Тема 9 Русская философия. ( 8 часов).

1. Особенности русской философии.

2. Русский космизм.

3. Славянофильство и западничество.

4. Экзистенциальная философия.

5. Марксистская философия.

1. Говоря о русской философии, сначала следует точнее определить, что обыкновенно понимается под «философией» и в каком смысле нужно применять это понятие. Философия по своей сути является не только наукой, может быть она является наукой лишь в производном смысле, а первично она есть свернаучное интуитивное учение о мировоззрении, которое стоит в тесной родственной связи с религиозной мистикой.

Особенностью русского мышления является то, что интуиция присуща ему с малолетства. Русским нельзя отказать в определенной трезвости ума и способности к научной работе. Но, с другой стороны, ему совсем не свойственны постижение истины в логической связях и благообразной систематичности. Хотя систематическое и понятийное познание ему не кажется чем-то второстепенным, но все же является чем-то схематичным, совсем не способным дать полную и живую истину. В России наиболее глубокие и значительные мысли и идеи были высказаны не систематичных научных работах, а в литературной форме.

Конкретный интуитивизм опирается на совершенно особенное понимание истины. У русских, кроме слова «истина» имеется еще другое понятие, ставшее главной и единственной темой их раздумий и духовных исканий. Это понятие выражается словом «правда». «Правда», с одной стороны, означает силу в смысле теоретически адекватного образа действительности, а с другой – «нравственную правоту», нравственные основания жизни, ту самую духовную сущность бытия, посредством которой оно становится внутренне единым, освящается и спасается. «Истина» понимается не в современном смысле тождества представления и действительности, а в старом религиозном смысле конкретного постижения истинного бытия.

Русское философское мышление в своей типично-национальной форме никогда не было «чистым познанием», а всегда было выражением религиозного поиска святости. Таким образом, главным содержанием русской философии является религиозная этика, которая в то же время представляет религиозную онтологию.

Русскому сознанию чуждо индивидуалистическое толкование этики: в нем речь идет не о той ценности, которая делает добрым лично меня, а о принципе, порядке, на которое опираются и жизнь всего человечества, и даже устройство всего космоса и благодаря которому человечество и мир спасутся и преобразятся. Теснейшим образом это связано с глубоким общинным чувством, которым проникнуто русское мировоззрение на жизнь. Славянофилы понимают это общинное чувство как «хоровой принцип» или «соборность». Поэтому русская этика – это, с одной стороны, онтология, а с другой – философия истории и социальная философия. В ней всегда говорится о судьбе и будущем человечества, ибо отдельный человек может найти нравственное успокоение и спасение только вместе с человечеством, в универсальном духовном организме коллективной жизни людей.

Русская философию не удовлетворяют обычные критерии истины, которыми пользуется наука. Ни чувственное восприятие предмета, ни чисто мысленное понимание логической очевидности не могут вскрыть последней основы жизни, а именно достигнуть окончательной действительной истины. В русской философии были установлены новые критерии истины. Им стало понятие опыта, но не опыта как чувственной очевидности, а как жизненно- интуитивного постижения бытия в сочувствии и переживании.

Русскому мировоззрению свойственно древнее представление об органической структуре духовного мира, имевшееся в раннем христианстве и платонизме. Согласно этому взгляду каждая личность является звеном живого целого, а разделенность личностей между тем только кажущаяся.

Предысторией русской философии является длительный начальный этап становления и развития мысли на Руси. Большое значение для формирования мировоззрения русских мыслителей этого времени имела христианизация Руси в начале десятого века. То, что Русь приняла византийское христианство, а не западноримское, важно иметь ввиду ля понимания своеобразия русской мысли. Уже древние «русичи», а затем и русские мыслители ориентировались на восточнохристианские традиции, утвердившиеся в Византии. Прежде всего оттуда они черпали богословско-философские идеи, через них они получали первые сведения о древнегреческой философии.

Нельзя забывать и о влиянии на Русь, идущем от других славянских стран, прежде всего из Болгарии и Моравии. Оттуда пришла славянская азбука, созданная славянскими просветителями братьями Кириллом и Мефодием, которые перевели с греческого на славянский язык основные богослужебные книги. Восприятие византийской культуры на Руси было, таким образом, опосредствовано воздействием древнеславянской культуры.

В средневековой Руси господствующей формой общественного сознания была религия. Поэтому и философское осмысление мира и человека осуществлялось главным образом в богословии.

Примерно через полстолетия после крещения Руси, в период между 1037 и 1050 гг., появляется «Слово о законе и благодати» Иллариона, поставленного князем Ярославом Мудрым в 1051 г. Киевским митрополитом. Обращаясь к Библии и учениям отцов церкви, Илларион стремится постигнуть смысл человеческой истории, определить место Руси во всемирно-историческом процессе.

Возникновение философии как науки в России связана с именем М.В.Ломоносова (1711-1765). Он не писал специально философских трактатов, но, занимаясь наукой, глубоко осознавал необходимость единства практики и теории, притом теории, возвышающейся до философских обобщений. Так, в работе «Элементы математической химии» (1741), говоря о том, что «истинный химик должен быть теоретиком и практиком», Ломоносов отмечает, что химик «должен уметь доказывать познанное, то есть давать ему объяснение, что предполагает философское познание». Он утверждает, что «теоретическая часть химии и состоит в философском познании изменений смешанного тела», а «химик-теоретик есть тот, кто обладает философским познанием изменений, происходящих в смешанном теле». Во всех областях знания, которыми занимался Ломоносов, он стремился от «надежных и много раз повторенных опытов» идти к «мысленным рассуждениям», возвышающимся до философского познания.

2. Понятие «космос» означает Вселенную и организованный мир. Космизм – философское мировоззрение, в основе которого лежит знание о Космосе и человеке как «гражданине Мира».

Русский космизм возник в конце 19 – начале 20 веков. Он основан на восприятии человека в качестве органичной части космоса, способного реализовать свою сущность в изменении мира. Основателем русского космизма считается Федоров Н.Ф.

В русском космизме выдеяют два основных направления: религиозно – философское (Федоров Н.Ф., Соловьев В., Бердяев, Булгаков, Флоренский и т.д.) и методологическо – философское (Вернадский, Чижевский, Циолковский, и т.д.). Если первое видит в человеке замысел Божий, состоящий в необходимости активного участия человечества в божественном творении, то второе рассматривает преобразующую деятельность человечества как космическую силу, играющую значительную роль в преобразовании мироздания. Эти направления во многом схожи, поэтому можно выделить общие черты русского космизма: 1) идея всеединства; 2) идея незавершенности развития мира и человека; 3) трактовка человечества как органичной части космоса; 4) идея единства микро- и макрокосмоса; 5) идея преобразования мира как смысл человеческой жизни.

Федоров Николай Федорович (1828-1903) родился в Тамбовской области. Мать – дворянская девица Елизавета Ивановна, отец – князь П.И. Гагарин. Будучи незаконнорожденным, получил отчество и фамилию от своего крестного отца.

Основная идея его учения сводится к следующему: «через разумные существа природа достигнет полноты самосознания и самоуправления, воссоздаст все разрушенное и разрушаемое по ее еще слепоте».

Федоров вел аскетический образ жизни, все свое жалованье (он работал библиотекарем) раздавал нуждающимся, считал грехом всякую собственность даже на идеи и книги, поэтому ничего не опубликовал.

С именем Н.Федорова связано религиозно- философское направление русского космизма. Усматривая главное зло для человека в смерти, порабощенности его слепой силой природы, он выдвинул идею регуляции природы силами науки и техники. Регуляция природы мыслилась им как принципиально новая ступень эволюции, сознательный этап развития мира и всего космоса преобразовательным действием, осуществляемым существами разумными и нравственными, трудящимися в совокупности для общего дела. Здесь и овладение природой, и переустройство человеческого организма, управление космическими процессами, и как вершина регуляции – победа над смертью.

Считая христианскую идею личного спасения извращением христианского идеала, Федоров настаивал на соборно – всеобщем спасении и победе над смертью. По Федорову, катастрофический финал мировой истории не есть божественная предзаданная необходимость. Скорее это худший из возможных «сценариев» развития человечества, которого можно и нужно избежать путем активной и разумной деятельности по преобразованию и просветлению природы.

В. Соловьев ( 1853-1900) родился в семье историка С.М. Соловьева (1820-1879). Будучи студентом Московского университета В.Соловьев обратился к поискам высших целей жизни. Это были 60-е годы, и он отдает дань духу времени: он становится атеистом, увлекается материалистическими идеями, симпатизирует социалистическим идеалам. Углубляясь в историю философии, особенно осмысляя воззрения Спинозы, В.Соловьев приходит к своей излюбленной теме о духовном всеединстве мира. Изучая Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра и других, он преодолевает материалистическое миропонимание, возвращается к Богу, к религии которую считает совместимой с научным знанием.

Философия рассматривается им в комплексе «цельного знания». Цельное знание включает в себя богословие как мистическое знание, науку как эмпирическое знание и философию как рациональное знание.

Цель философии – познание истины, которая одновременно есть и благо, и красота, и могущество, а потому истинная философия неразрывно связана с настоящим творчеством и нравственной деятельностью, которые дают человеку победу над низшею природой и власть над нею. Поэтому «истинная философия» - не просто часть «цельного знания», каковой является чисто теоретическая философия, а его основа и суть. «Цельное знание» философ называет также «свободной теософией», то есть Божественной Мудростью. «Истинная философия», или «свободная теософия», подразделяется на логику, метафизику и этику, как и традиционные философские системы, но с эпитетом «органическая». Таким образом, цельное знание является началом всеединства.

Под «метафизикой» Соловьев понимает учение о познании существа вещей, «истинно-сущего». Действительное бытие есть непосредственное доступное нашему восприятию явление. Но как явление невозможно без являющегося, так и бытие невозможно без сущего. Само сущее «не есть ни бытие, ни небытие», но «оно есть то, что имеет бытие или обладает бытием». «Итак, сущее как таковое или абсолютное первоначало есть то, что имеет в себе положительную силу бытия, а так как обладающий первее или выше обладаемого, то абсолютное первоначало точнее должно быть названо сверхсущим или даже сверхмогущим», «абсолютно- сущим».

Абсолютно-сущее, «абсолютное первоначало», или просто абсолютное, выступает не только как «единое во всем», но и как «все в едином», то есть как всеединое. Абсолютное же «в своем совершенном акте, или вечном бытии», есть Бог.

Всю философию Соловьева пронизывает учение о Софии. Слово «София» - по-гречески означает мудрость, и оно обозначало важное понятие в античной философии, которая ведь сама по своему понятию есть «любовь- фило- к мудрости, то есть к Софии». Но богиня мудрости у древних греков называлась Афина. Философский же термин «София» в поздней античности стал обозначать то, что в библейских текстах именовалось Премудростью Божией.

Кто же такая Премудрость-София? Уже в Библии Премудрость Божия выступает как женское начало. И для Соловьева София – воплощение Вечной Женственности, «один лишь образ женской красоты», но в то же время и «как первое сиянье Всемирного дня».

Соловьевская София – «осуществленная идея», «тело Божие, материя Божества, проникнутая началом божественного единства». София в таком понимании входит в Христа, осуществляющего это «божественно единство» как «цельный божественный организм –универсальный и индивидуальный вместе». И так же, как Христос, объединяющий в себе Божественное и человеческое, София, по Соловьеву, образует «организм всечеловеческий, как вечное тело Божие и вечная душа мира».

В «Чтениях о Богочеловечестве» философ усматривает в человеке два начала: «стихии материального бытия, связывающие его с миром природным», а также «идеальное сознание всеединства, связывающее его с Богом». Причем человек обладает свободой выбора. Человечество может быть и зверочеловечеством и богочеловечеством. Исторический процесс и представляет собой долгий и трудный переход от первого ко второму.

София, таким образом, олицетворяет Богочеловечество.

Смысл человеческой жизни видится Соловьевым в осуществлении человеком, обществом с различными его институтами, человечеством в целом идеи Добра. Добро обладает следующими внутренними свойствами: 1) чистотой или самозаконностью (автономией), ибо оно ничем внешним не обусловлено; 2) полнотой или всеединством, поскольку оно все собою обусловливает; 3) силой или действенностью, поскольку оно через все осуществляется. Воплощение Добра в человеческой природе проявляется прежде всего в том, что Соловьев называет первичными данными нравственности. Это – чувства стыда, жалости (сострадания) и благоговения. Человек испытывает стыд по отношению к низшему в себе, он стыдится своей животной природы, своей порабощенности грубым материальным миром. По сути дела, оно есть свидетельство человеческого достоинства: «Я стыжусь, следовательно существую, не физически только, но и нравственно». Чувство жалости – это корень этического отношения к другим людям и всем живым существам. Чувство благоговения или преклонения перед высшим составляет нравственную основу религии. Эти первичные данные составляют незыблемые основы нравственной основы жизни человечества. Благодаря этим основам люди способны различать добро и зло, вырабатывать и воспринимать моральные нормы. Следуя вышеназванным чувствам человек способствует установлению того, что В.Соловьев называет «действительным нравственным порядком».

Чижевский Александр Леонидович (1897-1964 гг.). Согласно ему, космос всецело обусловливает жизненные процессы в биосфере, которая признается местом трансформации космической энергии. Чижевский считает, что многие процессы в биосфере, в том числе динамика урожаев, эпидемий, смертности от инфарктов и т.д., определяются ритмами солнечной активности. Но периодичность активной деятельности солнца, по мнению Чижевского, - процесс не вполне самостоятельный, он зависит от планетных движений, расположения планет по отношению друг к другу и солнцу и т.д. Все это – проявления электромагнитной жизни Вселенной. Эта жизнь имеет свой путь, свои периоды и ритмы. Чижевский считал, что судьбы человечества находятся в зависимости от судеб Вселенной. Чижевский допускал, что не только процессы человеческой психики, но и важнейшие события в человеческих обществах, охватывающие целые страны, зависят в конечном счете от периодичной деятельности солнца. Поворотные этапы истории Чижевский связывал с солнечной активностью.

Чижевский установил периодичность мощного воздействия солнца на человечество в среднем восемь-двенадцать лет. Тому пример: 1905, 1917, 1929, 1941, и т.д. годы.

Вернадский Владимир Иванович (1863-1945 гг.). По Вернадскому живые организмы есть закономерное продолжение процессов геохимии земной коры в направлении прежде всего накопления и преобразования приходящей из космоса и глубин планеты свободой энергии. По сути дела, Вернадский выступил с позиции телеологизма, выдвинув идею о том, что жизнь не просто существует, занимая некоторое пространство а преобразует его в направлении, благоприятном для своего развития. Эти процессы неизбежно ведут к размыванию четких границ между живой и неживой природой, приводя в конечном счете к возникновению комплексных тел природы – биокосных по терминологии Вернадского. Именно такими являются, по мнению Вернадского, наружные воды планеты, почвы и воздух атмосферы. Эти тела могут быть поняты только в единстве живо и неживой природы. Отбросив противопоставление общества природе, Вернадский подошел к пониманию общества как необходимой части биосферы. На основе доразвития человеком организованности биосферы должна будет сформироваться ноосфера (сфера человеческого разума). Условием саморегуляции и поддержания ее должен стать закон оптимального соответствия общества и природной среды его существования, а основным императивом человеческой деятельности – принцип биосферосовместимости.

3. Принято считать, что славянофильство и западничество берет начало с П.Я.Чаадаева (1794-1856 гг.). Чаадаев принадлежал к родовой знати России. Его дед по материнской линии – князь М.М.Щербатов. Получив превосходное домашнее образование Чаадаев в 1808 году поступил в Московский университет, где познакомился с А.С. Грибоедовым. В 1821 году Чаадаев вступает в декабристское общество «Союз благоденствия». Однако декабристом он не стал. При всем сочувствии к идеям декабристов он был противником политического насилия, тем более кровавого. Во время декабристского движения Чаадаев был за границей (1823-1826). Тем не менее, возвращаясь в Россию, Чаадаев был подвергнут допросу, его бумаги и книги были изъяты и просмотрены, из чего был сделан вывод, что «он имел самый непозволительный образ мыслей». Но его освободили.

После возвращения из-за границы Чаадаев изучает труды по философии и религии и работает над своими «Философскими письмами». После опубликования этих «писем» у Чаадаева изымаются все бумаги.

Размышляя о судьбе России, Чаадаев противопоставляет ей Запад, народы Европы, в истории и современной жизни которых осуществляются принципы христианской нравственности. «Хотя мы и христиане, - отмечается в «Письме», - не для нас созревали плоды христианства». Вину за это Чаадаев возлагает на православную церковь. В европейском же обществе, «невзирая на все незаконченное, порочное и преступное», «все же царство Божие в известном смысле в нем действительно осуществлено». Заслугу в этом Чаадаев усматривает в деятельности католической церкви и ее папского престола.

Нужно отметить, что после ряда буржуазных революций на Западе, Чаадаев пересматривает свое отношение к будущему России. Его сильно разочаровала революция 1830 г. во Франции. Запад оказывается не столь идеальным, как он ранее представлял. Там проявляются индивидуализм и разгул эгоизма, единство общества в действительности оказывается иллюзорным и т.д.

После скандала и унизительных мер, принятых в отношении к чрезвычайно чувствительному достоинству Чаадаеву, он в 1837 г. пишет «Апологию сумасшедшего», где уточняется его историософская концепция, а взгляды на судьбу России и ее будущее существенно меняются. В «Апологии сумасшедшего» он обосновал необходимость единения любви к Отечеству и любви к истине, ибо только такой подход способен, в отличие от «патриотизма лени», который «умудряется все видеть в розовом свете и носиться со своими иллюзиями». Таким образом, изменения во взглядах Чаадаева на историческую судьбу России представляли собой переход в свою противоположность, но в итоге он сам осознал необходимость диалектического единства «мировых идей с идеями местными».

Чаадаев положил начало двум философским направлениям в русской философии западничеству и славянофильству, связанных с определением будущего России.

Основными представителями западничества являются Станкевич Н.В., Белинский В.Г., Герцен А.И., а славянофильства - Киреевский И.В., Хомяков А.С., Аксаков К.С., Самарин Ю.Ф..

Западничество. Зимой 1831-1832 гг. возникает знаменитый кружок Станкевича (1813-1840), в деятельности которого принимают участие такие люди как В.Белинский, М.Бакунин, К.Аксаков, В.Боткин, М.Катков. Впоследствии они разойдутся по разным и даже противоположным идейным направлениям.

Сам Станкевич не был ни западником, ни славянофилом. Находясь с 1837 г. за границей, он сам видел в старой Европе «самоубийство, мистицизм, разврат», разъедающий общество эгоизм. Но он в то же время верит «в скорое исцеление мира», ибо «везде порывы святого чувства, везде борьба с подлой жизнью».

Однако патриотизм Станкевича не был по духу славянофильским. Он полагал, что мы не должны «вечно подлаживать российскому человеку, мерить и обмеривать заодно с ним, а напротив, следует то, что должны пробудить в нем человеческую сторону, которая заснула под звук валдайского колокольчика, под говор ярмарок». В 1837 г. Станкевич записывает в своем «Дневнике»: «Чего хлопочут люди о народности? – Надобно стремиться к человеческому, свое будет поневоле». И далее: «Выдумывать или сочинять характер народа из его старых обычаев, старых действий – значит хотеть продолжить для него время детства; давайте ему общее и смотрите, что он способнее принять, чего нет у него и недостает ему. Вот эту народность угадайте, а поддерживать старое натяжками, квасным патриотизмом – это никуда не годится».

Важным последователем западничества является В.Белинский (1811-1848). Как оригинальный мыслитель Белинский менял свои мировоззренческие ориентации, одержимый поиском истины.

Принадлежа к русскому народу и заботясь о развитии его литературы и культуры, Белинский вместе с тем был убежден, что «каждый народ, вследствие непреложного закона провидения, должен выражать своею жизнию одну какую-нибудь сторону жизни целого человечества». Это понимание диалектики национального и общечеловеческого Белинский будет отстаивать и развивать до конца своих дней.

Что касается России, то ей, по словам мыслителя, тоже предстоит стать на путь буржуазного развития. В письме Анненкову П.В. от 15 февраля 1848 г. Белинский писал, что «внутренний процесс гражданского развития в России начнется не прежде, как с той минуты, когда русское дворянство обратится в буржуазии». Для Белинского «буржуазии» - это средний класс, который отличает от капиталистов, осуществляющих тиранию над трудом: «не на буржуазии обще, а на больших капиталистов надо нападать, как на чуму и холеру современной Франции». По Белинскому, «буржуазии явление не случайное, а вызванное историею», «она имела свое великое прошедшее, свою блестящую историю, оказала человечеству величайшие услуги», хотя «буржуазии в борьбе и буржуазии торжествующая – не одна и та же», ибо в начале е движения «она не отделяла своих интересов от интересов народа». Белинский писал: «Я знаю, что промышленность – источник великих зол, но знаю, что она же - источник и великих благ для общества. Собственно, она только последнее зло в владычестве капитала, в тирании над трудом». Белинский готов допустить, что «даже и отверженная порода капиталистов должна иметь свою долю влияния на общественные дела; но горе государству, когда она одна стоит во главе его! Лучше заменить ее ленивою, развратною и покрытою лохмотьями сволочью: в ней скорее можно найти патриотизм, чувство национального достоинства и желание общего блага».

По Белинскому, «великий человек всегда национален как его народ, ибо он потому и велик, что представляет собою свой народ». Национальное и человеческое не противостоят друг другу. Человеческое проявляется через национальное. Однако в любом народе существует борьба «нового с старым, идеи с эмпиризмом, разума с предрассудками». Человеческое и выражает положительное, имеющееся в каждом народе. Поэтому, считает Белинский, «пора нам перестать восхищаться европейским потому только, что оно не азиатское, но любить, уважать его, стремиться к нему потому только, что оно человеческое, и, на этом основании, все европейское, в чем нет человеческого, отвергать с такою же энергиею, как и все азиатское, в чем нет человеческого».

Видным представителем западничества является А.И. Герцен (1812-1870). Отцом Герцена был богатый помещик Иван Яковлев. Мать- Луиза Гааг, родом из Германии. Сын же их получил фамилию «Герцен» - от немецкого слова «Herz»- сердце.

До эмиграции (до 1847г.) Герцен был западником; он считал, что путь России к прогрессу должна указывать цивилизованная Европа, способная осуществить в процессе коренной социальной революции преобразование общества на основе идей социализма. Однако в Европе его ждало не только потрясение от кровавого подавления революционного движения, но и разочарование в буржуазной демократии, нравственном состоянии западного общества. Уже в 1849 г. Герцен готов произнести тост: «За Русь и святую волю!».

В 1852 г. Герцен публикует работу «Русский народ и социализм», в которой речь идет о своеобразии России и о необходимости для нее особой формы социализма, основывающейся на сельской общине, как зародыше нового общества. Отсюда выводится «характер русских крестьян – солидарность, связывающая их между собою». Поэтому «у русского крестьянина нет нравственности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его коммунизма». Освобождение крестьян и земли – «начало социальной революции, провозглашение сельского коммунизма». Отсюда и убеждение, что «человек будущего в России – мужик, точно так же как во Франции работник». Пропагандируя «общинный социализм», Герцен писал: «Прошлое русского народа темно, его настоящее ужасно, но у него есть права на будущее».

Вместе с тем обращение Герцена к русской самобытности не означало перехода на позиции славянофильства. Принципиальное расхождение Герцена со славянофилами связано с пониманием русского народа. «Для вас, - писал он,- русский народ преимущественно православный, то есть наиболее христианский, наиближайший к веси небесной. Для нас русский народ преимущественно социальный, то есть наиболее близкий к осуществлению одной стороны того экономического устройства, той земной веси, к которой стремятся все социальные учения».

Слово «славянофил» стало употребляться в русской литературе с начала 19 века для обозначения человека, ориентировавшегося на славяно-русскую культуру, в том числе и на церковно-славянский язык. Как идейное течение русской общественной мысли славянофильство возникло в конце 30-х гг. 19 в. и просуществовало до начала 60-х гг.

