.Варьяш собирает историю книгопроизводства и книгораспространения, историю библиографии, историю библиотек, историю библиотечного строительства, историю библиотечного образования, историю библиотечной политики. В теоретическом разделе, который он называет «наукой о библиотеке», «библиологией», эти же проблемы, по Б.Варьяшу, должны трактоваться в современном аспекте. По сути дела, это конструкция комплексной науки о книге. Но теоретическая основа ее - теория библиотековедения, задачей которой является «исследование общественной функции книги, а общественная функция библиотеки есть имманентная составляющая общественной функции книги».

Библиотековедческим содержанием характеризуются теоретические работы другого венгерского исследователя - Матэ Ковача, который считает, однако при этом, восприняв идею комплексности книговедческого знания, что наука о книге (понимай: библиотековедение!) должна изучать «всю письменную цивилизацию», т.е., подобно Р.Эстивалю, безгранично расширяет объект книговедения (973).

Расширительная трактовка библиотековедения, характерная для подавляющего большинства зарубежных работ, имеет богатейшую исторически складывавшуюся практику в наиболее развитых странах, а, кроме того, библиотековеды имели и имеют международные организации, деятельность которых стимулирует научные исследования, и широкую сеть специальных национальных и международных печатных органов.

В учебных кланах многих зарубежных университетских Институтов библиотековедения есть учебный курс «Книговедение», который квалифицируется как пропедевтическая, общеобразовательная дисциплина, сопровождающая библиотековедение и включающая все, не вошедшие в библиотековедение дисциплины.

Чаще всего «книговедение» как учебная дисциплина имеет историческое наполнение. Примером тому может служить учебная монография одного из самых крупных германских специалистов-книговедов Фрица Функе, которая называется «Книговедение», а по содержанию представляет собой фундаментальную «историю письма, историю материалов и инструментов письма, а также историю самих писцов, далее историю книгопечатания и относящихся к нему производств и изобретений, за исключением книжной торговли; наконец, историю форм книги и ее оформления. Книговедение затрагивает различные науки - историю, историю искусств, германистику и литературоведение, библиотековедение и др. и частично используется как вспомогательная наука», как пишет в Предисловии к первому изданию (1958) сам автор.

Однако в конце 60-х и в 70-е гг. под воздействием советской науки о книге термин «книговедение» стал все чаще использоваться для обозначения комплексной науки о книге. Первыми концепцию комплексности книговедения и функционального подхода к книге подхватили и начали развивать польские теоретики К.Гломбиовский и К.Мигонь. В 1967 г. венгерский книговед Пал Мольнар предпринял анализ дискуссий по проблемам книговедения и пришел к выводу, что комплексная наука о книге должна исследовать всю «письменную цивилизацию» и не может быть сужена до науки о функционировании библиотек. Проводником идеи комплексности в книговедческой науке выступала генеральный директор Национальной библиотеки в Берлине участница нескольких Всесоюзных научных конференций по проблемам книговедения доктор Ф.Краузе. Она констатировала: «Советское книговедение рассматривает книгу в первую очередь как общественное социальное явление... Советское книговедение является, таким образом, более объемлющей, более комплексной наукой, чем та область знаний, которая обозначена немецким термином «Buchkunde», у него другие, более широкие теоретические основы и отправные точки».

Однако еще раз обобщим и подчеркнем, что современное рубежное книговедение находится на стадии выявления соотношения библиотековедения, истории книги, книговедения. Те теоретики, которые этот вопрос решили в пользу «книговедения» как понятия для обозначения всего комплекса знаний о книге, в том числе библиотековедения, библиографоведения, истории книги, решают следующий вопрос: какие дисциплины, кроме названных, должны войти в этот комплекс.

К осознанию необходимости и к развернутой постановке проблемы общего книговедения, т.е. методологии науки о книге, обобщающего, интегрирующего уровня приведенного в систему книговедческого знания среди зарубежных исследователей ближе всех подошел наш польский коллега Кшиштоф Мигонь. особенно в статье 1982 г. Основные направления и перспективы теории книговедения.