И.В.Киреевский (1806-1856) начинает выпускать журнал «Европеец». После опубликования в нем своей статьи «Девятнадцатый век» журнал запретили. В этой статье Киреевский ставит вопрос, который он будет решать всю жизнь: «Изнутри ли собственной жизни должны мы заимствовать просвещение свое или получать его из Европы? И какое начало должны мы развивать внутри собственной жизни?».

Киреевский решительно противопоставляет Россию Западу. В отличие от западных стран, считает он, на Руси «не было ни завоевателей, ни завоеванных», «все классы и виды населения были проникнуты одним духом, одними убеждениями, однородными понятиями, одинакою потребностию общего блага»; в то время как на Западе господствует «личное право собственности», в России «общество слагалось не из частных собственностей, к которым приписывались лица, но из лиц, которым приписывалась собственность». Отсюда выводится общинное землевладение, правда, ограниченное правом помещика, обусловленным его, помещика, личными заслугами перед государством. Киреевский проводит различия между западным и русским человеком в его нравственном облике и в его эстетическом отношении к миру: на Западе «та же раздробленность духа, которая в умозрении произвела логическую отвлеченность, в изящных искусствах породила мечтательность т разрозненность сердечных стремлений».

Хомяков А.С. (1804-1860), как и Киреевский, выступает против рационализма, присущего западному образу мышления. В философии Гегеля, по его словам, «рационализм или логическая рассудочность должна была найти себе конечный венец …».

«Соборность» - центральное понятие философии Хомякова. Слово «соборность», связано со словом «собор», притом не только в значении «главная церковь в городе», но и как «сбор», «собрание». По словам Хомякова, «собор» «выражает идею собрания, не обязательно соединенного в каком-либо месте, но существующего потенциально без внешнего соединения. Это единство во множестве». В его понимании «соборность» - прежде всего, имеет религиозный смысл, с особой силой выявленный в православии.

Истинной Церкви (а для Хомякова это православная церковь_ дано и «христианское единство», и «христианская свобода», «потому что единство ее есть не иное что, как согласие личных свобод». Соборность- это и есть «согласие личных свобод»; она присуща Церкви, «собранной в святом единении любви и молитвы», ибо «никто один не спасается. Спасающийся же спасется в Церкви как член ее и в единстве со всеми другими ее членами».

Соборность как «единство во множестве», как «согласие личных свобод», как «святое единение любви и молитвы» - это и есть религиозный и нравственный идеал Хомякова, с позиций которого он критически оценивал реальное историческое развитие и современное состояние православной церкви.

Соборность – прежде всего религиозно-нравственный идеал. Принцип соборности Хомяков включает и в теорию сознания, так как «истина доступна только совокупности мышлений, связанных любовью». Принцип соборности, считает он, проявился в таких социальных формах быта русского народа, как сельская община и артель. В общине Хомяков ценил воплощение демократических и гуманных начал: община управлялась «миром», выбранным народом; на «сходах» - собраниях общины- выявлялось или вырабатывалось общественное мнение, утверждавшее справедливость в отношениях между людьми; принимаемое решение должно быть одобрено всеми членами общины на основе традиций, обычаев, народного, православного представления о справедливости, совести и истине. Поэтому община может быть прообразом будущего справедливого общественного устройства.

Как и Хомяков, С.Т.Аксаков (1817-1860) в своем творчестве следовал принципам славянофильства., считая, что «основа всего духовного, разумного и нравственного бытия нашего хранится в нашей православной церкви». По его мнению, у славян, в особенности у русского народа, общинное устройство государства было изначально связано с семьей.

«Страна» - это и есть община. Государство же образуется для осуществления не внутренних потребностей общества, а внешних – для защиты от врагов, для создания законов как внешних правил поведения людей. «Государство как принцип – зло; ложь лежит не в той или иной форме государства, а в самом государстве как идее, как принципе». Он сторонник неограниченной власти монарха, который берет на себя все политические заботы, оставляя народу нравственно-общественную жизнь и «стремление к духовной свободе». Государство не должно вмешиваться в экономические отношения, бытовую и нравственно-идейную жизнь общества. Община подавляет не личность, а только ее эгоизм.

3. Н.А.Бердяев (1874-1948) родился в Киеве в дворянской семье. В начале своего творчества он находился на позициях марксизма.

Однако в 1901г. Бердяев публикует статью «Борьба за идеализм», в которой наметился его отход от марксизма. Свой идейный путь он определяет следующим образом: «От марксистской лжесоборности иду к соборности мистического неохристианства».

Бердяев – один из русских философов, для которого важное значение имеет аксиологический подход к миропониманию.

Для его философии основными понятиями являются категории личности, свободы, творчества.

В 1907г. выходит книга Бердяева «Новое религиозное сознание и общественность», теоретически обосновывающая богоискательское движение русской либеральной интеллигенции. В 1909г. печатается его статья «Философская истина и интеллигентская правда», в которой утверждалось, что в русской интеллигенции «любовь к уравнительной справедливости, к общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине…» и что «мы освободимся от внешнего гнета лишь тогда, когда освободимся от внутреннего рабства».

Бердяев был религиозным мыслителем, но его религиозность не носила церковно-ортодоксальный характер.

Для Бердяева как верующего христианина существование Бога несомненно. Однако возникает проблема, которая не переставала быть актуальной для богословия и которой Бердяев мучился всю свою жизнь, - проблема возникновения зла, существующего в мире, охватывающего все наличное бытие. Традиционное христианское богословие связывало появление зла и греха со свободой, дарованной человеку Богом. Бердяев принимает это утверждение о связи зла и свободы. В «Миросозерцании Достоевского» он писал: «Зло необъяснимо без свободы. Зло является на путях свободы. Без этой связи со свободой не существует ответственности за зло. Без свободы за зло был бы ответственен Бог». Но разве Бог не ответственен за свободу и, следовательно, за зло?

Для того, чтобы снять с Бога эту ответственность, Бердяев разводит понятия «Бог» и «свобода». Для этого он привлекает учение немецкого философа-мистика Якоба Беме о Бездне. Эта Бездна предшествует Богу. Таким образом, «зло имеет источник не в Боге, а в Бездне», из которой течет и свет и тьма». Зло – это «тень божественного света». У Беме эта Бездна в Боге как Его темное начало, у меня же вне Бога». Получается, что свобода не сотворена Богом, а порождена Бездной.

Говоря о личности Бердяев проводит принципиальное различие между понятиями «личность» и «индивидуум». «Индивидуум есть категория натуралистически- биологическая. Личность же есть категория религиозно-духовная». Хотя личность «соотносительна обществу», «к обществу, к социальному коллективу личность принадлежит лишь частью своего существа. Остальным же составом она принадлежит к миру духовному».

Притом «личность есть категория аксиологическая, оценочная». Не всякий индивидуум достоин характеризоваться в качестве личности. В учении о личности основным является то, что ценность личности предполагает существование сверхличных ценностей, и только это созидает ее цельность, единство и вечное значение». И далее: «Личность есть ценность, стоящая выше государства, нации, человеческого рода, природы, и она, в сущности, не входит в этот ряд». Вот почему Бердяев считает свою философию персоналистической.

Оправданием существования человека в мире является творчество. Почему именно творчество? Само творчество оправдано , по Бердяеву, тем, что «мир творится Богом». Но и человеческая природа – творческая, потому что она есть образ и подобие Бога-творца». Творчество неразрывно связано со свободой. «Лишь свободный творит».

Под творчеством Бердяев понимает «не создание культурных продуктов, а потрясение и подъем всего человеческого существа, направленного к иной, высшей жизни, к новому бытию». «В опыте творчества преодолевается подавленность, раздвоенность, порабощенность внеположенностью». Вместе с тем «творчество противоположно эгоцентризму», ибо «творчество менее всего есть поглощенность собой, оно всегда есть выход из себя. Поглощенность собой подавляет, выход из себя освобождает».

Свою философию Бердяев называет экзистенциальной, поскольку в ней существует связь определенного «типа философского миросозерцания» с «типом моей душевной и духовной структуры». «Я называю экзистенциальным философом того, у кого мысль означает тождество личной судьбы и мировой судьбы».

3. С конца 19 века на русскую философию большое влияние оказал марксизм. Своеобразием марксизма на русской почве явилось то, что называют «русским коммунизмом». Однако марксизм в России имел не только большевистскую версию. Последняя сама боролась и с «легальным марксизмом», и с «меньшевистской» его разновидностью, представленную Г.В.Плехановым. В рамках марксизма-ленинизма развивалась советская философия, имевшая как партийную, так и гуманистически-творческую направленность.

Первым русским последовательным марксистом был Г.В.Плеханов (1856-1918). Он вошел в историю не только как пропагандист марксистского учения на своей родине, но и как один из систематизаторов и теоретиков марксизма, в особенности марксистской философии.

Будучи студентом, Плеханов стал участником подпольных кружков и сходок. В 1876 г. он вошел в народнический кружок, включенный потом в организацию «Земля и воля». За участие в демонстрациях в 1877 и 1878 гг. его арестовывают.

Переход его на марксистские позиции происходит уже после того, как он был вынужден покинуть Россию и стать политическим эмигрантом. В эмиграции он окончательно порывает с народничеством и становится последовательным марксистом. Плеханов создает организацию «Освобождение труда».

Основное противоречие между Плехановым и народниками заключалось в понимании исторических путей развития России. Народники полагали, что марксистское учение о капитализме, подготавливающем условия для социалистического строя, неприменимо к России, которая способна прийти к социализму, минуя капитализм, используя для этого существующую сельскую общину. Поэтому для них основной революционной силой являлся «народ», включающий в себя главным образом крестьянство. Идеологи народничества были сторонниками так называемой «субъективной социологии» и видели главную причину общественных преобразований в деятельности выдающихся личностей. Столкнувшись с пассивностью народных масс и репрессиями властей, народовольцы для достижения своих революционных целей стали прибегать к тактике террора. Плеханов же, как и другие русские марксисты, полагал, что Россия уже вступила на капиталистический путь, движению по которому препятствует самодержавно-феодальные институты. Поэтому наиболее перспективной революционной силой в России является рабочий класс.

Таким образом, Плеханов утверждал универсальность марксистского учения, полную применимость к российским условиям материалистического понимания истории. Поэтому важной задачей Плеханова было распространение марксизма в России, прежде всего переводами на русский язык произведений Маркса и Энгельса.

ТЕМА № 10 ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ.

1. Философия воли А. Шопенгауэра (1788-1860)

2. Ф. Ницше (1844-!900)

Шопенгауэр родился в семье купцов в г. Данциг. В 1793 г., когда г.Данциг присоединили к Пруссии, его отец уехал в Гамбург, где жил по 1797г.. Затем два года он вместе с отцом жил в Париже. В 1803 году Шопенгауэра поместили в пансион в Англии. Спустя два года, чтобы порадовать отца, он сделался клерком в гамбургском торговом доме, но чувствовал отвращение к деловой карьере и страстно стремился к литературной и академической деятельности. Такая возможность представилась ему со смертью отца, вероятно, покончившего жизнь самоубийством. Мать Шопенгауэра очень хотела, чтобы сын забросил коммерцию и поступил в университет. В то же время он отца любил больше, чем мать.

В 1819г. Шопенгауэр стал приват-доцентом в Берлинском университете и был столь самонадеян, что свои лекции он назначал в одно время с лекциями самого Гегеля. Однако, не сумев переманить слушателей Гегеля, он вскоре бросил читать лекции. В конце концов он поселился во Франкфурте и зажил жизнью старого холостяка. Он был настроен антидемократически, ненавидел революцию 1848г., верил в спиритизм и магию. В его кабинете стояли бюст И.Канта и бронзовый Будда. Шопенгауэр пытался копировать образ жизни И.Канта во всем, за исключением раннего вставания.

В поисках философии, которой можно было бы верить, он всегда обращался к профессиональным философам меньше, чем к деятелям искусства и литературы.

Система Шопенгауэра представляет собой адаптацию к философии И.Канта. Кантовскую «вещь в себе» Шопенгауэр отождествил с «волей». Он считал, что, то, что представляется в моем восприятии как мое тело, есть на самом деле моя воля. Кант утверждал, что изучение морального закона может вывести нас за рамки явления и дать нам знание, которого чувственное восприятие дать не может. Он также утверждал, что моральный закон касается в основном воли. Различие между хорошим и плохим человеком, для Канта, - это различие в мире «вещей в себе», а также разница в волевых актах. Отсюда следует, что, по Канту, волевые акты должны принадлежать к реальному миру, а не к миру явлений. Явление, соответствующее волевому акту, - это телесное движение. Вот почему, согласно Шопенгауэру, тело есть видимость, реальностью которого является воля.

Но воля, которая находится за явлением, не может состоять из некоторого числа различных волевых актов. И пространство, и время, по Канту (и в этом Шопенгауэр соглашается с ним), принадлежат только к явлениям; вещь в себе не существует в пространстве или во времени. Поэтому моя воля, в том смысле, в котором она реальна, не может иметь начало и конец, и состоять из различных волевых актов, так как именно пространство и время суть источники множественности – это «принцип индивидуации». Моя воля, поэтому единственна и безвременна. Более того, ее надо отождествлять с волей всей Вселенной. Моя «отдельность» - это иллюзия, являющаяся продуктом моего субъективного аппарата пространственно-временного восприятия. То, что реально,- это одна громадная воля, проявляющаяся во всем течении Вселенной, в равной степени в одушевленной и неодушевленной природе.

Но тут пессимизм Шопенгауэа приходит к другому развитию. Космическая воля зла; воля вообще зла и в любом случае является источником наших страданий. Страдание – это существенная черта всей жизни, и оно возрастает при каждом увеличении познания. У воли нет фиксированного конца, который будучи достигнут, принес бы удовлетворение. Такой вещи как счастье не существует, потому что неосуществленное желание причиняет боль, а достижение приносит лишь пресыщение.

Все это печально, но имеется выход, и он был найден в Индии. Причина всех страданий – это напряжение воли: чем меньше мы напрягаем волю, тем меньше будем страдать. И вот здесь оказывается полезным определенного рода. Отличие одного человека от другого – это часть мира явлений, оно исчезает, если видеть мир в истинном свете. Для хорошего человека иллюзия делается прозрачным, он видит, что все вещи – одинаковые и что разница между людьми только кажущаяся. Он приходит к этому выводу через любовь, которая всегда есть сострадание. У хорошего человека воля отворачивается от жизни и отрицает свою собственную природу.

Хороший человек будет жить в совершенной строгости, в добровольной бедности, постясь и подвергая себя самоистязанию. Всем этим он добьется подавления своей индивидуальной воли. Но он делает это вовсе не для того, чтобы достичь гармонии с Богом, как западные мистики, он не ищет никакого положительного добра. То добро, которого он ищет, целиком и полностью отрицательно. Шопенгауэр писал: «Мы довольно свободно понимаем, что то, что остается после полного уничтожения воли, есть ничто для всех, еще исполненных воли; но и, обратно, для тех, в ком воля отрицает себя, этот наш столь реальный мир со всеми его солнцами и млечными путями есть ничто».

Здесь имеется неясное предположение, будто святые видят что-то положительное, которое недоступно другим, но нигде нет намека, что это такое: «….все эти явления также исчезают, исчезает то постоянное напряжение и бесконечные попытки – без отдыха на всех степенях объективности, в которых и через которые состоит мир, исчезают разнообразные формы, постепенно следующие одна за другой, все проявления воли и, наконец, универсальные формы этого проявления – время и пространство, а также его последняя фундаментальная форма – субъект и объект,- все исчезает. Нет воли, нет мысли, нет мира. Перед нами только небытие».

Итак, по Шопенгауэру, цель святого – подойти как можно ближе к «несуществованию», которого, по какой-то причине, нигде ясно не объясняемой, нельзя достичь путем самоубийства (иначе нельзя толковать). Нелегко также понять, чем такой святой лучше горького пьяницы.

Учение Шопенгауэра неискренне, если судить о нем по его образу жизни. Обычно он плотно обедал в хорошем ресторане, имел много любовных интрижек – чувственных, но не страстных, и был на редкость сварливым и скупым человеком.

2-й вопрос. В философии Ф. Ницше наибольшее значение имеет прежде всего его этика, а также его острая историческая критика.

Критика религии и философии у Ницше полностью находится под властью этических мотивов. Он вочхищется некоторыми качествами, которые, как он верил, возможны только у аристократического меньшинства; большинство, по его мнению, должно быть средством для возвышения меньшинства. Обычно Ницше называет простых людей «недоделанными и неполноценными» и не возражает против того, чтобы они страдали, если это необходимо для создания великого человека. Так, вся важность периода 1789-1815 годов суммирована в Наполеоне. Наполеона сделала возможным именно революция –вот в чем ее оправдание. «Нам следует желать анархического крушения всей нашей цивилизации, если его результатом было бы такое вознаграждение» - писал Ф.Ницше.

По Ницше, истинная добродетель, в противоположность обычной, не для всех, она должна оставаться свойством лишь аристократического меньшинства. Она ни выгодна, ни благоразумна; она отделяет ее обладателя от других людей; она враждебна порядку и причиняет вред тем, кто стоит ниже. Высшим людям необходимо воевать с массами и сопротивляться демократическим тенденциям века.

Этика Ницше не является этикой самооправдания ни в каком обычном смысле этого слова. Он верит в спартанскую дисциплину и в способность терпеть, так же как и причинять боль ради важной цели. Он ставит силу воли выше всего. «Я оцениваю силу воли, -говорит он,- по количеству сопротивления, которое она может оказать, по количеству боли и пыток, которые она может вынести, и знаю, как обратить ее к ее собственной выгоде». Он рассматривал сострадание как слабость, с которой надо бороться : «Задача в том, чтобы достичь той огромной энергии величия, которая сможет создать человека будущего посредством дисциплины, а также посредством уничтожения миллионов «недоделанных и неполноценных» и которая сможет все же устоять и не погибнуть при виде страданий, тем самым создаваемых, подобных которым никогда не видели раньше.

С ликованием он пророчит эру великих воин. Он страстный индивидуалист и верит в героя. Несчастье целой нации, говорит он, значит меньше, чем страдания великой личности: «Все невзгоды этих маленьких людей, взятые вместе, не суммируются в целом, иначе как в чувствах могучих людей».

Необходимо отметить два приложения его этики: во-первых, отвращение к женщинам; во-вторых, его жестокая критика христианства.

Он никогда не устает поносить женщин. В своей псевдопророческой книге «Так говорил Заратустра» он пишет, что женщины еще не способны к дружбе: они все еще кошки и птицы или в лучшем случае, коровы. «Мужчина должен воспитываться для войны, женщина – для отдохновения воина. Все остальное – вздор». Это отдохновение воина должно быть довольно - таки своеобразным, если судить по афоризму Ницше на этот счет: «Ты идешь к женщине? Не забудь плетку!».

Он всегда столь свиреп, хотя всегда одинаково презрителен. В своей книге «Воля к власти» он пишет: «Мы находим удовольствие в женщине, как в более изящном, более тонком и эфирном создании. Какое удовольствие встретить создание, у которого в голове только танцы, чепуха и наряды! Женщины всегда были наслаждением для всякой сильной и глубокой мужской души». Однако, даже эти привлекательные свойства можно обнаружить в женщинах только до тех пор, пока их держат в повиновении мужественные мужчины; как только женщины достигнут какой-то независимости, они становятся невыносимы. «У женщин так много оснований для стыда; в женщине скрыто столько педантизма, поверхностности, распущенности и т.д. Все это лучше всего сдерживалось и подавлялось до сих пор страхом перед мужчиной».

Ницше возражает против христианства, потому что оно принимает, как он выражается, «рабскую мораль». Христианство –дегенеративно; его движущая сила –это бунт «недоделанных и неполноценных». Христианство – самая фатальная и соблазнительная ложь из всех когда-либо существовавших. Никто из выдающихся людей не был подобен христианскому идеалу.

Христианство должно быть осуждено за отрицание ценности гордости, великой ответственности, бьющей через край жизнерадостности, прекрасной звероподобности, инстинктов войны и завоевания, обожествления страсти, мести, гнева, чувственности, риска и знания. Все эти вещи, по Ницше, хороши, и всех их христианство объявляет плохими.

«Из-за чего мы боремся с христианством? Из-за того, что оно стремится разрушить сильных, разбить их дух, использовать минуты усталости и слабости, превратить их гордую уверенность в беспокойство и тревогу; из-за того, что оно знает, как отравлять благороднейшие инстинкты и заражать их болезнью, пока их сила, их воля к власти не обернется против них, до тех пор пока сильные не погибнут из-за чрезмерного самопрезрения и принесения себя в жертву».

На месте христианского святого Ницше желает видеть того, кого он называет «благородным человеком», но не в качестве представителя всех, а как правящего аристократа. Благородный человек способен на жестокость и преступление. Он обладает чувством долга только по отношению к равным себе. Он покровительствует художникам и поэтам и всем, кто владеет каким-либо мастерством, но делает это как существо более высокого порядка, чем те, которые лишь умеют что-нибудь делать. Он сознает ту роль, которую жестокость играет в аристократическом превосходстве: «Почти все, что мы называем «высшей культурой», основано на одухотворении и интенсификации жестокости». «Благородный человек» в сущности, есть воплощение воли к власти.

ТЕМА № 11 СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ (12 часов).

1. Позитивизм и его исторические формы.

2. Прагматизм

3. Герменевтика

Основателями позитивизма являются французский философ О.Конт (1798-1857гг.) и его английский коллега Дж. Ст. Милль (1806-1873 гг.). К первым позитивистам относится также и Г. Спенсер (1820-1903 гг.).

Позитивисты являются радикальными противниками прежней философии, а именно философии как «метафизики», как учения о скрытых причинах , первоосновах мироздания. Под таким углом зрения они предстают как наследники философского агностицизма. Но если «классический» агностицизм, так или иначе, расценивал результаты своих изысканий как несовершенство человека, ограниченности его познавательных способностей, то «классический позитивизм» склонялся к феноменолизму, то есть к представлению, что мир чувственных вещей и отношений между ними и сам по себе достаточно хорош, чтобы в нем жить и им заниматься. Что же касается «сущностей», то они для практической жизни никакого значения не имеют, и потому – не более чем фикции. Подлинная действительность –это именно явления, факты – без всякой «метафизической подпорки»; явления эти определенным образом соотносятся друг с другом в пространстве и времени.

Под таким углом зрения устанавливаемые наукой законы – только устойчивые отношения подобия и следования. Если ученый выходит за эти пределы – он перестает быть позитивным ученым и тонет в болоте негативной метафизики. Позитивный философ, соответственно, прежде всего критик метафизики – он луга науки и воспитатель ученых – он пестует позитивное мышление, позволяющее ученому быть осмотрительным при выдвижении гипотез – если уж без них нельзя обойтись вообще. После критического разбора, которому позитивный философ подвергает научные достижения, все они превращаются в систему позитивного знания, в которой не остается ничего, кроме фактов и их отношений. Факты могут быть как единичными, так и обладать различной степенью общности. Факт – это и отдельное наблюдение, и основанное на многих наблюдениях понятие. Факты могут быть конкретными (таковы наблюдения и законы частных наук), так и абстрактными - таковы факты математики.

Понятно, что и подлинное знание относительно нас самих тоже должно быть только позитивным – его, по мнению Конта, дает социология. В социологии лежат явления, относящиеся к нашему, человеческому, телесному и общественному положению.

Согласно позитивизму теория, скорее всего, есть классификация фатов, область которых неопределенна. По той же причине позитивисты не видели большой разницы между теорией и гипотезой – ведь для любой научной деятельности, когда приходится обрабатывать множество фактов, нужна руководящая идея, то есть метод, функцией которого является упорядочение материала.

Основными трудами О.Конта является его шеститомный «Курс позитивной философии» и «Речи о духе позитивизма». В этих работах он излагает закон трехстадийного развития человеческого духа, согласно которому и человечество, и любая из наук, и отдельный человек в своем духовном развитии проходят стадии «теологическую, или фиктивную», «метафизическую, или абстрактную», и «позитивную, или реальную». Этот закон предстает как факт, и не нуждается ни в каком обосновании – достаточно перечислить важнейшие черты каждой из этих стадий. Для первой характерно решение неразрешимых вопросов о первоосновах и первопричинах мира, стремление к абсолютному знанию, которое находит удовлетворение в религиозном объяснении. Эта теологическая фаза проходит, соответственно, стадии фетишизма, политеизма и монотеизма. В последнем созревает возможность перейти к метафизической фазе, на которой место Бога занимает онтология сущностей. Философия (метафизика) предстает поэтому, у Конта, как упрощенная, постепенно обесцениваемая теология. На третьей стадии происходит критическое преодоление метафизики – разум отказывается от иллюзий потустороннего, трансцендентного, от желания получить абсолютную истину, и в качестве конечной, реальной цели науки рассматривает рациональное предвидение.