Более ранние теоретические работы К.Мигоня имеют функционально-читателеведческую и социологическую ориентацию. В них он идет за своим учителем К.Гломбиовским, который последовательно разрабатывал функционально-читателеведческую концепцию науки о книге.

Усиление внимания к социологическим аспектам изучения читателя, чтения, книги стимулировано оживлением в последние тридцать лет социологии литературы, т.е. изучения литературы в ее многосторонних связях с обществом. Расширение этих исследований до «социологии книги» обусловлено бурной информатизацией общества не только средствами книги, но и средствами аудио-визуальной и компьютерной техники, а также широкой трансляцией в 60-е гг. идеи М.Мак-Люэна о «закате галактики Гутенберга», идеи, которая уводила от размышлений о том, какими способами наилучшим образом актуализировать возможности, природно заложенные в книге.

Одним из энтузиастов и организаторов исследований в области социологии книги и чтения является известный французский литературовед, социолог, книговед Робер Эскарпи, Активизацию широких социологических исследований стимулировало объявление по предложению Советского Союза при поддержке всех стран-участниц ЮНЕСКО 1972 г. Международным годом книги. По заказу ЮНЕСКО Р.Эскарпи в соавторстве с английским деятелем книги Рональдом Эрнестом Баркером в 1973 г. подготовил работу «Жажда чтения». Одна из более ранних работ Р.Эскарпи по социологии литературы была переведена на многие языки и стимулировала появление аналогичного ряда работ в других странах. Некоторые из них К.Гломбиовский в своей статье «Функциональная концепция науки о книге» называет в качестве одной из отправных точек собственных теоретических построений.

В качестве второго исходного пункта своей теории К.Гломбиовский называет тех последователей, которые обратили внимание на возможность книговедческих исследований в процессе развития литературных явлений. Третьим исходным пунктом для К.Гломбиовского служит социология и другие общественные науки: «... быстрее всего к цели приводит именно путь, который идет прямо через социологию. Наука об обществе более четко определяет место книги в истории человечества и более конкретно, нежели история литературы, определяет основную исследовательскую цель книговедения - роль книги в обществе. Теоретики книговедения, которые опираются на социологию, видимо находятся ближе всех к решению проблемы конструктивной теории науки о книге».

Достаточно противоречивая и расплывчатая трактовка книги (253, с.29-29) заставляет К.Гломбиовского конструировать книговедение не как науку о сущности, формах и способах существования книги в обществе, а как науку о функциях и роли книги в жизни человека, общества. В построениях К.Гломбиовского книговедение скорее вырисовывается вспомогательной наукой для системы общественных наук, чем относительно самостоятельной гуманитарной дисциплиной.

Развивая теоретические взгляда своего учителя, К.Мигонь в статье «Современная наука о книге» утверждал: «Центральной категорией науки о книге является общественная функция книги... Функциональная точка зрения является категорически высказанной методологической директивой, требующей рассматривать изучаемые проблемы в диалектической связи с обществом. Технические процессы производства книги, экономические аспекты ее распространения или механизации библиотечных процессов интересуют библиолога с точки зрения их влияния на оптимизацию функционирования книги. Троном библиологических проблем служит марксистская социология книги».

И терминология, и пафос, и теоретические ориентации более поздних работ К.Мигоня несколько изменяются. Все чаще и осознаннее понятие «наука о книге» используется для совокупного обозначения всех составных частей книговедения, понятие «библиология» - для обозначения теории книговедения, а «общая теория» - для обозначения методологического уровня этой теории.

Заслуживают признания энтузиазм и последовательность, с которыми К.Мигонь доказывает, отстаивает и пропагандирует самостоятельность книговедения в системе гуманитарных наук и объективную необходимость разработки его общей теории. Это убеждение лежит в основе его фундаментальной историографической монографии, названной выше, и статьи «Главные направления и перспективы теории книговедения».