Социально-политические взгляды О.Конта представлены в трех разделах – как учение об условиях существования общества (включая функционирование социальных институтов_ - «социальная статика»; как учение об изменении социальных систем – «социальная динамика»; и как программа социального действия – «социальная политика».

В первом разделе рассмотрены основные, по Конту, социальные институты (семья, государство, церковь) в отношении их места и роли в социальной системе. Базовой ячейкой общества Конт считал семью.

Семья – своеобразная «субстанция» социума, и одновременно носитель его идеи. Здесь человек учится «жить для других», преодолевая природный эгоизм. Государство выступает в качестве органа сохранения социальной солидарности и ее укрепления, оно есть выражение «общего духа» народа. Поэтому главная его функция – моральная.

Ведущая идея социальной динамики – это идея прогресса нравственного совершенства как основе прогресса общественного. Развитие здесь совершается по «закону трех стадий».

Первая стадия – теологическая, длится до 1300 года и делится на три этапа: фетишизм, политеизм и монотеизм. Вторая стадия – метафизическая – охватывает период от 1300 до 1800 года. Она переходная, здесь происходит разложение традиционных верований и общественного порядка в результате философской критики и рождение «промышленной», позитивной стадии.

Основной тезис социальной политики Конта – идея необходимости превращения «позитивной философии» в религию всего человечества.

Последователем О.Конта был Дж. Ст. Милль (1806-1873). Он известен как разработчик метода позитивных наук. В процессе разработки этого метода он создает «философию опыта». Истинные предложения, чтобы быть признанными в качестве таковых, по его мнению, должны пройти проверку опытом, хотя не все они могут быть сведены к экспериментальным результатам и фактам наблюдения.

Милль, подобно Конту, считал, что всякое научное знание начинается с исследования единичных случаев. Общее знание – это результат обобщения. Последнее представляет собой переход от знания одного отдельного случая к знанию случаев, связанных друг с другом, то есть случаев, объединенных в группы. Этот процесс связывания, объединения и обеспечивается «аксиомой индукции» - или принципом непрерывности». Общие формулировки науки – это не знания глубинной, единой сущности вещей, а только обобщения; поэтому они – «промежуточные положения» в процессе расширения опыта.

Признание индукции главным методом научного исследования не ведет к отвержению значения дедукции для науки – целиком отрицаются лишь ее метафизические основания.

Второй формой позитивизма является эмпириокритицизм, который также называют махизмом, в честь одного из основателей. Основателями эмпириокритицизма являются Э.Мах (1836 – 1916) и Р. Авенариус (1843 – 1896).

В общем, эмпириокритики наследовали антиметафизическую установку позитивизма Конта, Спенсера и Милля (вот почему это философской учение называют «вторым позитивизмом»). Однако, имеются свои отличительные черты. Если «первый позитивизм» рассматривал традиционную онтологию как досадную ошибку и предлагал ее просто отбросить с пути научного познания, и заменить ее совокупностью наиболее важных достижений конкретных наук, то «второй позитивизм» попытался радикально и навсегда избавить науку от опасности любых «метафизических болезней». Для этого, по их мнению, нужно было обнаружить источники метафизических заблуждений, содержащиеся в реальном познавательном процессе, а затем очистить научное знание от всего того, что этими источниками питается. В своей деятельности эмпириокритики опирались на психологию.

Таким образом, в позитивном плане они намеревались критически обобщить практику научного познания, обратив внимание на те эффективные приемы, которые были выработаны в процессе развития точных наук. Для этого, по их мнению, следовало методично, во всех деталях и вплоть до истоков, проследить путь, по которому шла к своим выводам научная мысль.

В качестве критической программы они предлагали продемонстрировать наличие в философских и научных построениях не основанных на опыте (априорных) утверждений, а также «скачков мысли», разрывов в рассуждении, которые недопустимы для позитивной науки. Устранив подобные утверждения и ликвидировав эти разрывы мысли, по их мнению, можно было бы и очистить науку от метафизических домыслов, и навсегда устранить возможность «метафизики».

Стратегия критической философии Авенариуса и Маха, в принципе, проста, и ее можно было бы выразить старой восточной заповедью, а именно «преследуй лжеца до истока лжи»: достаточно детально проследить весь познавательный процесс, руководствуясь нормами, общепринятыми в позитивной (опытной) науке и не позволяя себя увлечь «призраками» универсальных объяснений, связанных с априорными предпосылками. Это значит, что теория познания должна представлять собой, в конечном счете, просто-напросто адекватное описание познавательной деятельности (прежде всего процессов научного мышления).

Правда, при этом две априорных предпосылки в программу эмпириокритиков все же «просочились». Первая – это убеждение, что познавательный процесс, в конечном счете, начинается с ощущений, и потому весь «опыт», в конечном счете, может быть сведен к чувственному опыту. Вторая – что никаких «скачков» в познавательном процессе не должно быть ( в их концепции это запрещено фундаментальным законом развития всякого знания – законом экономии мышления). Поэтому Мах и Авенариус определяли понятие как «общее представление» и, следовательно, не усматривали принципиальной разницы между чувственной и рациональной «ступенями» в познавательном процессе: по их мнению, никаких «ступеней» в этом непрерывном процессе быть не должно, и потому понятия отличаются от представлений только большей общностью и другой функцией в «организации опыта».

В соответствии с требования духа времени, согласно эмпириокритикам, подлинная наука об основах бытия должна была базироваться на достижениях опытных наук., и прежде всего физики. Для большинства естествоиспытателей и многих философов понятие «физическая реальность» стало синонимом понятия «подлинный мир, как он есть сам по себе». Однако, Мах «физическую реальность» свел к «комплексам ощущений». Физическое тело, как то, что дано в опыте, образуется из восприятий, то есть, в конечном счете, предстает как «комплекс ощущений». Как «наивный субъективизм» Мах квалифицирует мнение, будто бы видимое различными людьми как различное – это вариации кажимости, а действительным бытием обладает неизменное, «субстанция». Подлинное, изначальное, целостное и «нейтральное» бытие – это «поток ощущений»; их Мах трактует как «нейтральные элементы мира»; будучи элементами опыта, они не идеальны и не материальны – они нечто изначальное, и потому «третье».

Поскольку Мах не проводит строгого разграничения между «психическим» и «нейтральным», его «монизм восприятия» оказывается «психомонизмом». В его онтологии элементы первоначала не «разложены» на субъективное и объективное. Только «потом» первичное состояние «мира» («поток») противостоит – как «единство»- вторичному, «расщепленному состоянию «мира», распавшегося на «мир сознания» и «действительный мир».

Третьей формой позитивизма является неопозитивизм или логический позитивизм.

В 1925 году на кафедре натуральной философии Венского университета, которую после смерти Э.Маха возглавил проф.Мориц Шлик, собралась группа молодых ученых, поставивших перед собой смелую цель – реформировать науку и философию. Эта группа вошла в историю философии под именем «Венского кружка» философов и ученых. В него входили М.Шлик, Р.Карнап, Г.Бергман, Г.Фейгль, К.Кедель.

В Польше сложилась «Львовско-варшавская школа» логиков, во главе с А.Тарским и К.Айдукевичем.

Члены кружка вдохновлялись идеей обновления науки и философии, прочного эмпирического обоснования научного знания и его преобразования в соответствии со строгими стандартами математической логики.

Неопозитивизм выступил сначала как «логический атомизм»,затем стал называться «логическим позитивизмом», потом «логическим эмпиризмом», затем он присвоил себе название «аналитической философии». Ее британская разновидность, распространившаяся также в США, называлась «лингвистической философией».

У истоков неопозитивизма находятся такие фигуры как Дж.Мур, Б.Рассел, Л.Витгенштейн.

Идейные истоки неопозитивизма не сводятся к публикациям этих мыслителей. Они восходят, прежде всего, ко «второму позитивизму» Э.Маха. Известное влияние на логический позитивизм оказал также прагматизм Ч.Пирса и В.Джемса.

Если коротко, то суть неопозитивизма сводится к тому, что философия здесь понимается как анализ языка, и даже традиционные философские проблемы рассматриваются его представителями как языковые проблемы. При этом в одних случаях имеется в виду язык науки, в других -обыденный разговорный язык. Иногда исследованию подвергается логический синтаксис языка, то есть его формальные правила, а иногда его семантический или прагматический аспекты.

Но когда предметом анализа становится язык, а язык – это система знаков, на первый план неизбежно выдвигается проблема значения и смысла. Она и оказывается в центре внимания неопозитивистов. Такова общая характеристика неопозитивистской философской программы.

Дж. Мур и Б.Рассел – это, так сказать, предки логического позитивизма в третьем поколении. Роль Дж. Мура (1873-1958) состояла в том, что он привлек внимание к анализу значения слов и высказываний, которыми пользовались философы. Он отстаивал точку зрения здравого смысла. Он переводил абстрактные рассуждения философов на конкретную житейскую почву, сталкивал их с установками здравого смысла.

Мур не всегда старался опровергать утверждения философов, но всегда добивался того, чтобы они отдавали себе отчет в том, что именно они говорят, чтобы они понимали, насколько их утверждения отличаются от того, что говорят обычные люди. И наконец, он хотел знать, чем уж так плохи обычные взгляды людей, почему мы должны отказываться от языка здравого смысла и разговаривать на каком-то философском языке?

Таким образом, Мур призывал начинать философию с анализа значения наших высказываний. Муру не удалось решить эти вопросы, но он их поставил.

Б.Рассел (1872-1970) был одним из ученых, разработавших логическую технику, которой воспользовались неопозитивисты. К Расселу восходит и идея сведения философии к логическому анализу. А пришел он к ней в результате исследований логических оснований математики и математической логики.

В 1918 году Рассел писал: «Та философия, которую я хочу защитить, и которую я называю логическим атомизмом, овладела моим мышлением в ходе занятий философией математики …Я попытаюсь изложить некоторую логическую доктрину и на ее основе развить определенный тип метафизики».

Что же это за метафизика? Ее тип всецело определен характером логики Рассела. Его логическая доктрина строится как логика функций истинности. Это значит, что в ней истинность каждого сложного высказывания в конечном счете является функцией или следствием истинности простых, далее неразложимых высказываний. В основание такой логической системы должны быть положены независимые друг от друга элементарные высказывания, истинность которых не зависит от истинности других столь же элементарных высказываний. Рассел называет их «атомарными предложениями».

Возьмем например, два таких предложения: «он красив» и «он умен». Истинность одного не зависит от истинности другого. Но из этих атомарных предложений можно, связывая их друг с другом, построить более сложные предложения. Например, «он красив, и он умен», «он красив и не умен», «он некрасив, и он умен» и т.д.

Как говорит Л.Витгенштейн (1889-1951), который во многом придерживается тех же позиций, «Все предложения – это результат истинностных операций с элементарными предложениями». Или, если сказать по – другому, все сложные предложения могут быть сведены к простым, элементарным.

Работа Людвига Витгенштейна «Логико-философский трактат» оказала огромное влияние на возникновение логического позитивизма.

Витгенштейн предлагает плюралистическую картину мира. Мир, по нему, обладает атомарной структурой и состоит из фактов. По Витгенштейну, факт – это все, что случается, что «имеет место». Но что именно имеет место? Главное, что можно сказать о факте, это то, что уже было сказано Расселом: факт делает предложение истинным. Факт, таким образом, есть нечто, так сказать, вспомогательное по отношению к предложению как к чему-то первичному; это материя предметной интерпретации высказывания.

Это значит, что, когда мы хотим узнать, истинно ли данное предложение или ложно, мы должны указать на тот факт, о котором предложение говорит. Если в мире есть такой факт, предложение истинно, если нет – оно ложно. На этом тезисе, собственно, и строится весь логический атомизм.

Все как будто бы ясно. Но возникают сложности. Например, такое высказывание: «Все люди смертны». Кажется, нет никого, кто вздумал бы оспаривать его истинность. Но есть ли такой факт, как то, что существует в наличии, что «происходит»?

Согласно Витгенштейну философия не является одной из наук. «Цель философии – логическое прояснение мыслей. Философия – не учение, а деятельность. Здесь содержится не только концепция философии, но и целая мировоззренческая концепция. Она предполагает, что единственной формой связи человека с окружающим его природным и социальным миром является язык. Человек связан с миром и другими способами, практически, эмоционально и т.д. Но его теоретическое, интеллектуальное отношение к миру исчерпывается языковым отношением. Иначе говоря, картина мира, которую человек создает в своем уме или в представлении, определяется языком, его структурой, его строением и особенностями.

Все проблемы, которые возникают у человека в процессе его теоретического отношения к миру, представляют собой языковые проблемы. Задача настоящей философии – вносить ясность в наши мысли и предложения, делать наши вопросы и ответы понятными.

Логических позитивистов преследовала мысль о том, что наука должна избавиться от всяких следов традиционной философии.

Логические позитивисты утверждали, что все доступное нам знание о внешнем мире получается только частными, эмпирическими науками.

Для Карнапа, философия представляет собой логический анализ языка науки, или иначе, - логику науки.

Положение о прояснении предложений в качестве задачи философии конкретизируется Шликом как установление значений. Итак, наука имеет дело с истиной, философия – со значениями.

Но как может философия придавать утверждениям их значения? Не посредством утверждений, так как тогда и они нуждались бы в определении их значений. «Этот процесс не может, - говорит Шлик, - продолжаться бесконечно. Он всегда приходит к концу в актуальном указывании, в выставлении напоказ того, что имеется в виду, то есть в реальных действиях: только эти действия более не подлежат дальнейшему объяснению и не нуждаются в нем. Окончательное наделение значением всегда имеет место посредством действий. Именно эти действия или акты и образуют философскую деятельность».

Таким образом, философ не разъясняет все до конца, а в конечном счете показывает значение научных утверждений. Здесь воспроизводится идея Витгенштейна, но в довольно огрубленной форме.

Согласно Карнапу, философия в отличие от эмпирических наук имеет дело не с объектами, а только с предложениями об объектах науки. Все «объектные вопросы» относятся к сфере частных наук, к философии относятся только «логические вопросы».

Что касается объектов и высказываний о них, то Карнап вводит различение «объектных предложений» и «псевдообъектных предложений». Примером объектного предложения будет предложение «Вова – хороший мальчик». Здесь нечто высказывается об объекте, о Вове. Ему приписывается определенное свойство – хороший мальчик. Псевдообъектное предложение, например, «Вова – человек». Здесь, полагает Карнап, только кажется, что это предложение что-то высказывает об объекте, на самом деле оно имеет чисто синтаксический характер.

Дело в том, что, для того чтобы узнать, является ли Вова хорошим мальчиком, нужен опыт, проверить. Для того же, чтобы узнать, истинно ли предложение «Вова – человек», никакого опыта не требуется. Для этого нужно только рассмотреть его языковой, а именно синтаксический статус.

Таким образом, вновь стала проблема, возникшая еще в античности: как отличить подлинное знание от изменчивого мнения или то, что я могу знать, от того, во что я вынужден верить? В философии науки 20 века эта проблема предстала в виде проблемы демаркации: как провести разграничительную линию между наукой и другими формами духовной деятельности?

Логические позитивисты в качестве критерия демаркации избрали принцип верификации: предложение научно только в том случае, если оно верифицируемо, то есть если его истинность может быть установлена наблюдением; если же предложение неверифицируемо, то оно ненаучно. Чтобы верифицировать любое эмпирическое предложение, надо свести его к высказыванию о наиболее элементарном чувственном восприятии. Такие восприятия и будут теми фактами, которые делают предложения истинными.

Логические позитивисты пошли еще дальше и объявили верифицируемость не только критерием демаркации, но и критерием осмысленности: только верифицируемые предложения имеют смысл, неверифицируемые предложения бессмысленны.

Но как быть с предложениями метафизики? Карнап разъясняет, что предложения метафизики не абсолютно бессмысленны, но лишены научного смысла. Они ничего не говорят о мире и поэтому не могут быть проверены. Но это не значит, что они вообще не имеют никакого смысла.

Карнап полагает, что они очень нужны, ибо служат для выражения чувства жизни, переживаний, эмоций, настроений человека, его субъективного отношения к окружающему миру и т.д. В выражении чувства жизни философия может быть поставлена на одну доску с музыкой или поэзией.

Итак, Карнап разъясняет, что понятия всех эмпирических наук могут сводиться к коренным понятиям, которые связаны с данным, с непосредственным содержанием переживаний. Это значит, что все физические понятия могут сводиться к собственно психологическим.

Проведение принципа верификации оказалось сложным: во-первых, непонятна природа самого принципа верификации, поскольку он не является высказыванием о фактах. Поэтому логические позитивисты предложили считать этот принцип не предложением, а предписанием, правилом поведения; во-вторых, если мы примем принцип верификации, то должны признать бессмысленными не только «метафизические» предложения, но и многие предложения науки и здравого смысла (например, утверждения относительно событий прошлого и будущего).

Трудности логического позитивизма пытался преодолеть постпозитивизм или «критический рационализм». Видным представителем «критического рационализма», его автором является Карл Поппер (1902-1994), британский философ, логик и историк.

К.Поппер пытался принцип верификации заменить принципом фальсификации. Поппер отвергает существование критерия истины – критерия, который позволил бы нам выделить истину из всей совокупности наших убеждений. Даже случайно натолкнувшись на истину в своем научном поиске, мы не можем с уверенностью сказать, что это –истина. Ни непротиворечивость, ни подтверждаемость эмпирическими данными не могут служить критерием истины. Любую фантазию можно представить в непротиворечивом виде, а ложные верования часто находят подтверждение. В попытках понять мир люди выдвигают гипотезы, создают теории и формулируют законы, но они никогда не могут с уверенностью сказать, что из созданного ими истинно.

Отрицание существования критерия истины могло сделать Поппера агностиком и скептиком: если мы не можем узнать, какие из наших убеждений истинны, то не все ли равно, какие убеждения принимать; и если истина недостижима, то стоит ли стремиться к познанию? Действительно, в его теории есть черты агностицизма и скептицизма. Однако и от первого, и от второго его спасает вера в то, что хотя мы не способны установить истинность наших убеждений, мы все- таки способны установить их ложность.

Нельзя выделить истину в научном знании, говорит Поппер, но постоянно выявляя и отбрасывая ложь, можно приблизиться к истине. Если система опровергается с помощью опыта, значит, она приходит в столкновение с реальным положением дел, но это как раз и свидетельствует о том, что она что-то говорит о мире.

Исходя из этих соображений, Поппер в качестве критерия демаркации принимает фальсифицируемость, то есть эмпирическую опровержимость.

Таким образом, научность заключается в способности опровергаться опытом.

Другим представителем постпозитивизма является Т.Кун(1922-1996), американский философ и историк науки. Свое понимание науки он изложил в работе «Структура научных революций» (1962).

Важным понятием теории Куна является понятие «парадигма». Содержание этого понятия так и осталось не вполне ясным, однако принято считать, что парадигма есть совокупность научных достижений, в первую очередь, теорий, признаваемых всем научным сообществом в определенный период времени.

Парадигмой можно назвать одну или несколько фундаментальных теорий, получивших всеобщее признание и в течение какого-то времени направляющих научное исследование.

Однако, говоря о парадигме, Кун имеет в виду не только некоторое знание, выраженное в законах и принципах. Ученые – создатели парадигмы - не только сформулировали некоторую теорию или закон, но они еще решили одну или несколько важных научных проблем и тем самым дали образцы того, как нужно решать проблемы.

С понятием парадигма тесно связано понятие научного сообщества, более того, в некотором смысле эти понятия синонимичны. В самом деле, что такое парадигма? – это некоторый взгляд на мир, принимаемый научным сообществом. А что такое сообщество? – это группа людей объединенных верой в одну парадигму.

Науку, развивающуюся в рамках общепризнанной парадигмы, Кун называет «нормальной», полагая, что именно такое состояние является для науки обычным и характерным.

Другим важным понятием теории Куна является «научная революция». В этом понятии Кун показал как происходит процесс развития науки. По Куну, придет время, когда наука не может решать задачи в рамках существующей парадигмы. Существующая парадигма принципиально не может решать возникающие проблемы. Эту неспособность парадигмы Кун называет аномалией.

Пока аномалий немного, ученые не слишком о них беспокоятся. Однако разработка самой парадигмы приводит к росту числа аномалий.

По мере накопления аномалий доверие к парадигме падает. Ее неспособность справиться с возникающими проблемами свидетельствует о том, что она уже не может служить инструментом успешного решения задач. Наступает состояние, которое Кун называет кризисом.

Период кризиса заканчивается, когда одна из предложенных гипотез доказывает свою способность справиться с существующими проблемами и благодаря этому привлекает на свою сторону большую часть ученых. Она приобретает статус новой парадигмы. Научное сообщество восстанавливает свое единство. Смену парадигмы Кун и называет научной революцией.

2-й вопрос. Прагматизм как философское течение возникает в США. Основателем прагматизма считается Чарльз Пирс (1839-1914). В статье «Природа прагматизма» он писал, что важнейшая черта концепции, которую он развивает, состоит в «признании неразрывной связи, которая существует между рациональным знанием и разумной целью; и это обстоятельство определило предпочтение для слова «прагматизм». Установка прагматизма, согласно Пирсу, призвана выразить «дух лаборатории», характерный для «позитивного» ученого, исследователя, связанного с реальной жизнью.

Для Пирса неважны различия между материализмом и идеализмом, агностицизмом и феноменологической установкой. Это проявляется в двух его основных статьях: «Как укрепить веру» и «Как сделать наши идеи ясными».

Главная тема, которую Пирс обсуждает в этих статьях, это отношение знания, веры и действия. В первой статье он исходит из тезиса, который считает очевидным: «рассуждение хорошо тогда, когда оно таково, что позволяет делать правильные заключения на основании правильных посылок- в противном случае оно ничего не стоит». Однако и правильное рассуждение стоит немногого, если человек не руководствуется в жизни теми выводами, которые можно получить на основе правильных посылок т с соблюдением логических правил: нужно еще желание рассуждать и принять определенные выводы как руководство к действию. «Наши верования управляют нашими желаниями и руководят нашими действиями» - пишет Пирс. Эта позиция показывает, что картезианский принцип сомнения не является самодостаточным для философии – ведь сомнение не ведет к решительному практическому действию! Да, конечно, оно важно – но только в качестве промежуточной стадии, каковой оно и было у Декарта; сомнение – «единственный двигатель, который заставляет нас бороться за достижение верования». Нормальный человек воспринимает сомнение как состояние неудовлетворительное и даже болезненное, он стремится избавиться от сомнений и достичь веры. За сомнением – если есть основания подвергнуть сомнению прежние верования – идет исследование, которое есть не что иное, как стадия Борь бы за достижение нового верования, а оно, конечно же, должно иметь отношение к желанной цели будущей деятельности. Если мы видим, что оно с этой целью не связано – мы от него отказываемся – и тогда снова наступает период сомнений и поисков; за ним следует формирование мнения, каковое руководит действием, будучи закреплено верой. Может показаться, пишет Пирс, что человек стремится к «правильному мнению», но это только метафизическая иллюзия: на деле нам нужна лишь твердая вера, способная стать основой успешного действия. Следовательно, все методы исследования суть способы укрепить веру, и потому имеют скорее психологическое, чем гносеологическое или онтологическое основание. Перечисляя методы укрепления веры, Пирс, ставит в один ряд и метод упорства, который использует религиозный фанатик, перебирая четки и повторяя заповеди, и научный метод, который практикуют люди науки. И в том и в другом случае человек стремится основываться в своем мнении на чем-то более солидном, чем личные, субъективные представления – и потому религиозный фанатик ссылается на откровение свыше, а ученый – на постулат, что существует реальность, характеристики которой «совершенно независимы от идей, которые мы имеем относительно них». Фактическое же содержание этого метода – достижение единого мнения, обязательного для всех индивидов, независимо от условий их деятельности и личных особенностей. Это, согласно Пирсу, - «фундаментальный постулат науки».

Последователем Пирса был другой американец В.Джемс(1842-1910). Главной идеей философии Джемса является идея «взаимопроникновения» мира и человека. При этом Джемс подчеркивает индивидуальный характер этой связи.

Эта идея получает развитие в книге «Многообразие религиозного опыта». Вообще понятие «опыт» становится фундаментальным для его миропредставления. Разумеется, опыт не ограничивается познавательным, тем более сферой рационального: все «чувства» человека участвуют в организации опыта, и разум не имеет никаких преимуществ. Отсюда вырастает «радикальный эмпиризм» как общая мировоззренческая позиция. Отвечая на вопрос, из чего состоит опыт, Джемс говорит, что никаой «общей материи» у опыта нет, или «материй» столько же, сколько «природ» у воспринимаемых вещей. Опыт – только имя для множества этих «природ» - хотя в «Началах психологии Джемс характеризует его как «поток сознания» (который есть «непосредственный поток жизни, дающий материал нашей последующей рефлексии с ее концептуальными категориями»).

Поэтому вселенная «никогда не закончена», и «нет такой точки зрения, нет такого центрального пункта, из которого можно было бы сразу обнять все содержание вселенной».

Отсюда характерное понимание смысла и задач философии: «Философия – наше более или менее смутное чувство того, что представляет собою жизнь в своей глубине и значении… Она наш индивидуальный способ воспринимать и чувствовать биение пульса космической жизни». Она «не печет хлеб», но развивает мысль и воображение и «способна преисполнить наши сердца мужеством».

В статье «Обучение философии в наших колледжах» Джемс писал: «Сколь бы скептически мы не относились к достижению универсальных истин … мы никогда не сможем отрицать того, что изучение философии означает привычку всегда видеть альтернативу, никогда не принимать привычное за само собой разумеющееся…, уметь воображать чужие состояния ума, иными словами, обладать духовной перспективой… И если мы хотим, чтобы наши колледжи создавали людей, а не машины, то они превыше всего должны заботиться об этом аспекте их влияния».

Видным представителем прагматизма был также Джон Дьюи (1859-1952). Его вариант прагматизма получил название инструментализма. Он рассматривает познание как «простое средство достижения практических целей или удовлетворение практических потребностей». Само слово «практический», согласно Дьюи, «означает лишь правило, которое состоит в требовании искать окончательные значения и последние оправдания всякой мысли, всякого рефлексивного рассуждения в его следствиях. Оно ничего не говорит о природе этих следствий, которые могут быть эстетическими или этическими, политическими или религиозными – какими угодно». Соответственно Дьюи подчеркивает, что познание никаким боком не касается «трансцендентного»: познавательная активность нацелена на «урегулирование ситуации», в какой бы сфере деятельности она не возникала: «Мы не знаем ни источника, ни природы, ни средства лечения малярии, пока не можем воспроизвести или вылечить малярию; ценность и касательно воспроизведения, и касательно устранения зависит от характеристик малярии в отношении с другими вещами.

«Рассуждение, которое не контролируется путем привязки к некоторой ситуации, - это не рассуждение, а галиматья, не имеющая никакого значения; точно так же, как характеристики типографского шрифта не составляют линотипной строки, а тем более фразы».

Интересны представления прагматизма об истине. Ч.Пирс в «Словаре по философии и психологии» пишет, что истина имеет «логический» характер и может быть определена как «согласие некоего абстрактного высказывания с идеальным пределом, к которому исследование стремится, никогда не достигая его, для того, чтобы произвести научное верование».

Джемс, хотя он и согласен с Пирсом в том плане, что истина есть свойство наших идей, и что заключается это свойство в «согласии» с реальностью, и даже многократно повторяет, что такая посылка для прагматизма сама собой разумеется, но при этом дает такое толкование этих тезисов, которое фактически превращает понятие истины из гносеологического в экзистенциалистски-бихевиористское. Он пишет: «Истинные идеи – это такие, которые мы способны усвоить, которые мы можем признать действительными, которые мы можем подкрепить нашей связью и которые мы способны верифицировать. Ложны те идеи, с которыми этого сделать нельзя».

Итак, в «обычном» определении, которое разделяет естествознание, акцент сделан на соответствие объекту, не зависимому от сознания познающего субъекта. В прагматистском же определении этот акцент сделан на практических следствиях, которые проистекают из принятия некоего положения в качестве истинного, на то, что Джемс называет «верификацией» высказывания. «Согласие с действительностью, которое он признает «свойством» истины, - это не соответствие образа объекту, служащему его прообразом, и таким образом это не гносеологическое, а практическое (точнее, экзистенциальное) отношение. Это пригодность созданного человеком инструмента для того, чтобы подогнать друг другу те части «моей» действительности которые предстают как разнородные. «Истина, - пишет Джемс, - означает только то, что мысли (составляющие сами лишь часть нашего опыта) становятся истинами лишь постольку, поскольку они помогают приходить нам в удовлетворительное отношение к другим частям нашего опыта».

Термин «истина» Джемс понимает вовсе не в гносеологическом смысле. Он пишет: «…. «соответствовать» реальности означает: принимать ее с приятностью или приобретать ее благоволение; функция, которая для нашей идеи состоит в том, чтобы вести, и вести нас приятно – это то, что я понимаю под верификацией». Или еще: « «Соответствие» … означает любой процесс, ведущий от данной идеи к некоторому событию в будущем, если только этот процесс протекает удачно».

3-й вопрос.

Центральным понятием герменевтики (искусство толкования текстов) является категория «понимание». Наука должна не только описывать и объяснять явления природы, но и понимать их. Значит необходим анализ этого понятия. Итак, что такое «понимание», что значит «понять»?

Основателем герменевтики считается Ф.Шлейермахер (1768-1834)- немецкий философ, богослов и филолог. Он считал, что понять исторический текст – значит проникнуть в духовный мир творца этого текста и повторить его творческий акт. Для В.Дильтея ((1833-1911) – немецкий философ, психолог, историк культуры) понимание было специфическим методом общественных наук, методом психологической реконструкции духовного мира человека прошлого и переноса его в настоящее. Последователи Шлейермахера и Дильтея до сих пор склонны говорить о понимании как о «вчуствовании» в духовный мир другого человека. Такое истолкование «понимания» опирается на одну, очень простую идею, а именно: понять нечто – значит усвоить (постигнуть) смысл этого нечто. Имеется некоторый текст. Автор этого текста вложил в него определенное содержание, смысл, то есть какие-то свои мысли и переживания. Текст, как таковой несет в себе эти мысли и переживания. Понять текст – значит открыть и усвоить его содержание, пережить то духовно-душевное состояние, которое переживал автор текста в момент его создания. Именно в этом смысле понятие понимания употребляется во многих выражениях обыденного языка, используется в герменевтике. Такое его истолкование называется традиционным.

Традиционное истолкование понимания приводит к определенным трудностям. Если «понять» означает «усвоить смысл», то понять можно только то, что уже до процесса понимания обладает смыслом, и, таким образом, имеет знаковую природу, будучи важно не само по себе, а как выражение чего-то иного. Примером являются языковые выражения, тексты, речь. Именно об их понимании чаще всего идет речь в герменевтике. Они обладают смыслом, поэтому их можно понять. При этом для нас несущественно, что они собой представляют с «материальной» стороны – звуки, следы мела на доске, пятна типографской краски. Важно то, что за ними стоят значения, которые можно открыть и понять. Если же объекты, вещи, процессы лишены смысла, то, очевидно, их нельзя понять.

Какие же вещи обладают смыслом? По-видимому только те, которые являются продуктом деятельности человека и в которые, следовательно, он мог вложить свои мысли, чувства, цели, желания и т.п., все то, что можно назвать смыслом. Следовательно, сюда входят все предметы материальной и духовной культуры общества.

Явления природы лишены смысла, ибо они не созданы человеком, поэтому их нельзя понять. Если все-таки говорят о понимании природы, сохраняя в то же время традиционное истолкование понятия понимания, то должны неявно допускать, что явления природы наделены смыслом, то есть кем-то созданы. Это не приводит к трудностям в рамках религиозного миросозерцания, рассматривающего явления природы как символы божественной воли. Но как говорить о понимании природы в традиционном смысле, оставаясь на материалистических позициях?

Традиционное истолкование влечет принципиальное различие между общественными и естественными науками. Оно обусловлено различием изучаемого материала: естествознание исследует явления природы, лишенные смысла, а общественные науки имеют дело с осмысленным материалом.

Самое большое, на что способен человек,- это лишь отчасти выразить внешним образом свои духовные переживания.

Эта констатация помогает нам отделить человека от его творения. В процессе понимания отнюдь не происходит непосредственного соприкосновения двух душ. Внешняя форма выражения мыслей и чувств человека отрывается от своего создателя и начинает существовать самостоятельно, со всем тем – и только тем, - что удалось вложить в нее в процессе творчества. Творец и сам может не знать, удалось ли и в какой степени удалось ему реализовать свой замысел. И в процессе понимания мы имеем дело именно с текстом, произведением, поступком, а не с душой человека, сотворившего их.

Как же мы понимаем текст или поступок? Сразу же бросается в глаза, что разные люди одно и то же понимают по-разному. Если взять, например, художественное произведение, то едва ли найдутся хотя бы два человека, которые понимают его совершенно одинаково. Поэтому в процессе понимания мы даем интерпретацию того, что пытаемся понять. «Понимание» стало истолковываться как интерпретация.

Но что такое «интерпретация»? В разговорном языке слово «понять» имеет два разных смысловых оттенка: «понять» иногда означает «усвоить смысл», «постигнуть содержание», но это слово употребляется еще в значении «осмыслить»,»истолковать», «интерпретировать», «придать смысл». Герменевтика не различает этих оттенков и ориентируется в основном на первое употребление. Для методологии науки, в частности, естествознания, более важным представляется именно второе употребление.

Понимание, то есть придание смысла понимаемому материалу, осуществляется гипотетико-дедуктивным способом. Материал, как правило, допускает множество интерпретаций, мы выбираем одну из них или изобретаем новую. Например, пытаясь перевести фразу с иностранного языка на русский, мы начинаем с установления значений слов, из которых она состоит. В словаре обычно дается несколько различных значений. Если у нас нет никакого предварительного представления о смысле фразы, мы выбираем любое из них, а затем смотрим, как выбранное значение согласуется со значением других слов – получается ли осмысленная фраза на русском языке? Опираясь на постепенно складывающийся смысл всей фразы, мы уточняем значения отдельных слов и благодаря этому уточняем смысл всей фразы. – Это и есть «герменевтический круг»: чтобы понять целое, мы должны понять элементы, но понимание отдельных элементов определяется пониманием целого.

Возникает вопрос: не можем ли мы ошибиться при выборе интерпретации? Можно ли вообще говорить о «правильной» или «неправильной» интерпретации? Допустим, у нас есть некоторый текст. Автор текста придал ему определенную интерпретацию. Не обязаны ли мы потребовать, чтобы интерпретации текста другими людьми совпадали с интерпретацией автора и только в этом случае говорить о «правильном» понимании? Небольшое размышление показывает, что такое требование неприемлемо. Единственное, чего мы можем требовать,- это чтобы наша интерпретация согласовалась со всеми данными, то есть смысл, приписываемый нами отдельным словам, должен согласоваться с содержанием текста в целом, а интерпретация текста находилась в соответствии с другими текстами того же автора, с его биографическими данными, с событиями общественной культурной жизни его эпохи.

Сущность и смысл познания

Человечество всегда стремилось к приобретению новых знаний. Овладение тайнами бытия есть выражение высших устремлений творческой активности разума, составляющего гордость человечества. За тысячелетия своего развития оно прошло длительный и тернистый путь познания от примитивного и ограниченного ко все более глубокому и всестороннему проникновению в сущность окружающего мира. На этом пути было открыто неисчислимое множество фактов, свойств и законов природы, общественной жизни и самого человека, одна другую сменяли научные картины мира. Развитие научного знания происходило одновременно с развитием производства, с расцветом искусств, художественного творчества. Знание образует сложнейшую систему, которая выступает в виде социальной памяти, богатства ее передаются от поколения к поколению, от народа к народу с помощью механизма социальной наследственности, культуры.

Теория познания есть общая теория, уясняющая саму природу познавательной деятельности человека, в какой бы области науки, искусства или житейской практики она ни осуществлялась. Теория познания развивалась вместе с философией на протяжении всей ее всемирной истории.

Теория познания иначе называется гносеологией, или эпистемологией. Эти термины имеют греческие корни: gnosis — познавание, узнавание; познание, знание и episteme — знание, умение; наука. В русском языке термин «знание», равно как и «познание», несет два основных значения: во-первых, знание как данность, добытый факт, во-вторых, процесс узнавания, добычи знания в первом смысле. Гносеология не может не касаться указанных сторон. Все же в узком смысле задачей гносеологии является скорее исследование природы «готового» знания, чем методов его получения. Таким образом, гносеология — это знание о знании. В последние десятилетия ученых все больше интересует процесс получения знания, его приращения, развития, а это предполагает изучение и использование достижений истории наук, данных когнитивной психологии, учет личностного фактора в познавательной деятельности.

Существенно то, что хотя гносеология не может игнорировать разнообразные данные, получаемые в смежных науках, она не может и не должна зависеть в своих посылках от них. Правильное разграничение предметов направлено именно на это. В идеале теория познания должна обосновывать всякое знание, в том числе естественнонаучное и философское. Она должна объяснять саму возможность такого знания, его сущность, содержание понятия истины, ее критерии. Поэтому ясно, что если теория знания включает в себя в качестве предпосылок выводы каких-то других теорий, то она рискует попасть в логический круг. Человек, приступающий к построению гносеологии, находится в тяжелейшем положении: он должен сам «поднять себя за волосы», создать теорию фактически на голом месте, чтобы удовлетворить идеалу беспредпосылочности.

Как выражается Н.О. Лосский, мы вслед за И. Кантом, основателем критического метода, должны прибегнуть к крайне своеобразному подходу. Мы должны строить философскую теорию знания «не опираясь ни на какие другие теории, т.е. не пользуясь утверждениями других наук...» При этом можно, конечно, «воспользоваться трудами других наук и их анализом мирового целого, но только как материалом, а вовсе не как основою для теории знания»[1].

Идеал чистой, беспредпосылочной теории познания труден и почти недостижим. Кроме того, на практике теорию познания в точном смысле, например в том, который предлагает установить Лосский, трудно полностью отделить от смежных отраслей философии. Особенно существен факт, что значительная часть современной гносеологии прямо ориентирована на научное (прежде всего естественнонаучное) познание и в своих методах и материале по существу сливается с методологией науки. Надо ли отделять методологию от теории познания? Если исходить из определения теории познания, данного выше, то — да. Методология изучает не знание и истину как таковые, а приемы их получения — в специфической обстановке научного исследования. Тем не менее оказывается, что не умозрительное, а предметное изучение того, каким образом наука накапливает свое знание, позволяет понять очень многое о самой природе получаемого знания, его структуре, функционировании, статусе его частей. Философы, которые занимаются такого рода исследованиями, как правило, владеют богатым фактическим материалом по истории науки, и их выводами не следует пренебрегать. Без всестороннего и глубокого обобщения достижений конкретных наук[2] и того, как были достигнуты эти результаты в муках творчества, во взлетах и падениях, в озарениях и заблуждениях, т.е. без осмысления методологии науки, теория познания может выродиться в схоластику, в систему искусственных конструкций. Последнее особенно опасно, ибо современная философия имеет склонность быть прикладной, и методология науки дает пример подобных приложений, будучи не только описательным, но и нормативным учением. Она помогает ученым и стимулирует прогресс научного знания, выявляя и делая общим достижением эвристику. При соединении с методологией науки задача гносеологии — осмыслить, что действительно есть знание и каким образом оно достигается.

В дальнейшем изложении, как и в остальных частях книги, мы не будем себя связывать построением системы, что избавит нас от необходимости явного конструирования той или иной «беспредпосылочной» чистой гносеологии. Скорее, будет дано описание пестрой ткани возникающих здесь проблем, способов их решения и разнообразных примеров. Это можно сравнить с изучением геометрии, когда вместо сухого формально-аксиоматического построения ее основ сразу начинают знакомиться с ее методами, находящими живое приложение в самой жизни[3]. Единственное, о чем нужно помнить, что аксиомы существуют и «правильное» построение при нужде возможно.

На современном уровне теория познания являет собой результат обобщения всей истории развития познания мира. Она исследует природу человеческого познания, формы и закономерности перехода от поверхностного представления о вещах (мнения) к постижению их сущности (истинного знания), а в связи с этим рассматривает вопрос о путях достижения истины, о ее критериях. Но человек не мог бы познать истинное как истинное, если бы не делал ошибок, поэтому теория познания исследует также и то, как человек впадает в заблуждения и каким образом преодолевает их. Наконец, самым животрепещущим вопросом для всей гносеологии был и остается вопрос о том, какой практический, жизненный смысл имеет достоверное знание о мире, о самом человеке и человеческом обществе. Все эти многочисленные вопросы, а также и те, которые рождаются в области других наук и в общественной практике, способствуют оформлению обширной проблематики теории познания, которая в своей совокупности и может представить ответ на вопрос, что есть знание. Знать означает в самом широком смысле владеть и уметь. Знание есть связующая нить между природой, человеческим дух и практической деятельностью.

Проблема познаваемости мира и философски скептицизм

Человеческий разум, поднимаясь по спирали познания, на каждом новом витке вновь и вновь пытается ответить на вопрос: как возможно познание, познаваем ли мир в принципе? Это не простой вопрос. В самом деле, Вселенная бесконечна, а человек конечен, и в границах его конечного опыта невозможно познание того, что бесконечно. Этот вопрос преследовал философскую мысль в самых разных формах. Вспомните слова Фауста:

Природа для меня загадка,

Я на познании ставлю крест.

В попытке ответить на него можно обозначить три основные линии: оптимизм, скептицизм и агностицизм. Оптимисты утверждают принципиальную познаваемость мира. Пример оптимистического взгляда на познание — позиция Гегеля, выраженная в словах: «У скрытой и замкнутой вначале сущности вселенной нет силы, которая могла бы противостоять дерзанию познания; она должна раскрыться перед ним, показать ему свои богатства и свои глубины и дать ему наслаждаться ими»[4]. Скептики же не отрицают принципиальной познаваемости мира, но выражают сомнение в достоверности знания, тогда как агностики отрицают познаваемость мира[5].

Выделение этих трех линий представляется серьезным упрощением. Все гораздо сложнее. Ведь если агностики отрицают познаваемость мира, то это не голое, ни на чем не основанное отрицание. На многие вопросы, указываемые ими, пока действительно невозможно дать ответ. Основная проблема, которая подводит к агностицизму, заключается в следующем: предмет в процессе его познания неизбежно преломляется сквозь призму наших органов чувств и мышления. Мы получаем о нем сведения лишь в том виде, какой они приобрели в результате такого преломления. Каковы же предметы на самом деле, мы не знаем и знать не можем. Получается, что мы замкнуты миром наших способов познания и не в состоянии сказать нечто достоверное о мире, как он существует сам по себе, — вот вывод, к которому неизбежно ведет логика данного рассуждения при определенных гносеологических допущениях. Однако практический вывод агностицизма на каждом шагу опровергается развитием науки, познания. «Великое чудо в прогрессе науки, — пишет Л. де Бройль, — состоит в том, что перед нами открывается соответствие между нашей мыслью и действительностью, определенная возможность ощущать с помощью ресурсов нашего разума и правил нашего разума глубокие связи, существующие между явлениями»[6].

Но и сегодня диапазон философских доктрин, не чуждых агностическим выводам, довольно широк — от неопозитивизма до феноменологии, экзистенциализма, прагматизма и др. Их агностицизм обусловлен не только причинами гносеологического порядка, внутренней логикой, но в определенной степени и традицией, восходящей к философии Д. Юма и И. Канта.

Одним из истоков агностицизма является гносеологический релятивизм — абсолютизация изменчивости, текучести явлений, событий бытия и познания. Сторонники релятивизма исходят из скептического принципа: все в мире скоротечно, истина — и на житейском, и даже на научном уровне — выражает наши знания о явлениях мира лишь в данный момент, и то, что вчера считалось истиной, сегодня признается заблуждением. Все наше знание как бы плавает в море неопределенности и недостоверности, оно относительно, условно, конвенционально[7] и тем самым субъективно.

Для релятивиста характерно следующее рассуждение: если уж истина, то она обязательно должна быть только абсолютной, а если истина не абсолютна, то она и не истина. В подтексте на самом деле — неверие в абсолютную (даже не в относительную) истину. Релятивист подменяет верное положение «Знание содержит момент относительного» ошибочным «Знание всегда только относительно», а следовательно, не нужно знания, долой знание! «Это самое ужасное рассуждение: если я не могу всего — значит, я ничего не буду делать» (Л.Н. Толстой).

Скептическая мысль восходит отчасти к рассуждениям античных философов — Протагора, Горгия, Продика, Гиппия, Антифонта, Фразимаха, которые были предшественниками и современниками наиболее крупных мыслителей древности — Сократа и Платона (в Диалогах Платона можно найти споры с софистами). Ксенофан говорил:

Пусть даже кто-нибудь правду изрек бы: как мог бы узнать он,

Правду иль ложь он сказал? лишь призраки людям доступны.

Но и великий Аристотель заметил: «Кто ясно хочет познавать, тот должен прежде основательно сомневаться».

Агностицизм, как уже говорилось, противоречит самой практике знания, т.е. его положения входят в конфликт с тем, что, например, ученым удается построить более или менее успешные теории, подтверждающиеся на опыте. На основе этих теорий инженеры строят механизмы, машины и т.п., действительно достигающие поставленные в проекте цели. Если какая-то теория со временем отвергается, то она не отвергается целиком, некоторые «кирпичи» неизбежно переносятся в новое теоретическое здание (этот процесс, конечно, сложен, и он подробнее будет обсуждаться далее в этой главе). Более того (что совсем поразительно), теории, нередко развиваемые совершенно независимо в разных областях, вдруг обнаруживают параллелизм, родство и даже глубокую связь.

Все это наводит на мысль о том, что есть нечто, стоящее за теориями. Это «нечто» сформулировать очень трудно. Его существование и есть загадка познания. Как говорил А. Эйнштейн, «самое непостижимое в этом мире то, что он постижим». Практика знания есть сумма огромного числа косвенных опровержений агностицизма.

Агностицизм есть гипертрофированная форма скептицизма. Скептицизм, признавая принципиальную возможность познания, выражает сомнение в достоверности знаний. Как правило, скептицизм расцветает буйным цветом в период (или в преддверии) ломки парадигм, смены ценностей, общественных систем и т.д., когда нечто, считавшееся ранее истинным, в свете новых данных науки и практики оказывается ложным, несостоятельным. Психология скептицизма такова, что он тут же начинает попирать не только изжившее себя, но заодно и все новое, нарождающееся. В основе этой психологии лежит не исследовательская жажда новаторства и вера в силу человеческого разума, а привычка к «уютным», однажды принятым на веру принципам.

Однако в разумной мере скептицизм полезен и даже необходим. Как познавательный прием скептицизм выступает в форме сомнения, а это — шаг к истине. Сомнение — червь, подтачивающий и разрушающий устаревшие догмы, необходимый компонент развивающейся науки. Нет познания без проблемы, но и нет проблемы без сомнения. Невежество утверждает и отрицает; знание — сомневается.

Виды познания

В наше время нетрудно впасть в ошибку, отождествляя познание вообще с познанием только научным (или даже с тем, что принято считать научным) и отбрасывая все остальные виды знания или рассматривая их лишь в той мере, в которой они могут быть уподоблены научному знанию. Это объясняется современной своеобразной «сциентистской» общественной атмосферой, культом науки или, вернее, наукообразия, присущим современному обществу и существующим невзирая на возрастающую критику издержек научно-технического прогресса и даже параллельно с ней. Развитие наук не просто открыло множество фактов, свойств, законов, установило множество истин — выработался специфический тип мышления. Но смешивать знание вообще с его научной формой — глубокое заблуждение. В повседневной жизни не все проблемы, встающие перед человеком и обществом, требуют непременного обращения к науке: книга жизни открыта не только глазам ученого, она открыта всем, кто способен воспринимать вещи, чувствовать и думать.