Хронологически разнообразные, содержательно и теоретически разномасштабные факты из истории книговедческого знания систематизируются и анализируются в монографии с завидной библиографической и фактологической доскональностью и обстоятельностью. Однако целью анализа является не столько констатация фактов, сколько доказательный выход на обобщающий вывод о том, что книговедение, несмотря на внешнюю дисциплинарную разобщенность, терминологическую приблизительность и неупорядоченность, развивалось как комплексная наука, потому что, как наглядно показывает К.Мигонь, в каждой из сконструированных и претендовавших на монопольное изучение книги дисциплин формировались и, так или иначе, рассматривались не только узко дисциплинарные библиографические, библиотековедческие, историко-книжные, а позднее читателеведческие, книготорговые, информационные, семиотические, социологические вопросы, но и вопросы междисциплинарные, общетеоретические. В анализе конкретных фактов и явлений всеобщей истории книговедения К.Мигонь стремится выявить элементы книговедческих теорий, доказывая общую интегральную тенденцию развития книговедения, исторической формой которой была тенденция к дифференциации обобщенного книговедческого знания, к обособлению собственно книговедческих специальных дисциплин и иных конкретно-научных ориентаций, монополизировавших изучение книги.

И монография, и статья написаны не с позиций специалиста-библиотековеда, что было бы невозбранно для бывшего выпускника, а ныне директора Института библиотековедения и научной информации Вроцлавского университета, а с позиций междисциплинарных по отношению к традиционным «библиологическим» дисциплинам (библиографоведению и библиотековедению) и междисциплинарных по отношению к смежным наукам (литературоведению, науковедению, историческим наукам, психологии, педагогике, социологии, информатике), т.е. с позиций общекниговедческих и науковедческих. И это принципиальная позиция, которую К.Мигонь последовательно проводит в своих работах.

Рассматривая в исторической перспективе концепции многих и многих книговедов, он стремится, прежде всего, отметить попытки разработки общей теории науки о книге

В монографии (1984) собственные общетеоретические построения выражены К.Мигонем более имплицитно, чем в статье (1982) ибо служат для обозначения методологических установок при систематизации, анализе и обобщении богатейшего историографического материала. Уже сами названия разделов и параграфов монографии позволяют судить, по какому принципу отбираются и систематизируются факты и явления истории науки о книге: «Книга как предает библиологических исследований»; «Первые основания библиологии в границах библиографии»; «Библиологические проблемы в библиотековедении»; «Наука о книге (книговедение, библиология)»; «Проблемы исследования истории библиологии»; «Элементы теории современной науки о книге»; «Проблемы интегрального подхода к задачам современной книги»; «Наука о книге среди гуманитарных наук».

В вопросе о том, что такое книговедение, К.Мигонь разделяет позиции советских книговедов, выдвинувших в конце 50-х - начале 60-х гг. концепцию комплексности науки о книге, и пишет: «Спор о книговедении есть, в сущности, спор между синтетической и аналитической концепцией, между интеграцией и специализацией. Другие теоретические проблемы книговедения являются производными от этого всеобщего вопроса». Во всех своих работах К.Мигонь аргументировано отстаивает «синтетический» подход, «интегральное книговедение». В параграфе «Основные составляющие системы «книга» и проблемы их исследования» К.Мигонь называет основные сферы книговедческого исследования книги, обобщенно обозначает объектную область науки и о книге:

1. процессы создания и изготовления книги являются предметом книгоиздательского знания. Но здесь пока трудно говорить о монолитной науке;

2. книжная торговля, которая пока также не является объектом единой науки;

3. библиография;

4. современная библиотечная практика;

5. чтение и читательство.

Относительно последней сферы показательно изменение позиции К.Мигоня от его ранних работ, где он шел вслед за своим учителем К.Гломбиовским, который практически абсолютировал читателеведение. В статье 1982 г. о читатедеведении К.Мигонь пишет уже иначе: «... проблематика читателеведения не вмещается без остатка в книговедение и автономизируется как «Leserkunde», или «читателеведение», и тяготеет к получению статуса самостоятельной науки. Так как нельзя исключить из науки о книге всего, что касается читателеведения (исследование книги без принятия во внимание категории ее читателя возвращало бы библиологию на первоначальные позиции), здесь требуются дальнейшие исследования».