Если исходить из того, что основой всякого знания является опыт в самом широком смысле слова, то виды человеческого знания различают в первую очередь по тому, на опыте какого характера они основаны.

Имеет смысл разграничить «пассивное» знание читателя художественного произведения или студента, записывающего лекцию, от знания авторского, знания творца — будь то ученый, художник или религиозный подвижник. (Хотя и в первом случае не исключен элемент творчества; говорят, что гениальному писателю нужен и гениальный читатель.) «Авторское» знание наиболее ярко различается по типу, прежде всего по характеру личной склонности. Человек, писал И.В. Гете, «рожденный и развившийся для так называемых точных наук, с высоты своего рассудка-разума нелегко поймет, что может существовать также точная чувственная фантазия, без которой собственно немыслимо никакое искусство. Вокруг того же пункта ведут спор следователи религии чувства и религии разума; если вторые не хотят признать, что религия начинается с чувства, то первые не допускают, что она должна развиться до разумности»[8]. Впрочем, для выдающихся творческих личностей характерна и гармония познавательных способностей.

Житейское познание и знание основывается прежде всего на наблюдении и смекалке, оно носит эмпирический характер и лучше согласовывается с общепризнанным жизненным опытом, чем с абстрактными научными построениями.

Значимость житейского знания в качестве предшественника иных форм знания не следует преуменьшать: здравый смысл оказывается нередко тоньше и проницательнее, чем ум иного ученого. В известном рассказе о Фалесе, попавшем в колодец, отвлеченный философ, не умеющий смотреть себе под ноги, насмешливо умаляется именно перед лицом такого житейского, обыденного знания. В обыденной жизни «мы размышляем без особенной рефлексии, без особенной заботы о том, чтобы получилась истина... мы размышляем в твердой уверенности, что мысль согласуется с предметом, не отдавая себе в этом отчета, и эта уверенность имеет величайшее значение»[9]. Базирующееся на здравом смысле и обыденном сознании, такое знание является важной ориентировочной основой повседневного поведения людей, их взаимоотношений между собой и с природой. Здесь его общая точка с наукой. Эта форма знания развивается и обогащается по мере прогресса научного и художественного познания; она тесно связана с «языком» человеческой культуры в целом, которая складывается на основе серьезной теоретической работы в процессе всемирно-исторического человеческого развития. Как правило, житейские знания сводятся к констатации фактов и их описанию.

Научные знания предполагают и объяснение фактов, осмысление их во всей системе понятий данной науки. Житейское познание констатирует, да и то весьма поверхностно, как протекает то или иное событие[10]. Научное познание отвечает на вопрос не только как, но и почему оно протекает именно таким образом. (Во всяком случае, ответ на подобный вопрос является идеалом научного знания.) Научное знание не терпит бездоказательности: то или иное утверждение становится научным лишь тогда, когда оно обосновано. Научное — это прежде всего объяснительное знание. Сущность научного знания заключается в понимании действительности в ее прошлом, настоящем и будущем, в достоверном обобщении фактов, в том, что за случайным оно находит необходимое, закономерное, за единичным - общее, и на этой основе осуществляет предвидение различных явлений. Предсказательная сила — один из главных критериев для оценки научной теории. Процесс научного познания носит по самой своей сущности творческий характер. Законы, управляющие процессами природы, общества и человеческого бытия, не просто вписаны в наши непосредственные впечатления, они составляют бесконечно разнообразный мир, подлежащий исследованию, открытию и осмыслению. Этот познавательный процесс включает в себя и интуицию, и догадку, и вымысел, и здравый смысл.

Научное знание охватывает в принципе что-то все ясе относительно простое, что можно более или менее строго обобщить, убедительно доказать, ввести в рамки законов, причинного объяснения, словом, то, что укладывается в принятые в научном сообществе парадигмы. В научном знании реальность облекается в форму отвлеченных понятий и категорий, общих принципов и законов, которые зачастую превращаются в крайне абстрактные формулы математики и вообще в различного рода формализующие знаки, например химические, в диаграммы, схемы, кривые, графики и т.п. Но жизнь, особенно человеческие судьбы, на много порядков сложнее всех наших научных представлений, где все «разложено по полочкам», поэтому у человека извечна и неистребима потребность выхода за пределы строго доказательного знания и погружения в царство таинственного, чувствуемого интуитивно, схватываемого не в строго и гладко «обтесанных» научных понятиях, а в каких-то «размытых», но очень важных символических образах, тончайших ассоциациях, предчувствиях и т.п.

При всем различии житейской смекалки «профанов» и абстрактных конструкций «высокой» науки у них есть глубоко общее — идея ориентировки в мире.

Ключом и в житейском, и в научном познании является узнавание, т.е. узнавание уже известного[11]. Это глубокое замечание С.Л. Франка объясняет принципиальную недостаточность научного познания и в то же время открывает нетривиальный путь «в глубь» самой теории знания.

К научному познанию также тесно примыкает практическое знание. Различие между ними состоит в основном в целевой установке. Если главной фигурой научного познания является ученый, член академического сообщества, то для практического познания — инженер или промышленный управляющий. Цель ученого — открытие закономерности, общего принципа, «узнавание» новой идеи. Цель инженера — создание новой вещи (прибора, устройства, компьютерной программы, промышленной технологии и т.д.) на основе уже полностью известных, зафиксированных принципов.

Художественное познание обладает определенной спецификой, суть которой — в целостном, а не расчлененном отображении мира и особенно человека в мире. Художественное произведение строится на образе, а не на понятии: здесь мысль облекается в «живые лица» и воспринимается в виде зримых событий.

Искусству дано ухватить и выразить такие явления, которые невозможно выразить и понять никакими другими способами. Поэтому чем лучше, совершеннее художественное произведение, тем более невозможным становится его рациональный пересказ. Рациональное переложение картины, стихотворения, книги есть лишь некая проекция или срез этих вещей. Если этой проекцией содержание художественного произведения исчерпывается полностью, то можно утверждать, что оно не отвечает своему назначению. Неуспешна книга, которая пишется с целью «воплотить» те или иные предвзятые авторские концепции или мнения; ее судьба — остаться более или менее искусной иллюстрацией этих мнений. Наоборот, плодотворен путь «художественного исследования», как его формулирует А.И. Солженицын: «Вся иррациональность искусства, его ослепительные извивы, непредсказуемые находки, его сотрясающее воздействие на людей — слишком волшебны, чтоб исчерпать их мировоззрением художника, замыслом его или работой его недостойных пальцев...» Там, где научному исследованию надо преодолеть перевал, там художественное исследование тоннелем интуиции проходит иногда короче и вернее[12].

С точки зрения гносеологии интуитивизма критерий истины, прямо основанный на самоубедительности («прииди и виждь»), указывает на высокое положение художественного познания в иерархии типов знания. Другой отличительный момент художественного познания — требование оригинальности, неизбежно присущее творчеству. Оригинальность художественного произведения обусловлена фактической уникальностью, неповторимостью как его субъекта, так и объекта. В этом корни противоположности художественного метода научному.

В искусстве допускается художественный вымысел, привнесение от самого художника того, чего именно в таком виде нет, не было и, возможно, не будет в действительности. Мир, творимый воображением, не повторяет действительного мира. Художественное произведение имеет дело с условностью: мир искусства — всегда результат отбора. Художественный вымысел, однако, допустим лишь в отношении единичной формы выражения общего, но не самого общего: художественная правда не допускает никакого произвола, субъективизма. Попытка выразить общее вне органического единства с особенным (типичным) и единичным приводит к схематизации и социологизации действительности, а не к созданию художественного произведения. Если же художник в своем творчестве сводит все к единичному, слепо следует за наблюдаемыми явлениями, то результатом будет не художественное произведение, а своего рода «фотография»; в этом случае мы говорим об имитаторстве и натурализме.

В науке главное — устранить все единичное, индивидуальное, неповторимое и удержать общее в форме понятий. Наука и искусство лежат в разных плоскостях. Эти виды познания мира черпают свой метод в природе своего специфического содержания. Научное знание держится на общем, на анализе, сличении и сопоставлении. Оно «работает» с множественными, серийными объектами и не знает, как подойти к объекту подлинно уникальному. В этом слабость научного подхода. Поэтому при всех успехах научного знания в открывающихся в нем глубинах никогда не может быть снят вопрос о его конечной адекватности той единственной Вселенной, которая вечно пребывает перед нами. Образно говоря, никакая самая лучшая астрономия никогда не снимет великой тайны «звездного неба над нами», по крылатому выражению Канта.

П. Флоренский, говоря о путях обретения истины — задаче всякого познания, первоначально называет два: интуицию, т.е. непосредственное восприятие, и дискурсию, т.е. сведение одного суждения к другому, рациональный анализ. Подразумевая различные теории знания, он различает «чувственную интуицию» эмпириков, т.е. непосредственное восприятие объекта органами чувств, «субъективную интуицию», т.е. самовосприятие субъекта, у трансценденталистов и достаточно туманно им характеризуемую «субъективно-объективную интуицию» различных мистиков[13].

Поиски Флоренского в области, если позволено так выразиться, мистической физиологии знаменуют собой стремление выйти за рамки господствующего типа познания, которое в современной философии ощущается как «усохшее» и «скукоживающееся» сравнительно с познанием, доступным людям прошлого. Современное господство научного типа познания ощущается как регресс.

Соотношение знания и веры

Сначала уточним, что понимается под верой. По Канту, существуют три вида веры. Прагматическая вера человека в свою правоту в том или ином единичном случае; цена такой вере — «один дукат»[14]. Вера в общие положения — доктринальная. Например, вера в то, что на всех планетах Солнечной системы нет жизни. Эта вера содержит в себе все же что-то нетвердое. Она может быть доступна опровержению. Наконец, есть моральная вера, где вопрос об истинности суждений не встает вовсе. «Эту веру ничто не может поколебать, так как были бы ниспровергнуты сами мои нравственные принципы, от которых я не могу отказаться, не став в собственных глазах достойным презрения»[15]. Верить в Бога, по Канту, означает не размышлять о его бытии, а просто быть добрым. Учитывая, что Кант отождествлял мораль с религией («нравственный закон внутри нас»), мы должны понимать расширительно третий вид веры — как религиозную веру вообще. Только она из всех видов веры имеет ценность для теории познания. (Не стоит и говорить, что вера «на один дукат», как и доктринальная уверенность ученого филистера, ценности и для самого знания, и для теории знания не представляют. Они не выдерживают диалектики и обречены на разрушение.) Вдумаемся в мысль Канта. Истинность религиозного знания основана не на внешнем критерии. Она имеет онтологическое основание в самом существовании человека. Хотя Кант формулирует это в психологических понятиях («не могу отказаться, не став в собственных глазах достойным презрения»), эта мысль глубже и нуждается в очистке от психологизма. Религиозная вера — это внутренне присущая человеку связь с сущей Истиной (от лат. religare — связывать), которая конституирует собственное Я; при разрушении этой связи с абсолютным Я гибнет.

Субъект и объект познания

Познание предполагает раздвоенность мира на объект и субъект. Какие бы вопросы ни решал человек в своей жизни, теоретические или практические, материальные или духовные, личные или общественные, он, по словам И.А. Ильина, обязан всегда считаться с реальностью, с данными ему объективными обстоятельствами и законами. Правда, он может и не считаться с ними, но этим он обеспечивает себе рано или поздно жизненную неудачу, а может быть, и целый поток страданий и бед[16]. Так что для сознания характерно постоянное выхождение за пределы самого себя: оно постоянно ищет объект, и без этого ему жизнь не в жизнь.

Мир существует для нас лишь в аспекте его данности познающему субъекту. Понятия «субъект» и «объект» соотносительны. Говоря «субъект», мы задаемся вопросом: субъект чего — познания? действия? оценки? Говоря «объект», мы также спрашиваем себя: объект чего — познания? оценки? действия?

В конечном счете высший производитель знания и мудрости — все человечество. В его историческом развитии выделяются менее крупные общности, в качестве которых выступают, например, отдельные народы. В обществе исторически выделяются группы индивидов, специальным назначением и занятием которых является производство знаний, имеющих особую жизненную ценность. Таковы, в частности, научные знания, субъектом которых выступает сообщество ученых. В этом сообществе выделяются отдельные индивиды, способности, талант и гений которых обусловливают их особо высокие познавательные достижения. Имена этих людей история сохраняет как обозначение выдающихся вех в эволюции научных идей.

Фрагмент бытия, оказавшийся в фокусе ищущей мысли, составляет объект познания, становится в определенном смысле «собственностью» субъекта, вступив с ним в субъектно-объектное отношение. Следовательно, есть реальность сама по себе, вне ее отношения к сознанию субъекта, а есть реальность, вступившая в это отношение. Она как бы стала «вопрошающей», говорящей субъекту: «Ответь мне — что я такое? Познай меня!» Словом, объект в его отношении к субъекту — это уже не просто реальность, а в той или иной мере познанная реальность, т.е. такая, которая стала фактом сознания.

В современной гносеологии принято различать объект и предмет познания. Под объектом познания имеют в виду реальные фрагменты бытия, подвергающиеся исследованию. Предмет познания — это конкретные аспекты, на которые направлено острие ищущей мысли. Так, человек является объектом изучения многих наук — биологии, медицины, психологии, социологии, философии и др. Однако каждая из них «видит» человека под своим углом зрения: например, психология исследует психику, душевный мир человека, его поведение, медицина — его недуги и способы их лечения и т.д. Следовательно, в предмет исследования как бы входит актуальная установка исследователя, т.е. он формируется под углом зрения исследовательской задачи.

Известно, что человек является творцом, субъектом истории, сам создает необходимые условия и предпосылки своего исторического существования. Следовательно, объект социально-исторического познания не только познается, но и создается людьми: прежде чем стать объектом, он должен быть ими предварительно создан, сформирован. В социальном познании человек имеет дело, таким образом, с результатами собственной деятельности, а значит, и с самим собой как практически действующим существом. Будучи субъектом познания, он оказывается вместе с тем и его объектом. В этом смысле социальное познание есть общественное самосознание человека, в ходе которого он открывает для себя и исследует свою собственную исторически создаваемую общественную сущность.

Познание, практика, опыт

Человек живет в окружении мира, в атмосфере духовной культуры. Сам он — активно действующее существо. Бесконечными нитями материального и духовного свойства человек связан с природой и событиями общественной жизни, находясь с ними в постоянном взаимодействии. Вне этого взаимодействия жизнь невозможна. Мы взаимодействуем с миром прежде всего через наши потребности, начиная от физиологических и кончая самыми утонченными — духовно-душевными. Мы нуждаемся в мире и практически преобразуем его не только для постижения тайн. Мы постигаем его тайны для удовлетворения наших материальных и духовных потребностей. В этом состоит исторический смысл возникновения познания и наук. Астрономию и часы вызвала к жизни потребность мореплавания; потребности земледелия породили геометрию; география возникла в связи с описанием Земли, механика — со строительным искусством, а медицину вызвала к жизни потребность освободить людей от недугов или хотя бы облегчить их страдания. С развитием общества потребности все расширялись и обогащались, вызывая к жизни все новые и новые средства и пути познания: человечество не может успокоиться на достигнутом.

Практика — это чувственно-предметная деятельность людей, их воздействие на тот или иной объект с целью его преобразования для удовлетворения своих потребностей. По отношению к познанию практика выполняет троякую роль. В о - п е р в ы х, она является источником познания, его движущей силой, дает познанию необходимый фактический материал, подлежащий обобщению и теоретической обработке. Тем самым практика питает познание, как почва дерево, не дает ему отрываться от реальной жизни. В о-в т о р ы х, практика является сферой приложения знаний. И в этом смысле она — цель познания. В-т р е т ь и х, практика служит критерием, мерилом проверки истинности результатов познания. Только те результаты познания, которые прошли через очистительный огонь практики, могут претендовать на объективное значение, на независимость от произвола и заблуждений.

Само собой разумеется, что человек постигает действительность не в одиночку: когда говорят, что познание истины основано на опыте, то имеют в виду наследственную информацию, шлейф которой тянется в глубины прошлого, собирательный и накопляющийся опыт веков. Опыт индивидуального существа, безусловно изолированного, если бы даже оно могло существовать, был бы, очевидно, совершенно недостаточен для постижения истины.

Каждая область научного знания, раскрывая соответствующие закономерности, объясняя определенное явление, участвует в создании единой картины мира, в формировании мировоззрения. Наука, как заметил Э. Шредингер, должна ответить и на вопрос, кто мы и для чего явились в мир. Это имеет немалый и метафизический, и практический смысл.

Практика не только выделяет и указывает те явления, изучение которых необходимо, но и изменяет окружающие предметы, выявляет такие их стороны, которые до этого не были известны человеку и поэтому не могли быть предметом изучения. Не только земные, но и небесные тела, в которых мы ничего не изменяем, предстали перед нашим сознанием и познаются в меру вовлечения их в нашу жизнь.

Вслед за познанием сил природы и общества рано или поздно происходит практическое овладение этими силами.

Не только науки о природе, но и науки об обществе имеют своей основой практику.

Идеальные побудительные силы познания

Наука походит на айсберг: видимая его часть всегда меньше той, что скрыта под водой.

В научных исследованиях существуют как бы разные уровни. Нижние уровни отвечают ближайшим и непосредственным нуждам практики, т.е. решают как бы тактические задачи сегодняшнего дня, верхние рассчитаны на более или менее отдаленную перспективу, нацелены на решение стратегических задач, на раскрытие возможностей практики будущего и внесение коренных изменений в существующую практику.

Научная теория после создания ее логической основы приобретает способность к саморазвитию и воспроизведению таких свойств и отношений вещей, которые еще не доступны практике и чувственному познанию и появятся лишь в будущем. Развитие науки в каждый данный период зависит от унаследованного от прошлых поколений мыслительного материала, от уже поставленных теоретических задач. Относительная самостоятельность в развитии науки заключается и в вытекающей из нужд самого познания необходимости систематизации знаний, во взаимодействии различных разделов данной науки и различных наук между собой, во взаимовлиянии всех форм духовной деятельности людей, в свободном обмене мнениями. Поэтому бывает и так, что новая потребность возникает именно под влиянием того или иного открытия или изобретения. Но часто бывает и наоборот: при всей остроте практической нужды общества в науке не оказывается необходимых для ее удовлетворения знаний и потребность остается неудовлетворенной. На каждом данном уровне развития общества практика вынуждена довольствоваться данным уровнем развития теории, как бы ни была бедна последняя.

Что есть истина

Стремление к истине и красоте как высшему благу есть, согласно Платону, исступленность, восторженность, влюбленность. Надо любить истину так, говорил Л.Н. Толстой, чтобы всякую минуту быть готовым, узнав высшую истину, отречься от всего того, что прежде считал истиной.

Величайшие умы человечества всегда видели в истине ее высокий нравственно-эстетический смысл. Когда, например, Ф.М. Достоевский утверждал, что красота спасет мир, то он, конечно же, был далек от каких бы то ни было религиозно-мистических мотивов, но говорил именно об этом высоком смысле истины, отрицая ее сугубо утилитарный, прагматический смысл. Действительная истина не может быть ущербной: простая ее лишь прагматическая полезность не может служить нравственному возвышению человечества.

Обычно истину определяют как соответствие знания объекту. Истина — это адекватная информация об объекте, получаемая посредством его чувственного или интеллектуального постижения либо сообщения о нем и характеризуемая с точки зрения ее достоверности. Таким образом, истина существует не как объективная, а как субъективная, духовная реальность в ее информационном и ценностном аспектах. Ценность знания определяется мерой его истинности. Другими словами, истина есть свойство знания, а не самого объекта познания.

Истину определяют как адекватное отражение объекта познающим субъектом, воспроизводящее реальность такой, какова она есть сама по себе, вне и независимо от сознания. Это объективное содержание чувственного, эмпирического опыта, а также понятий, суждений, теорий, учений и, наконец, всей целостной картины мира в динамике ее развития. То, что истина есть адекватное отражение реальности в динамике ее развития, придает ей особую ценность как базе прогностического измерения. Истинные знания дают людям возможность разумно организовывать свои практические действия в настоящем и предвидеть грядущее. Если бы познание не было с самого своего возникновения более или менее истинным отражением действительности, то человек не мог бы не только разумно преобразовывать окружающий мир, но и приспособиться к нему. Сам факт существования человека, история науки и практики подтверждают справедливость этого положения. Итак, истина «не сидит в вещах» и лишь отчасти (субъективная истина) создается нами; истина есть характеристика меры адекватности знания, постижения сути объекта субъектом.

Опыт показывает, что человечество редко достигает истины иначе, как через крайности и заблуждения.

Заблуждение — это содержание сознания, не соответствующее реальности, но принимаемое за истинное. История познавательной деятельности Человечества показывает, что и заблуждения отражают — правда, односторонне — объективную действительность, имеют реальный источник, «земное» основание. Нет и в принципе быть не может заблуждения, решительно ничего не отражающего — пусть и очень опосредованно или даже предельно извращенно.

Заблуждения обусловлены и относительной свободой выбора путей познания, сложностью решаемых проблем, стремлением к реализации замыслов в ситуации неполной информации. Тут уместно напомнить слова И.В. Гете: «Кто ищет, вынужден блуждать». В научном познании заблуждения выступают как ложные теории, ложность которых выявляется ходом дальнейшего развития науки. Так было, например, с геоцентрической теорией Птолемея или с ньютоновской трактовкой пространства и времени.

Итак, заблуждения имеют и гносеологические, и психологические, и социальные основания. Но их следует отличать от лжи как нравственно-психологического феномена. Чтобы глубже оценить истину и судить о ней, необходимо знать и о заблуждении, и о лжи. Ложь — это искажение действительного состояния дел, имеющее целью ввести кого-либо в обман. Ложью может быть как измышление о том, чего не было, так и сознательное сокрытие того, что было.

Научное познание по самой своей сути невозможно без столкновения различных, порой противоположных воззрений, борьбы убеждений, мнений, дискуссий, так же как невозможно и без заблуждений, ошибок. Проблема ошибок занимает далеко не последнее место в науке.

Однако нет оснований для пессимистического воззрения на познание как на сплошное блуждание в потемках вымыслов. До тех пор пока человек стремится все вперед и вперед, говорил И.В. Гете, он блуждает. Заблуждения в науке постепенно преодолеваются, а истина пробивает себе дорогу к свету.

Обыденное сознание, мысля истину как прочно достигнутый результат познания, обычно оперирует такими безусловными истинами, как отчеканенной монетой, «которая может быть дана в готовом виде и в таком же виде спрятана в карман»[17]. Но система научных знаний, да и житейский опыт — не склад исчерпывающей информации о бытии, а бесконечный процесс, как бы движение по лестнице, восходящей от низших ступеней ограниченного, приблизительного ко все более всеобъемлющему и глубокому постижению сути вещей. В то же время постижение истины отнюдь не только движущийся без остановки процесс, а единство процесса и результата.

Каждая ступень научного познания ограничена уровнем развития науки, историческими уровнями жизни общества, уровнем практики, а также познавательными способностями данного ученого, развитие которых обусловлено и конкретно-историческими обстоятельствами, и в определенной степени природными факторами. Научные знания, в том числе и самые достоверные, точные, носят относительный характер. Относительность знаний заключается в неполноте и вероятностном характере. Истина относительна, ибо она отражает объект не полностью, не целиком, не исчерпывающа образом, а в известных пределах, условиях, отношениях, которые постоянно изменяются и развиваются. Относительная истина есть ограниченно верное знание о чем-либо.

Каждая последующая теория по сравнению с предшествующей является более полным и глубоким знанием. Все рациональное содержание прежней теории входит в состав новой. Отметается наукой лишь претензия, будто она являлась исчерпывающей. Прежняя теория истолковывается в составе новой теории как относительная истина и тем самым как частный случай более полной и точной теории.

Говоря об относительном характере истины, не следует забывать, что имеются в виду истины в сфере научного знания, но отнюдь не знание абсолютно достоверных фактов, вроде того, что сегодня Россия — не монархия. Именно наличие абсолютно достоверных и потому абсолютно истинных фактов чрезвычайно важно в практической деятельности людей, особенно в тех областях деятельности, в которых решаются человеческие судьбы.