Более ранняя функционально-читателеведческая концепция Гломбиовского - Мигоня расширена, обобщена до социально-функциональной и стала исходным методологическим основанием, предопределяющим подход к анализу явлений прошлого и к формулировке теоретических выводов и общетеоретических положений и в монографии 1984 г. и в статье 1982 г.: «Социально-функциональная концепция науки делает возможным изучение роли книги и библиологических институтов, а дальше позволяет определить условия регуляции отношений между книгой и человеком. Книговедение - общественная наука о познавательных в практических целях, открывающая и описывающая законы функционирования книги и из сделанных обобщений выводящая общие рекомендации для практики».

Колоссальный исторический и современный материал образует необъятное поле для выявления и описания меняющихся функций книги, столь же многообразных и изменчивых в своих конкретно-исторических проявлениях, сколь многообразна и исторически изменчива сама общественная практика, само общественное бытие и общественное сознание, в которых книга с необходимостью участвует. «Работоспособность» функционального подхода и метода в исследовании роли и функций книги в обществе как бы отвлекают К.Мигоня от проблемы сущности книги. Эта проблема им не только не рассматривается, но и не формулируется в числе других, которые он называет как насущные для общей теории науки о книге. Более того, именно многофункциональность книги, по К.Мигоню, делает невозможным общее определение ее: «Книгу как многофункциональное явление можно рассматривать с разных точек зрения, сторон; универсальное определение ее возможно только на высоком уровне обобщения, граничащем с упрощением».

И монография, и статья К.Мигоня посвящены не столько книге как объективному явлению социальной действительности, сколько составу, содержанию и задачам книговедения, как они складывались исторически и какими представляются К.Мигоню в его собственных теоретических рассуждениях. Однако для этой группы исследуемых им проблем все равно оказалось необходимым высказать свое понимание книги.

В трактовке книги К.Мигонь стоит на вещно-предметно-функциональной позиции. Он утверждает: «Каждая книга, старая или современная, состоит из не отменных, обязательных элементов. Отсутствие какого-либо из них в данном предмете исключает его из класса книг. Эти элементы суть: материал письма, графическая запись, содержание и функция. Знакомство с историческими судьбами книги заставило проследить наиважнейшие формы закрепления графической информации, предназначенной дан многократного использования, и передачи во времени и пространстве. Эти основополагающие функции книги являются непременными характеристиками так же, как и изменяющиеся материалы письма, формы книги, способ закрепления, содержание и особые функции разных типов книг». Иными словами, К.Мигонь, как и исключительное большинство зарубежных книговедов, отождествляет книгу как категорию с материально-предметной формой ее существования - рукописным или печатным книжным изданием. Но ведь эта конечная форма книги имеет предшествующие ей различные подформы в книгоиздательских процессах и следующие за ней формы в других «библиологических процессах» (формы книготоргового ассортимента, библиотечного фонда, формы отражения книжного издания, книгоиздательского репертуара, книготоргового репертуара, книготоргового ассортимента в библиографических процессах).

Подобное отождествление приводит К.Мигоня и к соответствующему определению объекта книговедческого знания: «Объектом книговедения является книга и библиологические процессы: создания, распространения, восприятия книги» т.е. к неявному утверждению, что книгу можно познать вне способов ее существования - вне процессов книжного дела, отдельно от них.

Книжное издание и его внутренние уровни действительно можно изучать вне книжного дела и это будет изучение их в предмете любой другой науки, но не книговедения.

Подобное отождествление имеет своим следствием также и то, что не дает возможности уяснить диалектику соотношения «содержания книги» и «содержания произведения» - их различие и сходство. Различие К.Мигонь правомерно фиксирует, а сходство - нет, а потому вынужден утверждать, что «содержание книги» есть предмет исследования различных наук». Но в содержание предмета других различных наук входит содержание «произведения» как способа отражения того или иного явления объективной действительности.