Абсолютность истины прежде всего наблюдается в прошлом. В настоящем, а тем более в будущем, абсолютность истины есть продукт большей или меньшей доли абстрагирования или допустимости — достаточно вспомнить классическую механику Ньютона или. Евклидову геометрию. Признание истины абсолютной допустимо и правомерно по этическим и практическим соображениям, а также в зависимости от степени развития знания. Вероятностные явления (и соответствующие законы) общественных наук относительны по определению.

Термин «абсолютное» применяется и к любой относительной истине: поскольку она объективна, то в качестве момента содержит нечто абсолютное. В совокупном знании человечества удельный вес абсолютного постоянно возрастает. Развитие любой истины есть наращивание моментов абсолютного.

Итак, наука располагает не только абсолютными истинами, но в еще большей мере — истинами относительными, хотя абсолютное всегда частично реализовано в наших актуальных знаниях. Неразумно увлекаться утверждением абсолютных истин. Необходимо помнить о безмерности еще непознанного, об относительности нашего знания.

Чувственное, эмпирическое и теоретическое познание

Чувственное знание — это знание в виде ощущений и восприятий свойств вещей, непосредственно данных органам чувств. Я вижу, например, летящий самолет и знаю, что это такое. Эмпирическое знание может быть отражением данного не непосредственно, а опосредованно. Например, я вижу показание прибора или кривую электрокардиограммы, информирующие меня о состоянии соответствующего объекта, которого я не вижу. Иначе говоря, эмпирический уровень познания появляется при использовании всевозможных приборов; он предполагает наблюдение, описание наблюдаемого, ведение протоколов, использование документов, например историк работает с архивами и иными источниками. Словом, это более высокий уровень познания, чем просто чувственное познание.

Исходным чувственным образом в познавательной деятельности является ощущение — простейший чувственный образ, отражение, копия или своего рода снимок отдельных свойств предметов.

Ощущения обладают широким спектром модальности: бывают зрительные, слуховые, вибрационные, кожно-осязательные, температурные, болевые, мышечно-суставные, ощущения равновесия и ускорения, обонятельные, вкусовые, общеорганические ощущения. Каждая форма ощущений отражает через единичное общие свойства данной формы и вида движения материи, например электромагнитные, звуковые колебания, химическое воздействие и т.д.

Любой предмет обладает множеством самых разнообразных сторон и свойств. Возьмем, например, кусок сахара: он твердый, белый, сладкий, имеет определенную форму, объем и вес. Все эти свойства объединены в одном предмете. И мы воспринимаем и осмысливаем их не порознь, а как единое целое — кусок сахара. Следовательно, объективной основой восприятия образа как целостного является единство и вместе с тем множественность различных сторон и свойств предмета. Целостный образ, отражающий непосредственно воздействующие на органы чувств предметы, их свойства и отношения, называется восприятием. Восприятие человека включает в себя осознание, осмысливание предметов, их свойств и отношений, основанное на вовлечении каждый раз вновь получаемого впечатления в систему уже имеющихся знаний. Ощущения и восприятия осуществляются и развиваются в процессе практического взаимодействия человека и внешнего мира, в результате активной работы органов чувств.

Хотя ощущения и восприятия являются источником всех знаний человека, однако познание не ограничивается ими. Тот или иной предмет воздействует на органы чувств человека какое-то определенное время. Затем это воздействие прекращается. Но образ предмета не исчезает сразу же бесследно. Он запечатлевается и сохраняется в памяти. Следовательно, мыслить что-то можно и по исчезновении: ведь о нем остается определенное представление. Душа обретает возможность оперировать образами вещей, не имея их в поле чувственного восприятия. «Размышляющей душе представления как бы заменяют ощущения»[18]. И с закрытыми глазами что-то представляется. Мудрая латинская пословица гласит: знаем столько, сколько удерживаем в памяти.

Память играет очень важную познавательную роль. Она объединяет прошедшее и настоящее в одно органическое целое, где имеется их взаимное проникновение. Если бы образы, возникнув в мозгу в момент воздействия на него предмета, исчезали сразу после прекращения этого воздействия, то человек каждый раз воспринимал бы предметы как совершенно незнакомые. Он не узнавал бы их, а стало быть, и не осознавал. Чтобы осознать что-то, необходима аналогия, умственная работа сравнения настоящего состояния с предшествующим. В результате восприятия внешних воздействий и сохранения их во времени памятью возникают представления.

Представления — это образы тех предметов, которые когда-то воздействовали на органы чувств человека и потом восстанавливаются по сохранившимся в мозгу связям.

Ощущения и восприятия являются началом сознательного отражения. Память закрепляет и сохраняет полученную информацию. В представлении сознание впервые отрывается от своего непосредственного источника и начинает существовать как относительно самостоятельное субъективное явление. Человек может творчески комбинировать и относительно свободно создавать новые образы. Представление — это промежуточное звено между восприятием и теоретическим мышлением.

Познание невозможно без воображения: оно есть свойство человеческого духа величайшей ценности. Воображение восполняет недостаток наглядности в потоке отвлеченной мысли. Сила воображения не только снова вызывает имеющиеся в опыте (в подсознании) образы, но и связывает их друг с другом и таким путем поднимает их до общих представлений. Воспроизведение образов осуществляется силой воображения произвольно и без помощи непосредственного созерцания.

Важными методами исследования в науке, особенно в естествознании, являются наблюдение и эксперимент. Наблюдение представляет собой преднамеренную, планомерную акцию, осуществляемую с целью выявить существенные свойства и отношения объекта познания. Наблюдение требует специальной подготовки. Важнейшее место в этой подготовке занимают уяснение задач наблюдения, требований, которым должно удовлетворять наблюдение, предварительная разработка его плана и способов. Наблюдение фиксирует то, что предлагает сама природа. Но человек не может ограничиться ролью наблюдателя. Проводя эксперименты, он является и деятельным испытателем. Эксперимент — это метод исследования, с помощью которого объект или воспроизводится искусственно, или ставится в определенные условия, отвечающие целям исследования. Особую форму познания составляет мысленный эксперимент, который совершается над воображаемой моделью. Для него характерно тесное взаимодействие воображения и мышления.

Основным методом эксперимента является метод изменения условий, в которых обычно находится исследуемый предмет. Он дает возможность вскрыть причинную зависимость между условиями и свойствами исследуемого объекта, а также характер изменения этих свойств в связи с изменением условий. Одновременно данный метод позволяет обнаружить те новые свойства предметов, которые не проявляются в естественных условиях.

Для эксперимента характерны контролируемость условий, возможность измерения параметров процессов и использование инструментов и приборов. Человек может впасть во всевозможные заблуждения. Приборы лишены этого недостатка. Благодаря микроскопу, телескопу, рентгеновскому аппарату, радио, телевидению, телефону, сейсмографу и т.п. человек значительно расширил и углубил свои возможности восприятия. Успехи науки, особенно естествознания, теснейшим образом связаны с совершенствованием методов и средств экспериментирования, которые позволяют со все возрастающей гибкостью и тонкостью проводить эксперименты. За последние годы ученые получили возможность использовать, например, компьютеры, которые непосредственно включены в сам процесс научного творчества.

В ходе и в результате наблюдения и эксперимента осуществляются описание или протоколирование. Они производятся и в виде отчета с использованием общепринятых терминов, и наглядным образом в виде графиков, рисунков, фото- и кинопленок, и символически в виде математических, химических формул и т.п. Основные научные требования к описанию — это достоверность и точность воспроизведения данных наблюдений и эксперимента. Описание может быть полным и неполным, но всегда предполагает определенную систематизацию материала, т.е. его группировку и некоторое обобщение: чистое описание остается лишь в преддверии научного творчества.

Установление факта (или фактов) является необходимым условием научного исследования. Факт — это явление материального или духовного мира, ставшее удостоверенным достоянием нашего знания, это фиксация какого-либо явления, свойства и отношения. По словам Эйнштейна, наука должна начинаться с фактов и оканчиваться ими вне зависимости от того, какие теоретические структуры строятся между началом и концом.

Факты включаются в ткань науки лишь тогда, когда они подвергаются отбору, классификации, обобщению и объяснению. Задача научного познания заключается в том, чтобы вскрыть причину возникновения данного факта, выяснить существенные его свойства и установить закономерную связь между фактами. Для прогресса научного познания особо важное значение имеет открытие новых фактов.

Факт содержит немало случайного. Науку интересует прежде всего общее, закономерное. Основой для научного анализа является не просто единичный факт, а множество фактов, отражающих основную тенденцию. Фактам нет числа. Из обилия фактов должен быть сделан объективный отбор некоторых из них, необходимых для понимания сути проблемы.

Факты приобретают научную ценность, если есть теория, их истолковывающая, если есть метод их классификации, если они осмыслены в связи с другими фактами. Только во взаимной связи и цельности они могут служить основанием для теоретического обобщения. Взятые же изолированно и случайно, вырванные из жизни, факты ничего не могут обосновать. Из тенденциозно подобранных фактов можно построить любую теорию, однако она не будет иметь никакой научной ценности.

Мышление: его сущность и основные формы

От чувственного познания, от установления фактов, диалектический путь познания ведет к логическому мышлению. Мышление — это целенаправленное, опосредованное и обобщенное отражение человеком существенных свойств и отношений вещей. Творческое мышление направлено на получение новых результатов в практике, науке, технике. Мышление — это активный процесс, направленный на постановку проблем и их решение. Переход от ощущения к мысли имеет свое объективное основание в раздвоении объекта познания на внутреннее и внешнее, сущность и ее проявление, на отдельное и общее. Ведь построить здание научного и философского знания из одних чувственных ощущений и представлений и их комбинации нет никакой возможности: все, чувственные восприятия, несмотря на их красочность и жизненную сочность, крайне бедны содержанием — они не проникают в суть дела; Общее в вещах — это прежде всего закон, существенные свойства и отношения, а они не существуют внешним образом как отдельный предмет, они не воспринимаемы непосредственно. Внешние стороны вещей, явлений отражаются прежде всего и главным образом с помощью живого созерцания, эмпирического познания, а сущность, общее в вещах — с помощью понятий, логического мышления. В мышлении, в понятиях уже отсутствует непосредственная связь с вещами. Мы можем понимать и то, что не в состоянии воспринимать.

Первый существенный признак мышления заключается в том, что оно есть процесс опосредованного познания предметов. В процессе мышления человек в поток своих мыслей вовлекает нити из полотна общего запаса имеющихся в его голове знаний о самых разнообразных вещах, из всего накопленного жизнью опыта. И зачастую самые невероятные сопоставления, аналогии и ассоциации могут привести к решению важной практической и теоретической проблемы. Теоретики могут с успехом извлекать научные результаты относительно вещей, которые они, быть может, никогда не видели. Например, Эйнштейн вывел закон эквивалентности массы и энергии на основе одного лишь утонченного аппарата логического мышления.

В жизни мыслят не только теоретики, но и практики. Практическое мышление направлено на решение частных конкретных задач, тогда как теоретическое мышление — на отыскание общих закономерностей. Если теоретическое мышление сосредоточено преимущественно на переходе от ощущения к мысли, идее, теории, то практическое мышление направлено прежде всего на реализацию мысли, идеи, теории в жизнь. Практическое мышление непосредственно включено в практику и постоянно подвергается ее контролирующему воздействию. Теоретическое мышление подвергается практической проверке не в каждом звене, а только в конечных результатах.

Связь процессов объективного мира, их развитие представляют собой своего рода «логику вещей», объективную логику. Эта логика отражается в нашем мышлении в виде связи понятий — эта субъективная логика, логика мышления. Логичность наших мыслей обусловливается тем, что мы связываем в них вещи так, как они связаны в самой действительности. Поскольку действительность диалектична, постольку таковой же должна быть и логика человеческого мышления.

Между мышлением и бытием существует единство. Реальной основой единства мышления и бытия является общественная практика, в процессе которой создаются логические формы и законы мышления. Отличие логических закономерностей от объективных общих закономерностей развития мира заключается в том, что человек может применять логические закономерности сознательно, тогда как в природе закономерности развития мира пролагают себе дорогу бессознательно.

Исторически путь познания действительности начинался с живого созерцания, т.е. чувственного восприятия фактов на основе практики. От созерцания человек переходил к мышлению, а от него снова к практике, в которой он реализовывал свои мысли, выверял их истинность. Таков путь исторического развития человеческого познания. Развитие науки и тем более современное исследование осуществляются и иным путем. Современный ученый, мышление которого аккумулировало в той или иной степени опыт человечества и выработанные им категории и законы связи мыслей, не приступает к исследованию просто с живого созерцания. С самого начала любое научное исследование нуждается в руководящих идеях. Они являются своего рода направляющей силой: без них ученый неизбежно обрекает себя на блуждание ощупью, не может поставить ни одного эксперимента и не может осуществить ни одного наблюдения.

Эмпирическое познание констатирует, как протекает событие. Теоретическое познание отвечает на вопрос, почему оно протекает именно таким образом и какие законы лежат в его основе. Мышление современного человека, достигшее удивительного совершенства в приемах активного отражения действительности, представляет собой чрезвычайно сложный продукт многовекового развития познавательной деятельности бесчисленных поколений людей.

Исторически развитие мышления шло от конкретных, наглядно-образных форм к отвлеченным, все более абстрактным формам. Познание у каждого человека идет от живого созерцания к абстрактному мышлению и является воспроизведением исторического пути развития мышления.

Разумное содержание процесса мышления облекается в исторически выработанные логические формы. Основными формами, в которых возникло, развивается и осуществляется мышление, являются понятия, суждения и умозаключения. Понятие — это мысль, в которой отражаются общие, существенные свойства, связи предметов и явлений. Понятия не только отражают общее, но и расчленяют вещи, группируют, классифицируют их в соответствии с их различиями. Кроме того, когда мы говорим, что имеем понятие о чем-либо, то под этим подразумеваем, что мы понимаем сущность этого объекта. Так, понятие «человек» не только отражает существенно общее, то, что свойственно всем людям, но и отличие любого человека от всего другого, а понимание сущности данного человека предполагает знание сущности человека вообще, т.е. наличие понятия о том, что такое человек: «Человек — это биосоциальное существо, обладающее разумом, членораздельной речью и способностью трудиться»[19].

В отличие от ощущений, восприятий и представлений понятия лишены наглядности, или чувственности. Восприятие отражает деревья, а понятие — дерево вообще. Вот почему сравнительно немногие понятия охватывают бесчисленное множество вещей, свойств и отношений. В различные эпохи понятия различны по своему содержанию. Они различны на разном уровне развития одного и того же человека. Кто-то хорошо сказал: понятие кошки в голове Кювье в 100 раз содержательнее, чем в голове его слуги.

Понятия возникают и существуют в голове человека лишь в определенной связи, в виде суждений. Мыслить — значит судить о чем-либо, выявлять определенные связи и отношения между различными сторонами предмета или между предметами.

Суждение — это такая форма мысли, в которой посредством связи понятий утверждается (или отрицается) что-либо о чем-либо. Например, предложение «Клен — растение» есть суждение, в котором о клене высказывается мысль, что он есть растение. Суждения имеются там, где мы находим утверждение или отрицание, ложность или истинность, а также нечто предположительное.

Если бы в нашем сознании мелькали только одни представления, наличествовали сами по себе понятия и не было бы их логического «сцепления», то не могло быть и процесса мышления. Известно, что жизнь слова реальна лишь в речи, в предложении. Подобно этому и понятия «живут» лишь в контексте суждений.

Можно сказать, что суждение — это развернутое понятие, а само понятие — это свернутое суждение. И все споры о том, что выше — понятие или суждение — это схоластическое, а потому бесплодное занятие.

Мышление не есть просто суждение. В реальном процессе мышления понятия и суждения не пребывают особняком. Они как звенья включены в цепь более сложных умственных действий — в рассуждения. Относительно законченной единицей рассуждения является умозаключение. Из имеющихся суждений оно образует новое — вывод. Именно выведение новых суждений является характерным для умозаключения как логической операции. Суждения, из которых выводится заключение, суть посылки. Умозаключение представляет собой операцию мышления, в ходе которой из сопоставления ряда посылок выводится новое суждение.

В познании, как и в самой реальности, все опосредовано, при этом, разумеется, в разной степени. Умозаключение — более высокий уровень логического опосредования, чем суждение, и оно исторически возникло гораздо позже. Умозаключение как сопоставление суждений в поле сознания принесло человечеству принципиально новую познавательную возможность: оно избавило его от необходимости постоянно «тыкаться носом» в конкретный массив единичного опыта и строить неисчислимое множество частных суждений. Он получил возможность двигаться в относительно самостоятельном поле «чистой мысли».

Поскольку любое знание носит ограниченный характер как исторически, так и по содержанию, постольку в каждый данный период существует необходимость в предположительном знании, в гипотезах. Гипотеза — это предположения, исходящее из ряда фактов и допускающее существование предмета, его свойств, определенных отношений. Гипотеза — это вид умозаключения, пытающегося проникнуть в сущность еще недостаточно изученной области мира, это своего рода посох, которым ученый ощупывает дорогу в мир неведомого, или, как сказал И.В. Гете, леса, которые возводят перед строящимся зданием и сносят, когда здание готово.

В силу своего вероятностного характера гипотеза требует проверки и доказательства, после чего она приобретает характер теории. Теория — это система объективно верных, проверенных практикой знаний, воспроизводящих факты, события и их предполагаемые причины в определенной логической связи; это система суждений и умозаключений, объясняющих определенный класс явлений и лежащих в основе научного предвидения. Например, теория атомного строения материи была долгое время гипотезой; подтвержденная опытом, эта гипотеза превратилась в достоверное знание — в теорию атомного строения материи.

Сердцевину научной теории составляют входящие в нее законы. Развитие науки предполагает открытие все новых и новых законов действительности. Власть человека над окружающим миром измеряется объемом и глубиной знания его законов.

На основе глубокого познания вещей, их свойств и отношений человек может время от времени прорывать границы настоящего и заглядывать в таинственное будущее, предвидя существование еще не известных вещей, предсказывая вероятное и необходимое наступление событий. Прогресс научного знания во многом строится на возрастании силы и диапазона научного предвидения. Предвидение дает возможность контролировать процессы и управлять ими. Научное познание позволяет не только предвидеть будущее, но и сознательно формировать его. Жизненный смысл всякой науки может быть охарактеризован так: знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы действовать.

Методы и приемы исследования

Методология — это учения о методах познания и преобразования действительности.

Метод — это система регулятивных принципов преобразующей, практической или познавательной, теоретической деятельности.

Метод конкретизируется в методике. Методика — это конкретные приемы, средства получения и обработки фактического материала. Она производна от методологических принципов и основана на них.

Выбор и применение методов и различных методик исследовательской работы предопределяются и вытекают и из природы изучаемого явления, и из задач, которые ставит перед собой исследователь. В науке метод часто определяет судьбу исследования. При различных подходах из одного и того же фактического материала могут быть сделаны противоположные выводы. Характеризуя роль правильного метода в научном познании, Ф. Бэкон сравнивал его со светильником, освещающим путнику дорогу в темноте. Он образно сказал: даже хромой, идущий по дороге, опережает того, кто бежит без дороги. Нельзя рассчитывать на успех в изучении какого-либо вопроса, идя ложным путем: не только результат исследования, но и ведущий к нему путь должны быть истинными.

Метод сам по себе не предопределяет полностью успеха в исследовании действительности: важен не только хороший метод, но и мастерство его применения. В процессе научного познания используются разнообразные методы. В соответствии со степенью их общности они применяются либо в более узкой, либо в более широкой области. Каждая наука, имея свой предмет изучения, применяет особые методы, вытекающие из того или иного понимания сущности ее объекта. Так, методы исследования общественных явлений определяются спецификой социальной формы движения материи, ее закономерностями, сущностью.

Решение разнообразных конкретных задач предполагает в качестве необходимого условия некоторые общие философские методы, отличительная особенность которых — универсальность. Эти методы действуют всюду, указывая общий путь к истине. К таким методам относятся уже рассмотренные выше законы и категории диалектики, наблюдение и эксперимент, сравнение, анализ и синтез, индукция и дедукция и т.д. Если специальные методы выступают как частные приемы раскрытия закономерностей исследуемых объектов, то философские методы, являются приемами исследования тех же объектов с точки зрения раскрытия в них всеобщих законов движения, развития, разумеется, по-особому проявляющихся в зависимости от специфики объекта. Философские методы не определяют однозначно линию творческих поисков истины. И в этом вопросе последнее и решающее слово в конечном счете принадлежит практике, жизни. Каждый метод дает возможность познавать лишь какие-то отдельные стороны объекта. Отсюда возникает необходимость во «взаимной дополнительности» отдельных методов, что обусловлено кроме всего прочего тем, что каждый из них имеет определенные пределы своих познавательных возможностей.

Сравнение есть установление различия и сходства предметов. Сравнение — это не объяснение, но оно помогает уяснению. В науке сравнение выступает как сравнительный или сравнительно-исторический метод. Первоначально возникший в филологии, литературоведении, он затем стал успешно применяться в других областях знания. Сравнительно-исторический метод позволяет выявить генетическое родство тех или иных животных, языков, народов, религиозных верований, художественных методов, закономерностей развития общественных формаций и т.д.

Процесс познания совершается так, что мы сначала наблюдаем общую картину изучаемого предмета, а частности остаются в тени. При таком взгляде на вещи нельзя познать их внутренней структуры и сущности. Для изучения частностей мы должны рассмотреть составляющие изучаемого предмета. Анализ — это мысленное разложение предмета на составляющие его части или стороны. Будучи необходимым приемом мышления, анализ является лишь одним из моментов процесса познания. Невозможно познать суть предмета, только разлагая его на элементы, из которых он состоит. Химик, по словам Гегеля, помещает кусок мяса в свою реторту, подвергает его разнообразным операциям и затем говорит: я нашел, что оно состоит из кислорода, углерода, водорода и т.д. Но эти вещества уже не суть мясо.

В каждой области знания есть как бы свой предел членения объекта, за которым мы переходим в мир иных свойств и закономерностей. Когда путем анализа частности достаточно изучены, наступает следующая стадия познания — синтез — мысленное объединение в единое целое расчлененных анализом элементов. Анализ фиксирует в основном то специфическое, что отличает части друг от друга. Синтез же вскрывает то существенно общее, что связывает части в единое целое.

Анализ и синтез находятся в единстве: в каждом своем движении наше мышление столь же аналитично, сколь и синтетично. Анализ, предусматривающий осуществление синтеза, центральной своей задачей имеет выделение существенного.

Анализ и синтез являются основными приемами мышления, имеющими свое объективное основание и в практике, и в логике вещей: процессы соединения и разъединения, созидания и разрушения составляют основу всех процессов мира.

Мысль человеческая, как луч прожектора, в каждый данный момент выхватывает и освещает только какую-то часть действительности, а все остальное для нас как бы тонет во мгле. В каждый момент времени мы осознаем лишь что-нибудь одно. Но и оно имеет множество свойств, связей. И мы можем познавать это «одно» только в Преемственном порядке: концентрируя внимание на одних свойствах и связях и отвлекаясь от других.

Абстрагирование — это мысленное выделение какого-либо предмета в отвлечении от его связей с другими предметами, какого-либо свойства предмета в отвлечении от других его свойств, какого-либо отношения предметов в отвлечении от самих предметов.

Абстрагирование составляет необходимое условие возникновения и развития любой науки и человеческого мышления вообще. Оно имеет свой предел: нельзя, как говорят, безнаказанно абстрагировать пламя пожара от того, что горит. Острие абстракции, как и лезвие бритвы, можно, по меткому выражению Б. Рассела, все оттачивать и оттачивать, пока от нее ничего не останется. Вопрос о том, что в объективной действительности выделяется абстрагирующей работой мышления и от чего мышление отвлекается, в каждом конкретном случае решается в прямой зависимости прежде всего от природы изучаемого объекта и тех задач, которые ставятся перед исследованием.

В качестве результата процесса абстрагирования выступают различные понятия о предметах («растение», «животное», «человек» и т.п.), мысли об отдельных свойствах предметов и отношениях между ними, рассматриваемых как особые «абстрактные предметы» («белизна», «объем», «длина», «теплоемкость» и т.п.).