С одной стороны, К.Мигонь утверждает, что предметом книговедения является «книга» как единый организм и культурный потенциал, библиологические процессы, люди и книжные институции. С другой стороны, что «материальное в книге, что являет ее физический облик (бумага, переплет, текст), связывает тематику исследований с кругом дисциплин, занимающихся материальной культурой». С третьей стороны, «содержание книги есть предмет исследования различных наук». Возникает вопрос: что же остается на долю книговедения? К.Мигонь пытается ответить на него: «Для обстоятельного определения предмета книговедческих исследований необходимо принять надежную методологическую установку. Таковой могут стать структура и функции книги, библиологических процессов, организаций. Библиологическое исследование предполагает рассмотрение целостной структуры и всех - действительных и возможных - функций исследуемых объектов».

Таким образом, в реальных теоретических разработках К.Мигоня книговедение должно изучать лишь структуру и функции своего объекта. За пределами книговедения оставлены сущность, способы и формы существования книги как объекта исследования.

В общих посылках К.Мигонь поднимается на более высокий и последовательный теоретический уровень рассуждений: «Целостность явления «книга» может быть описана только средствами специальной науки. (...) и подобно тому, как о религии судит религиоведение, о литературе - литературоведение, так книгу трактует книговедение... и можно говорить, что система «книга» достигла автономности», утвердила себя предметом исследований самостоятельной дисциплины. Феномен книги не является одновременно интегральным предметом любой другой науки. И ситуацию не меняет тот факт, что некоторые проблемы книги привлекают внимание представителей других наук. А если это не так, то задачи книговедения находятся в компетенции других систем, которыми будет обусловлен и иной познавательный аппарат». Статья К.Мигоня «Главные направления и перспективы теории книговедения» является одной из самых глубоких общетеоретических работ в современной зарубежной науке о книге. Здесь сформулированы основные фундаментальные проблемы общей теории книговедческого знания на методологическом, науковедческом уровне. К важнейшим проблемам внутри научной книговедческой методологии К.Мигонь относит «досконально разработанную модель дисциплины, дальнейшее упорядочение понятийного аппарата библиологии, верификацию теоретических конструкций в конкретных исследовательских постулатах». Особого внимания, по убеждению К.Мигоня, «требует объект, предмет, границы и компетенции дисциплины».

В ранних работах и в монографии 1984 г. К.Мигоня большое место уделено раскрытию на конкретных примерах взаимодействия книговедения со смежными науками. В статье 1982 г. и эта проблема формулируется и решается на методологическом общетеоретическом уровне: «Важнейшим элементом теоретических разработок является определение степени «родства» книговедения с другими гуманитарными науками. Здесь можно выделить два круга проблем, требующих разной трактовки и разных способов решения. В первом должна идти разработка понятийного аппарата разных наук, их методов, запаса установленных фактов и оценок в библиологических исследованиях. История, история литературы, история искусства, педагогика, социология, психология, через книговедов уже вошла в библиологический обиход; однако осталась большая группа наук, пригодность которых для библиологических исследований не осознается. Здесь видится большая необходимость в определении теорией книговедения способов заимствования знаний из этих наук... Противоположным направлением взаимодействия книговедения с другими науками является введение понятий и положений библиологии в разные дисциплины».

Далее К.Мигонь справедливо полагает, что «уточнения требует методология науки о книге и ее частные методики и техника исследований». И, наконец, сформулирована действительно главная задача общей теории книговедения, правда, ограниченная той теоретической (функциональной) ориентацией, которой придерживается К.Мигонь как теоретик: «Актуальной задачей является теория самой книги - главного предмета исследований в книговедении. Если не считать быстрого роста количества публикаций, на эту тему, то вразумительного представления о структурных и функциональных свойствах книги как способа закрепления текста, средства коммуникации, фактора индивидуального и общественного сознания нет».

Уникальная историографическая монография К.Мигоня должна послужить надежным библиографическим и фактографическим путеводителем для более углубленных в методологическом и теоретическом отношении исследований в области зарубежного книговедения с целью разработки всеобщей история книговедения.

Теоретическая статья носит скорее постановочный характер, но в неё сформулированы проблемы, которые мы включаем в предмет общего книговедения.

Несмотря на отмеченные противоречия, теоретические работы К.Мигоня, вооруженного доскональным знанием того, кто, где и какие книговедческие исследования вел и ведет во всех регионах и странах мира, следует считать достижением современного книговедения, определяющим сегодняшний уровень развития общей теории науки о книге.

3.