Важным примером научного познания мира является идеализация как специфический вид абстрагирования. Абстрактные объекты не существуют и неосуществимы в действительности, но для них имеются прообразы в реальном мире. Идеализация — это процесс образования понятий, реальные прототипы которых могут быть указаны лишь с той или иной степенью приближения. Примерами понятий, являющихся результатом идеализации, могут быть: «точка» (объект, который не имеет ни длины, ни высоты, ни ширины); «прямая линия», «окружность», «точечный электрический заряд», «абсолютно черное тело» и др.

Введение в процесс исследования идеализированных объектов дает возможность осуществлять построение абстрактных схем реальных процессов, нужных для более глубокого проникновения в закономерности их протекания.

Задачей всякого познания является обобщения — процесс мысленного перехода от единичного к общему, от менее общего к более общему. В процессе обобщения совершается переход от единичных понятий к общим, от менее общих понятий к более общим, от единичных суждений к общим, от суждений меньшей общности к суждениям большей общности, от менее общей теории к более общей теории, по отношению к которой менее общая теория является ее частным случаем. Мы не смогли бы справиться с обилием впечатлений, наплывающих на нас ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, если бы непрерывно не объединяли их, не обобщали и не фиксировали средствами языка. Научное обобщение — это не просто выделение и синтезирование сходных признаков, но проникновение в сущность вещи: усмотрение единого в многообразном, общего в единичном, закономерного в случайном.

Примерами обобщения могут быть следующие: мысленный переход от понятия «треугольник» к понятию «многоугольник», от понятия «механическая форма движения материи» к понятию «форма движения материи», от понятия «ель» к понятию «хвойное растение».

В природе самого понимания фактов лежит аналогия, связывающая нити неизвестного с известным. Новое может быть осмыслено, понято только через образы и понятия старого, известного. Первые самолеты были созданы по аналогии с тем, как ведут себя в полете птицы, воздушные змеи и планеры.

Аналогия — это правдоподобное вероятное заключение о сходстве двух предметов в каком-либо признаке на основании установленного их сходства в других признаках. При этом заключение окажется тем более правдоподобным, чем больше сходных признаков у сравниваемых предметов и чем эти признаки существеннее. Несмотря на то что аналогии позволяют делать лишь вероятные заключения, они играют огромную роль в познании, и не только в нем, так как являются основой воображения и ведут к образованию гипотез, т.е. научных догадок и предположений, которые в ходе дополнительного исследования и доказательства могут превратиться в научные теории. Аналогия с тем, что уже известно, помогает понять то, что неизвестно. Аналогия с тем, что является относительно простым, помогает познать то, что является более сложным. Наиболее часто используют аналогию как метод в так называемой теории подобия, которая широко применяется при моделировании.

Одна из характерных черт современного научного познания состоит в возрастании роли метода моделирования. Моделирование — это практическое или теоретическое оперирование объектом, при котором изучаемый предмет замещается каким-либо естественным или искусственным аналогом, через исследование которого мы проникаем в предмет познания. Например, исследуя свойства модели самолета, мы тем самым познаем свойства самого самолета.

Модель представляет собой средство и способ выражения черт и соотношений объекта, принятого за оригинал. Модель — это имитация одного или ряда свойств объекта с помощью некоторых иных предметов и явлений. Моделью может быть всякий объект, воспроизводящий требуемые особенности оригинала. Если модель и оригинал — одинаковой физической природы, то мы имеем дело с физическим моделированием. Физическое моделирование применяется как прием экспериментального исследования на моделях свойств строительных конструкций, зданий, самолетов, судов, как способ выявления недостатков в работе соответствующих систем и нахождения путей их устранения. Когда явление описывается той же системой уравнений, что и моделируемый объект, то такое моделирование именуется математическим. Если некоторые стороны моделируемого объекта представлены в виде формальной системы с помощью знаков, которая затем изучается с целью переноса полученных сведений на сам моделируемый объект, то мы имеем дело с логически-знаковым моделированием.

Моделирование играет огромную эвристическую роль, являясь предпосылкой новой теории. Моделирование получает широкое применение потому, что оно дает возможность осуществлять исследование процессов, характерных для оригинала, в отсутствие самого оригинала. Это часто бывает необходимо из-за неудобства исследования самого объекта и по многим другим соображениям: дороговизны, недоступности, необозримости его и т.п.

Существенное значение в познавательной деятельности имеет такой метод, как формализация — обобщение форм различных по содержанию процессов, абстрагирование этих форм от их содержания. Всякая формализация неизбежно является некоторым огрублением реального объекта.

Неверно думать, что формализация — метод только математики, математической логики и кибернетики. Она пронизывает все формы практической и теоретической деятельности человека, отличаясь лишь уровнями. Наш обычный язык выражает самый слабый уровень формализации. Крайним полюсом формализации являются математика и математическая логика, изучающая форму рассуждений, отвлекаясь от содержания.

Процесс формализации рассуждений состоит в том, что, во-первых, происходит отвлечение от качественных характеристик предметов; во-вторых, выявляется логическая форма суждений, в которых зафиксированы утверждения относительно этих предметов; в-третьих, само рассуждение из плоскости рассмотрения связи предметов переводится в плоскость действий с суждениями на основе формальных отношений между ними. Использование специальной символики позволяет устранить многозначность слов обычного языка. В формализованных рассуждениях каждый символ строго однозначен; символы позволяют записывать кратко и экономно выражения, которые в обычных языках оказываются громоздкими и потому трудно понимаемыми. Применение символики облегчает выведение логических следствий из данных посылок, проверку истинности гипотез, обоснование суждений науки и т.п. Методы формализации совершенно необходимы при разработке таких научно-технических проблем и направлений, как компьютерный перевод, проблематика теории информации, создание различного рода автоматических устройств для управления производственными процессами и др.

Формализация не является самоцелью. Она нужна в конечном счете для выражения определенного содержания, для его уточнения и раскрытия. Формализация — это лишь один (отнюдь не универсальный) из приемов познания.

Как методы исследования выделяются индукция — процесс выведения общего положения из ряда частных (менее общих) утверждений, из единичных фактов; дедукция, наоборот, — процесс рассуждения, идущий от общего к частному или менее общему. Обычно различают два основных вида индукции: полную и неполную. Полная индукция — вывод какого-либо общего суждения о всех предметах некоторого множества (класса) на основании рассмотрения каждого элемента этого множества. Понятно, что сфера применения такой индукции ограничена объектами, число которых конечно и практически обозримо.

На практике чаще всего применяют формы индукции, которые предполагают вывод о всех предметах класса на основании познания лишь части предметов данного класса. Такие выводы называются выводами неполной индукции. Они тем ближе к действительности, чем более глубокие, существенные связи раскрываются. Неполная индукция, основанная на экспериментальных исследованиях и включающая в себя теоретическое мышление (в частности, дедукцию), способна давать достоверное (или практически приближающееся к достоверному) заключение. Она носит название научной индукции.

По словам де Бройля, индукция, поскольку она стремится раздвинуть уже существующие границы мысли, является истинным источником действительного научного прогресса. Великие открытия, скачки научной мысли создаются в конечном счете индукцией — рискованным, но важным творческим методом.

Воображение и интуиция как способы и формы познания и творчества

Творческое воображение, фантазия — необходимые средства развития способности человека изменять, преобразовывать мир. С их помощью человек осуществляет и вымыслы, и замыслы, столь высоко поднявшие его над животным.

Фантазия имеет свои собственные законы, отличные от законов обычной логики мышления. Творческое воображение позволяет по едва заметным или совсем незаметным для простого глаза деталям, единичным фактам улавливать общий смысл новой конструкции и пути, ведущие к ней. При прочих равных условиях богатое воображение предохраняет ученого от избитых путей. Человек, лишенный творческого воображения и руководящей идеи, в обилии фактов может не увидеть ничего особенного: он к ним привык. Привычки в научном мышлении — это костыли, на которых, как правило, держится все старое. Для свершения великого нужна независимость от установившихся предрассудков.

Творческое воображение воспитывается всем ходом жизни человека, усвоением накопленных человечеством сокровищ духовной культуры. Существенное значение в воспитании творческого воображения играет искусство. Оно развивает фантазию и дает большой простор для творческой изобретательности.

Независимо от содержания любое научное открытие имеет некоторую общую логику движения: от поисков и вычленения фактов, их отбора к обработке полученных данных в результате наблюдения и эксперимента. Далее мысль движется к классификации, обобщению и выводам. На этой основе возникают гипотезы, производятся их отбор и последующая проверка на практике, в эксперименте. Затем формулируется теория и осуществляется предсказание.

Но логика далеко не исчерпывает духовных ресурсов творческого мышления.

«Нельзя недооценивать необходимой роли воображения и интуиции в научном исследовании. Разрывая с помощью иррациональных скачков... жесткий круг, в который нас заключает дедуктивное рассуждение, индукция, основанная на воображении и интуиции, позволяет осуществить великие завоевания мысли; она лежит в основе всех истинных достижений науки... Таким образом (поразительное противоречие!), человеческая наука, по существу рациональная в своих основах и по своим методам, может осуществлять свои наиболее замечательные завоевания лишь путем опасных внезапных скачков ума, когда проявляются способности, освобожденные от тяжелых оков строгого рассуждения, которые называют воображением, интуицией, остроумием»[20].

Интуиция — это некое полуинстинктивное сознание и вместе с тем стоящее выше обычного сознания, являющее собой по своей познавательной силе по существу сверхсознание. Интуиция — это способность постижения истины путем прямого ее усмотрения без обоснования с помощью доказательства.

Интуиция схватывает многообразие особенностей объекта в их единоцельности, «заглядывая» на объект откуда-то из-за «спины» интеллекта или, точнее, с высоты сверхсознания. Это «умное созерцание», как бы пронзающее «мелочи» частностей и вцепляющееся в саму суть объекта.

Опытный врач сразу, без рассуждений может понять суть болезни, а потом уже обосновывает правильность своего «чутья». Деятели науки, искусства, полководцы, государственные и политические деятели, изобретатели не раз отмечали, что самыми плодотворными периодами творческого процесса их мышления являются моменты как бы наплыва вдохновения, упоительного восторга и внезапного «озарения» мысли. На крыльях этого счастливого чувства человек поднимается до удивительной остроты и ясности сознания, когда его взгляд на вещи становится максимально проницательным и он оказывается способным предвосхищать итог мыслительной работы, мгновенно пробегая и как бы перескакивая через отдельные ее звенья. Композитор в эти мгновения, по словам Моцарта, слышит всю ненаписанную симфонию, а у поэта, как отметил Пушкин:

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге

Минута — и стихи свободно потекут.

Новые знания, которые не вытекают из добытых ранее систем правил, могут быть получены эвристически, путем творческого поиска, не гарантируя заранее успеха: ищущий новое должен быть готов к тому, что его поиски могут кончиться неудачей. Научить человека «делать» открытия и мыслить творчески так же невозможно, как научить его создавать шедевры искусства. Логика здесь так же мало может помочь, как знание грамматических правил — научить создавать подлинно художественные стихи. Но интуиция не нечто сверхразумное или неразумное. В ней не осознаются все те признаки, по которым осуществляется вывод, и те приемы, с помощью которых делается этот вывод. Она — это не только постижение истины, но и чувство и понимание, что это именно истина. Интуиция — это эмоционально насыщенное понимание сути проблемы и ее решения, когда ученый врастает в проблему и сливается с ней до такой степени, что уже и во сне она преследует его и властно требует ответа.

В интуиции тесно смыкаются мышление, чувство и ощущение. Она сближает научное познание с художественным творчеством и наоборот.

На крыльях интуиции, а не только по лестнице логики осуществляются интеллектуальные скачок от старого знания к новому, открытия в науке, изобретения в технике и созидание в области искусства. Интуиции бывает достаточно для усмотрения истины, но ее недостаточно, чтобы убедить в этой истине других и самого себя. Для этого необходимо доказательство.

Доказательство и опровержение

Подавляющее число положений науки принимается за истинные не на уровне чувственного познания и не отдельно от всех других истин, а на уровне логического мышления, в связи с другими истинами, т.е. путем доказательства. Доказательность — жизненный нерв научного мышления.

Во всяком доказательстве имеются тезис, основания доказательства (аргументы) и способ доказательства. Тезисом называется положение, истинность или ложность которого выясняется посредством доказательства. Доказательство, посредством которого выясняется ложность тезиса, называется опровержением. Все положения, на которые опирается доказательство и из которых необходимо следует истинность доказываемого тезиса, называются основаниями или аргументами. Последние состоят из достоверных фактов, определений, аксиом и ранее доказанных положений.

По словам В.Ф. Асмуса, связь оснований и выводов из них, имеющая результатом необходимое признание истинности доказываемого тезиса, называется способом доказательства. Доказательство одного и того же положения науки может быть различным, основанным, например, на дедукции, индукции, использовании аналогий, моделирования и т.п. Связь оснований, ведущая к истинности доказательного тезиса, не единственная. Поскольку она не дана вместе с самими основаниями, а должна быть установлена, постольку доказательство — теоретическая задача.

От примитивных способов доказательства, опиравшихся на неточные, приблизительные и потому часто ошибочные наглядные представления, до современных доказательств, опирающихся на удостоверенные факты, точно определенные понятия, на свободные от противоречий и достаточные в своем числе аксиомы, а также на уже строго доказанные ранее положения, практика доказательства прошла большой путь совершенствования, подняв умственную культуру на уровень современной науки.

Итак, рассмотрением проблем теории познания мы завершили изложение содержания тех вопросов, которые составляют, будучи вместе взятые, основы общей философии и включают в себя учение о бытии, категориальный строй философского разума и теорию познания. Теперь мы переходим к проблемам философской антропологии, т.е. учению о человеке и его бытии в мире, прежде всего о духовном мире человека.

Особенности религиозного восприятия мира в средневековой европейской философии.

1. Социально-теоретические предпосылки возникновения христианства.

Возникновение христианства тесно связано с завоеваниями Александра Македонского в 4 веке до н.э. Завоевательная политика Александра имела идеологическое обоснование. Он хотел не просто покорить мир, но и объединить его, распространяя достижения греческой цивилизации, что привело к возникновению эллинизма, соединившего – в различных формах и в разной степени – элементы греческого происхождения с элементами культуры завоеванных народов и государств. Хотя в разных местах эллинизм проявлял себя по-разному, он придал Восточному Средиземноморью определенное единообразие, подготовившее почву сначала для римских завоеваний, а затем для проповеди Евангелия.

Между тем, многие иудеи не считали эллинизм благом. Эллинистическая идеология, в частности, уравнивала и смешивала богов разных народов, поэтому они видели в ней угрозу для веры Израиля в Одного Бога.

В результате многих событий в иудаизме появились различные направления и прежде всего фарисеи, поскольку они определили дальнейшее развитие иудаизма. Фарисеи были партией народа, которому римская власть и эллинистическая цивилизация не принесли никаких материальных благ. Главным для них была верность закону, и поэтому они постоянно изучали и обсуждали вопрос о том, как следует применять закон в самых разных обстоятельствах. Они стремились сделать веру Израиля опорой в любых жизненных ситуациях.

Наряду с фарисеями в иудаизме первого века были саддукеи, которые придерживались, в отличие от фарисеев, консервативных взглядов, а также ессеи, аскетическая община, с которой многие связывают происхождение рукописей Мертвого моря. Ессеи хотели повиноваться закону, удалившись от остального общества, и остро чувствовали, что конец мира близок.

Наличие разных направлений не заслоняет основных принципов, объединяющих всех евреев: этического монотеизма и эсхатологической надежды. Этический монотеизм означает признание только одного Бога, требующего не только должного поклонения Ему одному, но и правильно организованных взаимоотношений между людьми.

Все евреи твердо верили, что наступит день, когда Бог вмешается в историю Израиля и исполнит Свое обещание сделать его царством мира и справедливости.

В течение многих веков до рождения Иисуса число евреев за пределами Палестины все возрастало. Ко времени Иисуса еврейские общины существовали во всех крупных городах Римской империи. Этих евреев, разбросанных далеко друг от друга, но душой и через религию связанных с землей своих предков, называют «диаспорой» или «рассеянием».

В истории христианства иудейская диаспора сыграла важную роль – именно она стала одним из основных каналов распространения новой веры в Римской империи. Кроме того, иудейская диаспора, сама того не подозревая, дала церкви один из наиболее действенных инструментов для мессионерской работы – греческий перевод Ветхого Завета.

Иудейскую диаспору объединяло также и то, что многие ее члены забыли язык предков. Поэтому возникла необходимость перевести иудейское Писание на понятные им языки – арамейский для восточной части диаспоры и греческий для западной в пределах Римской империи. После завоеваний Александра Македонского греческий язык стал общим для значительной части Средиземноморья. На нем общались египтяне, евреи, киприоты и даже римляне. Поэтому вполне естественно, что когда евреи начали забывать свой собственный язык, для перевода Писания они выбрали греческий.

Этот перевод, сделанный в Александрии – главном городе Египта, - называют Септуагинтой, или переводом семидесяти толковников (от количества переводчиков). Название связано с древней легендой, согласно которой группе иудейских ученых был поручен перевод Писания, и они, проделав эту работу независимо друг от друга, обнаружили, что их переводы полностью совпадают. Совершенно очевидно, что легенда преследовала цель подтвердить богодухновенность перевода.

Именно этот текст Писания цитируется большинством новозаветных авторов, и именно он сказался на формировании христианской лексики – это относится и к самому имени Христос, слову, использованному в Септуагинте для обозначения Помазанника или Мессии. Когда христиане начали мессионерскую работу, они воспользовались Септуагинтой как готовым средством для донесения послания до язычников. По этой и прочим причинам иудеи сделали другие переводы, которые не слишком годились для христианского использования.

В диаспоре иудаизму приходилось считаться с эллинистическими тенденциями. В частности, в Александрии внутри иудаизма возникло движение, отстаивавшее идею совместимости древней веры с лучшими проявлениями эллинистической культуры.

Ярким примером этого течения стали труды Филона Александрийского, современника Иисуса, который пытался доказать, что лучшие образцы языческой философии согласуются с иудейским Писанием. Он утверждал, что поскольку иудейские пророки жили и писали раньше греческих философов, вторые черпают мудрость у первых. По мнению Филона, таких точек соприкосновения много, поскольку, в конечном счете, учение философов совпадает с учением Писания. Филон пытался доказать, что Бог Писания – то же самое, что Абсолют философов, и что иудейское учение о нравственности, по сути, не отличается от учения лучших представителей греческой философии.

Для донесения своей веры в эллинистической культурной среде христиане определили два притягательных и действенных философских основания: платонизм и стоицизм.

Платон и многие другие философы критиковали поклонение старым богам и проповедовали учение о совершенном и неизменном высшем существе. Кроме того, Сократ и Платон верили в бессмертие души. Платон утверждал, что высоко над этим преходящим миром (имеется в виду материальный мир) существует высший мир истины. В глазах многих ранних христиан все это выглядело привлекательным и весьма полезным для опровержения обвинений их в невежестве и неверии.

Последователи стоицизма придерживались высоких нравственных норм. Ко времени возникновения христианства в стоицизме прослеживались религиозные идеи, и некоторые философы-стоики говорили об использовании своей мудрости для управления ходом событий. Во всяком случае, все стоики верили, что цель философии заключается в познании закона природы для подчинения и соответствия ему. Согласно стоикам мудрый человек – не тот, кто обладает большими знаниями, а тот, кто живет в согласии с универсальным законом, что способен принимать разумные решения. Когда это происходит, страсти утихают, и философ приближается к идеальному состоянию – жизни без страстей. Человек должен развивать в себе четыре добродетели: нравственное воспитание, мужество, самоконтроль и чувство справедливости. Все они представляют собой грани мудрой жизни, и недостаток одной из них ведет к неудаче в целом. Так же критически стоики относились к религии того времени, в которой многие видели лишь возможность просить у богов исполнения своих желаний, а не наставления на путь добродетели. Отвергали они и традиционную местническую узость ранней греческой культуры, подчеркивая универсальность закона разума и называя себя гражданами мира.

На наш взгляд, существует еще одно нравственно-философское основание возникновения христианства. Таким основанием является учение поздней античности – эпикуреизм. Эпикур и его последователи считали, что смыслом человеческой жизни является получение удовольствия и наслаждения. Причем Эпикур утверждал, что «истинное удовольствие и наслаждение человек получает тогда, когда его тело не страдает, а душа не возмущается». Спокойное состояние души Эпикур называл атараксией. Эпикур, в первую очередь, имел в виду душевное наслаждение.

Однако ко времени возникновения христианства господствовала крайняя форма эпикуреизма, что проявлялось в массовом обжорстве, пьянстве и пустом прожигании жизни. Лозунгом жизни людей во 2-1 вв. до н.э. был лозунг «Больше хлеба и зрелищ». Конечно же, эта ситуация не оказала прямого, непосредственного воздействия на возникновение христианства. Влияние крайнего эпикуреизма на христианство было опосредованным, через проповедь эгоизма, индивидуализма и потребительства. Это привело к тому, что смысл целого, группового, коллективного потерял всяческий смысл. Смысл жизни людей был перенесен в личную, индивидуальную жизнь. Однако спастись от страданий человек так и не смог. Люди пытались найти спасение в чем-то или ком-то сверхъестественном.

Таким был мир, в котором зародилось христианство. Римская империя и эллинистическая цивилизация предоставляли возможности для провозглашения новой веры и вместе с тем таили в себе препятствия.

Ранние христиане не считали себя иудеями, и главным, что отличало их от остальных приверженцев иудаизма, была их уверенность в уже свершившемся пришествии Мессии – тогда как прочие иудеи все еще продолжали ожидать этого пришествия. Поэтому христианское послание евреям не призывало их отказаться от иудейства.

Взаимоотношения между иудеями и христианами в первые годы существования христианства обернулись важными последствиями. Как видно из книг Нового Завета, иудаизм поначалу стремился подавить христианство, считая его еретической сектой. Но впоследствии, у иудеев уже не было возможности преследовать христиан, более того, в действительности часто происходило наоборот.

Во 2-3 вв. христианство считалось незаконной религией, но власти не занимались специальным розыском последователей новой веры.

При таком положении дел христианам требовалось опровергать распространявшиеся слухи и ложные представления об их верованиях и обычаях.

Многие слухи, которые апологетам предстояло опровергнуть, основывались на неверном истолковании христианского учения и христианских обрядов. Например, раз в неделю христиане собирались на «вечерю любви». Допускались на нее только посвященные, то есть крещенные. Кроме того, христиане называли друг друга «братьями» и «сестрами», и так же зачастую обращались друг другу супруги. На этом основании воображение рисовало картину оргий, на которых столы ломились от еды, и вино лилось рекой, а затем тушили светильники и христиане предавались разврату.

Утверждали даже, что христиане поклоняются ослу. Раньше подобные вещи говорили об иудаизме, а теперь и применительно к христианству, сделав его объектом насмешек.

Опровергнуть все эти нелепые представления о христианстве не составляло большого труда – достаточно было показать, что христианские принципы несовместимы с подобными фантазиями.

Намного труднее противостоять критике ученых язычников, которые считали, что христианское учение является интеллектуально несостоятельным. Главный пункт их критики состоит в том, что христиане – невежественные люди, а их учение, хотя оно и претендует на мудрость, по своей сути глупо и внутренне противоречиво. Такого мнения в основном придерживалась образованная аристократия, в глазах которой христиане были презренной чернью.

Враждебное отношение к христианству со стороны многих ученых язычников объяснялось не просто их интеллектуальной предубежденностью, но и глубоко укоренившимися социальными предрассудками. Культурные и образованные люди не могли представить себе, что христиане могут знать какую-то неизвестную им истину. Их главный довод состоял в том, что христианство – варварская религия, черпающая вдохновение не в мире греков или римлян, а у иудеев – примитивного народа, самые лучшие учителя которого никогда не поднимались до уровня греческих философов. Если в иудейском Писании и есть что-то полезное, говорили они, так только то, что заимствовано у греков.

Что касается Иисуса, достаточно вспомнить, что Он был преступником, приговоренным к смертной казни римскими властями. Цельс, один из ученых критиков христианства во времена Марка Аврелия, утверждал даже, что Иисус был незаконнорожденным сыном Марии от какого-то римского воина. Если Он действительно был Сыном Божьим, почему Он позволил Себя распять? Почему Он не уничтожил всех Своих врагов?

Кроме того, христиане проповедуют и истинно верят, что они воскреснут после смерти. Именно эта вера и дает им такое необычайное упрямство перед лицом смерти. Но какой смысл уходить из жизни, которая вполне реальна, ради кого-то, в чьем существовании никакой уверенности нет.

На эти и многие другие аргументы ученых критиков нужно было дать опровержения. В этом и заключается задача апологетов – защитников христианского вероучения. К апологетам относятся Юстин, Климент, Татиан, Тертуаллиан, Ориген и другие.

В частности, ученик Юстина, Татиан гордился «варварскими» истоками христианства и противопоставлял их классической культуре и философии. «Варварами» греки называли всех, кто говорил на другом наречии, и в связи с этим Татиан указал, что у них самих нет согласия относительно правильного греческого языка, ибо в разных областях на нем говорят по-разному. Кроме того, утверждал Татиан, люди, заявляющие, что их язык представляет собой величайшее из человеческих творений, придумали также риторику, то есть искусство продавать слова тому, кто дает наивысшую цену, и таким образом отстаивать неправду и несправедливость.

По словам Татиана, все, что только есть у греков ценного, они заимствовали у варваров: астрологии они научились у вавилонян, геометрии- у египтян, письму – у финикийцев. То же относится к философии и религии, ибо писания Моисея относятся к более глубокой древности, чем сочинения Платона и даже Гомера. Следовательно, греки учились мудрости у варваров. Что еще хуже, греки неправильно понимают мудрость «варваров» и искажают истину, известную иудеям. Таким образом, так называемая мудрость греков - просто-напросто бледное подобие или извращенное отображение истины, которую знал Моисей, и которую проповедуют христиане.

Еще критичнее Татиан говорил о языческих богах. Гомер и другие греческие поэты рассказывают об их позорных делах, таких как прелюбодеяние, детоубийство и другие. Как можно преклоняться таким богам, которые ниже нас самих? Наконец, говорит Татиан, не надо забывать, что многие статуи, которым поклоняются язычники, по сути, изображают блудниц, послуживших скульпторам моделями. Таким образом, те самые язычники, которые утверждают, что христиане принадлежат к низшим социальным слоям, фактически поклоняются людям из низших классов.

Но так рассуждали не все апологеты. В частности, Юстин, став христианином, не перестал быть философом. Поэтому он решил создать христианскую философию.

Как и Филон Александрийский, Юстин считал, что между христианством и языческой философией много точек соприкосновения. Лучшие среди философов говорят о высшем существе, которому обязано своим существованием все остальное. Платон и другие философы допускали жизнь после физической смерти. Он знал, что за пределами видимого, чувственного мира существует иная, подлинная реальность. По мнению Юстина, во всех этих вопросах философы по существу правы, хотя он и не всегда соглашался с конкретными положениями их учений – так, христианская надежда основывается не на бессмертии души, а скорее на воскресении тела. Но, несмотря на эти различия Юстин, полагал, что в работах философов есть проблески истины, которые невозможно объяснить простым случайным совпадением.

Чем же объясняется последнее? Ответ, полагал Юстин, надо искать в учении о Логосе. Это греческое слово означает одновременно «слово» и «разум». Согласно традиционным представлениям греческой философии, человеческий ум способен понимать реальность благодаря Логосу или всеохватывающему разуму, пронизывающему всю реальность. Таким образом, согласно Юстину, воплощение означает пришествие во плоти Логоса, или Божьего Слова.

Что же представляла собой жизнь ранних христиан? Христиан из разных слоев общества объединяли службы и обряды. В Деяниях говорится, что с самого начала в церкви существовал обычай проводить собрания в первый день недели для преломления хлеба. В первый день недели собирались потому, что это был день воскресения Господа. Поэтому цель службы заключалась не в призвании верующих к покаянию и не в показе им величины их греха, а в прославлении воскресении Иисуса и обетований, которые это воскресение скрепляло.

Общей чертой раннехристианских служб и обрядов было то, что они были праздниками. На них царила атмосфера радости и благодарения, а не печали и покаяния.

Другой общей чертой раннехристианских служб было то, что на них могли присутствовать только крещеные. Представители других общин принимались при условии, что они были крещеными.

В середине 2-го века получил распространение обычай собираться у могил мучеников в годовщину их смерти и тем причащаться. Именно этот обычай положил начало поминовению дней святых, которые обычно отмечаются не в день их рождения, а в день мученичества.

Но чаще христиане собирались не на кладбищах, а частных домах. По мере роста общин отдельные дома превращались исключительно в места богослужений, которые впоследствии становились церковью. Первая христианская церковь возникла в 256 году.

Во 2-ом веке церковная иерархия складывалась из трех уровней: епископ, пресвитер или старейшина, и диакон.

Упрочение авторитета епископов была отчасти ответом церкви на вызов еретиков в конце 2-го и начале 3-го веков. По мере возрастания в церкви числа бывших язычников опасность ереси возрастала, и это, в свою очередь, вело к необходимости повышать авторитет епископов.

Особого внимания заслуживает рассмотрение вопроса о роли женщины в ранней церкви. К концу 2-го века руководящие позиции в церкви занимали исключительно мужчины, однако, для более ранних времен это не столь очевидно. Из Нового Завета недвусмысленно следует, что женщины тоже пользовались большим влиянием. По всей видимости, во 2-ом веке церковь, пытаясь бороться с ересью, занялась централизацией своей власти, в результате чего женщины потеряли прежнее влияние.

Говоря о женщинах ранней церкви, нельзя не упомянуть об особой роли вдов. Зарождавшаяся церковь помогала вдовам и поддерживала их материально. Важную роль здесь сыграли практические соображения. Лишенная средств к существованию вдова была вынуждена либо повторно выйти замуж, либо искать приюта для себя и детей. И в случае, если новый муж или дети не были христианами, христианская жизнь бывшей вдовы претерпевала ограничения. Поэтому в церкви возник обычай поддерживать вдов материально, возлагая на них при этом определенные обязанности. Постепенно слово «вдова» стало подразумевать не только женщину, потерявшую мужа, но и любую незамужнюю женщину, получавшую поддержку общины и выполнявшую в ней ряд обязанностей. Некоторые женщины сознательно не выходили замуж, чтобы продолжать служение. Тогда-то и появились странные на первый взгляд выражения типа «девы, называемые вдовами». В конечном счете, такое положение привело к возникновению женского монашества, появившегося раньше мужского.

Ранняя христианская церковь состояла в основном из простых людей, для которых сам факт принятия их наследниками Царя царствующих был источником великой радости. Это выражалось в радостной атмосфере их богослужений, в их совместной жизни и в их мужестве перед лицом смерти. Повседневная жизнь большинства тогдашних христиан являла собой серую рутину, как и у всех бедняков в любом обществе. Но в них вселял радостную надежду новый свет, призванный разрушить черную несправедливость и идолопоклонство окружающего их мира.

2. Религиозный характер средневековой европейской философии.

Отличительной чертой средних веков является господство церкви во всех областях общественной жизни. Церковь привела философские воззрения в более тесную связь с социальными и политическими условиями, чем это когда-либо было до и после периода средневековья, которое охватывает 4-14 вв. Церковь является социальным институтом, основывающимся на вероучении, частью философском, частью касающемся Священной истории. При помощи своего вероучения церковь приобрела могущество и богатство. Светские правители, часто враждовавшие с церковью, потому и потерпели поражение, что огромное большинство населения, включая большую часть самих светских правителей, было глубоко убеждено в истинности католической веры.

Вплоть до 14-го века церковникам принадлежит подлинная монополия в области философии. Поэтому философия пишется с точки зрения церкви. Вот почему характеристика средневековой мысли останется непонятной, если не дать достаточно полного представления о развитии церковных институтов, и в первую очередь папства.

Слово «папа» означает просто «отец», и на ранних этапах оно использовалось применительно к любому известному епископу. В истории христианства упоминается о «папе Киприане» Карфагенском или о «папе Афанасии» Александрийском. На Западе, в конечном счете, этим титулом стали называть только епископов Рима. Епископ Рима стал пользоваться таким большим авторитетом в средние века и продолжает пользоваться таким большим авторитетом в римско-католической церкви до сих пор.

Резкому повышению авторитета папы способствовали нашествия варваров. На Западе хранительницей остатков прежней цивилизации, в том числе понятий порядка и справедливости стала церковь. Вследствие этого наиболее авторитетный епископ Запада, то есть епископ Римский, занял центральное место в процессе восстановления единства, подорванного нашествиями.

Ярким примером этого служит Лев Великий, которого первым стали называть «папой» в современном смысле этого слова. Считается, что именно Лев Великий в период с 452 года по 455 год несколько раз спасал Рим от нашествий варваров ведя с ними переговоры. Поэтому он пользовался в Риме большим авторитетом. Тот факт, что именно он достигал таких результатов, объяснялся не только его личными дарованиями, но и политической обстановкой, когда гражданские власти были не в состоянии исполнять свои обязанности.

Средневековый мир, если его сопоставить с миром античности, характеризуется различными формами дуализма. Это был дуализм духовенства и мирян, дуализм царства божьего и царства земного, дуализм духа и плоти. И каждый из них воспроизведен в дуализме пап и императоров.

Задачей философии было защитить веру, и она взывала к разуму, чтобы быть в состоянии отстаивать свою точку зрения против тех, кто отвергал христианство. Этим обращением к разуму философы бросали вызов критике – не только как теологи, но и как творцы систем, целью которых было апеллировать ко всем людям независимо от их веры. В конечном счете, это обращение к разуму, оказалось, быть может, ошибочным, но в 13-ом веке оно представлялось весьма успешным.

Христианство, распространившееся в Римской империи в первые века новой эры, несло собой новую систему ценностей, которая фактически противоположна системе ценностей, господствующей в римском обществе. Христианство начинает с отрицания античной культуры, которую оно называет «языческой».

Гносеология средних веков практически свелась к проблеме соотношения веры и разума. Этой проблемой занимались такие средневековые мыслители как Климент Александрийский, Тертуллиан, Августин, Фома Аквинский. Августин сделал первую серьезную попытку соотнести веру и разум, и все же наиболее полная трактовка проблемы появилась к концу Средневековья, когда христианский интеллектуализм расцвел благодаря трудам Фомы Аквинского.

В своей книге «В Увещании к эллинам» Климент показывает суть своего богословского метода, заключавшегося в использовании мыслей Платона и других философов. Тем самым Климент пытается показать языческим читателям, что христианское вероучение подкрепляется философией Платона.

Но на Платона Климент ссылается не только потому, что подкреплял его идеями свою аргументацию. Он был убежден, что есть только одна истина и что истина, показанная Платоном, не может отличаться от истины, раскрытой в Иисусе Христе и в Писании. По его представлениям, грекам была дана философия, а евреям – закон. Но, то и другое ведет к конечной истина, раскрытой во Христе. У греков философы играли ту же роль, что и пророки у евреев.

Суть заключается в том, что Писание составлено аллегорически (аллегория – это использование конкретных образов при написании текста, чтобы представить с их помощью скрытое, неявное значение), или, по словам Климента, «в виде притчей». Священный текст может иметь не одно значение. Буквальный смысл отвергать не следует. Но те, кто слепо его придерживается, подобны детям, питающимся молоком и не способным стать взрослыми.

Вера и разум тесно взаимосвязаны – одно не может существовать без другого. Разум строит аргументацию на основополагающих принципах, которые нельзя доказать, но которые принимаются верой. Для подлинно мудрого человека основополагающим принципом является вера, это фундамент, на котором основывается разум. Но христиане, ограничивающиеся только верой и не использующие разум для ее развития, опять же подобны детям, которым нужно только молоко.

Людям, довольствующимся примитивной верой, Климент противопоставляет мудрецов. Мудрецы идут дальше буквального смысла Писания.

Тертуллиан (160-220 гг.) во многом отличался от Климента и прежде всего радикальной защитой христианства.

В глазах Тертуллиана у христианина, продолжающего искать истину, нет достаточной веры. Это означает, что признания христианского учения вполне достаточно и что всякие поиски истины, выходящие за рамки доктрины, опасны. Тертуллиан естественно, не возражает против глубокого исследования христианства. Но все, что выходит за его пределы или поступает из других источников, надо отвергать. Это в особенности относится к языческой философии, являющей собой источник всякой ереси.

Уже в посланиях апостола Павла провозглашается новый принцип: «Верою познаем». На первом месте должна быть вера в Евангелие, а не отвлеченное умозрение, так как разум без веры не способен к богопознанию. Истина открывается через веру. Тертуллиан формулирует парадоксальный, невозможный для рационализма вывод: «Верую, ибо это абсурдно». Христианство многие образованные римляне считали нелепым, примитивным учением, в котором говорится, что Иисус – это человек и Бог одновременно, что Бог был распят и умер на кресте, потом, погребенный, воскрес. Для просвещенных римлян это было абсурдом, глупостью и нелепостью. Всесильный Бог не может быть распят, не может умереть. Тертуллиан говорит об истинах Откровения: «Это совершенно достоверно, ибо нелепо», «Это несомненно, ибо невозможно», «Тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо, каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого удивления?». Истина Откровения, продолжает Тертуллиан, есть великая тайна, которую «философский разум в принципе не способен выразить своими средствами. Разум бессилен в деле спасения.

Но разум полностью не отрицается. Вера должна господствовать. Она задает цели, предмет и границы рационального знания.

Августин Блаженный или святой Августин (354-430 гг.) старался найти меру в соотношении между верой и разумом. Однако, многие апологеты подчеркивали, что Августин ставит на первое место веру, и недооценивает роль рассудка. При этом они ссылаются на отрывки из произведений Августина, такие как «я верую, чтобы иметь возможность понять». На самом деле Августин говорил: «сначала вера, понимание потом». Ибо, «если мы захотим узнать, а затем уверовать, мы не сможем ни узнать, ни уверовать».

Однако эти отрывки, взятые отдельно от других, создают неверное представление относительно роли рассудка в учении Августина. Августин считал, что есть случаи, когда рассудок должен идти впереди веры. Он заявлял, что «никто, в самом деле, не поверит во что бы то ни было, если сначала не подумает, что это следует поверить». Поэтому, «необходимо, чтобы во все, во что верят, уверовали после того, как размышления проложат к этому путь».

Августин провозглашал первенство рассудка, когда написал: «Богом запрещено, чтобы Ему пришлось пожалеть о наличии у нас способности, посредством которой Он возвысил нас над всей прочей тварью. Следовательно, мы должны отказываться уверовать так, чтобы не получать и не искать оснований для нашей веры, поскольку мы вообще не смогли бы уверовать, не будь у нас разумной души».

Августин также обращается к рассудку, чтобы преодолевать препятствия, мешающие христианской вере. О некоем человеке, который хотел узнать ответы на сои вопросы, прежде чем стать верующим, Августин пишет: «вполне разумно, что он расспрашивает нас о воскресении мертвых, прежде чем будет допущен к христианским таинствам». Короче, Августин убежден, что человеческий рассудок полезен до, во время и после того, как человек обретает веру в Благую Весть.

Фома Аквинский полагал, что вера и разум связаны неразрывно. Вера применяет разум, а разум не в состоянии без веры преуспеть в отыскании истины.

Разум сопутствует вере, но не порождает ее. Вера есть согласие без испытаний, в том смысле, что принятие верою не обусловлено исследованием вопроса. Эта дается от Бога. Если человеку предстоит уверовать, это не может происходить от него самого, пока Бог этого не даст.

Вера и разум параллельны. Одно не может быть причиной другого, потому что «вера предполагает волю, а разум не направляет эту волю». Человек волен ни с чем не соглашаться, какими бы убедительными ни были резоны уверовать.

Некоторые истины доступны для чисто человеческого разума, например то, что Бог существует и един. Такие истины о Боге были убедительно доказаны философами.

Фома Аквинский не считал, что разум не дает основу для веры в Бога. Разум может показать, что Бог существует, но не может убедить неверующего уверовать в Бога.

Разум предшествует вере. Мы можем уверовать во что-то, что не представляет собой самоочевидную истину и не выводится логически из таковой, проявляя свою волю. Однако это не значит, что разум не играет предшествующей роли для веры.

Разум исследует то, во что предстоит уверовать, прежде чем уверовать в это. «Вера не предполагает исследований в рамках естественного разумения для обоснования того, во что уверовать. Однако она предполагает такую форму изучения вопроса, которая побуждает человека уверовать, например, выяснение, было ли это сказано Богом и подтверждено ли чудесами».

Хотя вера неотделима от разума, Ф.Аквинский осуществляет их формальное разграничение. Он убежден, что они связаны между собой, но эта взаимосвязь еще не заставляет человека уверовать.

Человеческий разум не принуждает к вере. Иначе акт веры не был бы свободным. А в действительности «мысли верующего склоняются к тому, чтобы встать на одну из сторон в вопросе, но не благодаря рассуждениям, а благодаря проявлению воли. Таким образом, принятие (верою) рассматривается в своей дефиниции как умственный акт, постольку, поскольку ум склоняется к такому решению волей».

Вера есть рассуждение плюс одобрение. Ибо, «обдумывать с одобрением – такова, следовательно, отличительная черта верующего: именно этим акт веры отличается от всех остальных умственных актов, относящихся к выявлению истины и лжи. Вера, таким образом, определяется как «то состояние ума, посредством которого к нам приходит жизнь вечная, и то, что побуждает ум принять истины, для нас не явные». Вера отличается от науки тем, что объект веры невидим. Она также отличается от сомнений, подозрений и предположений тем, что в подтверждение веры существуют свидетельства.

Поскольку вера есть умственный акт под воздействием воли, она исходит как от ума, так и от воли, причем то и другое совершенствуются в этом процессе.

Фома Аквинский не считал, что для человеческого разума не существует ограничений. Собственно говоря, он даже выдвинул множество доводов о том, почему одного разума недостаточно и необходимо откровение.

Вера необходима не только из-за человеческой испорченности, но также из-за того, что некоторые вещи просто превосходят возможности разума. Это не значит, что они противоречат разуму, однако они непостижимы до конца. Если бы веру можно было полностью основывать на разуме, вера не была бы свободным актом, это было бы согласие, обусловленное рассудком.

Возникает вопрос: как же все-таки познать божественную истину? Ответ гласит: через веру, божественные откровения.

Человек конечен, а Бог бесконечен, поэтому ля познания Бога необходимо Божье откровение человеку. Под этим мы подразумеваем такое Божье самораскрытие, при котором человек может познавать Его и общаться с Ним. Существуют два вида откровения. С одной стороны, общее откровение – послание Божье, обращенное ко всем людям, во все времена и повсюду. С другой стороны, особое откровение – особые Божьи сообщения и проявления, обращенные к отдельным людям в конкретных исторических условиях, то есть сообщения и проявления, которые теперь доступны только при обращении к тем или иным книгам Священного Писания.

Традиционно общее откровение относится к трем сферам: природе, истории и человеку. Общее откровение по отношению к природе проявляется в сотворенном Боге мире. Это вспоминается чаще всего в связи с тем, насколько поразительным выглядит и какое глубокое впечатление производит сотворенный мир, свидетельствующий о могучей и мудрой личности, которая способна замыслить и произвести такое сложное разнообразие и красоту.

Второй областью проявления общего откровения является история. Поскольку Бог работает в мире и продвигается при этом к достижению определенных целей, мы можем обнаружить направление Его действий в событиях, которые происходят в рамках истории.

Третья область проявления общего откровения – это человек. Общее откровение здесь усматривается в физическом устройстве, умственных способностях человека, прежде всего в нравственных и духовных его качествах.

Почему было необходимо особое откровение? Ответ заключается в факте, что человек потерял те отношения любви и расположения, которые он имел с Богом до грехопадения. Для восстановления условий общения с Богом человеку стало необходимо полнее познать Его.

В своем первоначальном состоянии непорочности человек был позитивно расположен к Богу и был способен на прямой и непосредственный отклик. Но после грехопадения человек отвернулся от Бога и взбунтовался против Него, понимание человеком духовных вопросов затуманилось. Его связь с Богом не просто бездействовала; она была утеряна и нуждалась в восстановлении. Таким образом, положение человека усложнилось, а следовательно, ему требовалось более полное наставление.

3.О смысле жизни.

Вопрос о смысле жизни принадлежит к числу вечно волнующих, неразрешимых и роковых вопросов. Вопрос этот встает перед каждым достигшим известного развития человеком, рано или поздно, неизбежно.

В своей жизни человек ищет конечной цели своего бытия, конечного смысла, который обнимал бы и поглощал бы собою все другие выдвигаемые жизнью задачи и цели. Он хочет такого объяснения смысла жизни, который не ставил бы в тупик перед смертью, но, перебросив мост между жизнью и смертью, соединил бы временное с вечным, конечное с бесконечным, который вместе с разрешением этого кардинального вопроса разрешил бы и другие неразрешимые вопросы, вытекающие из этого основного вопроса, то есть о душе, о загробной жизни, о Боге, о происхождении Вселенной.

Посмотрим, какие ответы на эти вопросы дают главные течения человеческой мысли, то есть наука, философия и религия, ибо все они занимались и занимаются разрешением вопроса о смысле жизни и выработали много разных гипотез и теорий.

Соответственно этим трем учениям человеческой мысли указываются три главных пути, которыми люди могут следовать сообразно своему мировоззрению.

Современная позитивная наука, которая признает лишь видимый физический мир, не может, в сущности, разрешать вопросы и объяснять явления, исходящие из других миров.

Наука, отрицая мир невидимый, не может отрицать явлений, исходящих из невидимого мира, ибо они случаются всякий день, но попытки ее объяснить эти явления методами, пригодными для объяснения явлений физического мира, положительных результатов не дали, ибо к трансцендентным вопросам и истинам нужно подходить с другой точки зрения.

Согласно науке у человека нет души. Есть лишь ум, или функция физического вещества мозга, который, со смертью человека, вместе с телом подлежит уничтожению. Отсюда вытекает, что загробного, потустороннего существования быть не может, ибо все, что составляло человека уничтожается.

При таком мировоззрении какой смысл можно было придать жизни человека? Раз объективной цели существования нет, то должна быть принята субъективная точка зрения, что целью жизни объявляется сам человек, а смыслом жизни – вся доступная человеку полнота бытия.

Человек как самоцель, как мера всех вещей есть предел материализма, за которым начинается быстрый регресс, расцвет и развитие эгоцентричности, эгоизма, нетерпимости, разъединения и прочих наиболее худших и отрицательных сторон человеческой природы.

Полнота бытия как смысл жизни, при низком умственном и нравственном состоянии развития современного человека, есть не более как пробуждение низших инстинктов природы человека и возврат к животному состоянию, не более как покрывание пошлости и пороков, не более как призыв к вседозволенности.

Идеалы земной жизни, даже наиболее высокие из них, никогда полного счастья создать человеку не могут. Всей полнотой бытия могут довольствоваться и довольствуются лишь наиболее отсталые в своем развитии люди. Человек развитой и чуткий одними идеалами земной жизни удовлетвориться не может. Он требует от жизни чего-то большего, и раз он этого большего в жизни не находит, то, вкусив полноту бытия, он быстро ею пресыщается и готов уйти от нее куда угодно, даже в небытие, что, к большему прискорбию, он часто и делает.

Неудовлетворительность материалистического мировоззрения, которое в жизни не находит смысла, ибо постановка вопроса о смысле жизни показывает ее бессмысленность, заставляя человека напрягать усилия в разрешении загадок бытия, приводит к теории прогресса, к тому, что можно назвать философской точкой зрения.

Ввиду того, что современная философия, так же как наука, большей частью позитивна и не признает ничего, что выходит из пределов видимости и доказанности, резкой разницы между ними в вопросе о смысле жизни нет.

Позитивная теория прогресса выводит человека из субъективной области в объективную. Она не считает человека самоцелью, но звеном в цепи всех живых существ и единицею в той части существ, которые образуют человечество. Смысл жизни человек должен искать не в полноте своего бытия, но в совокупности и последовательности жизни всех людей.

Хотя позитивная теория прогресса как идея служения человечеству и общему благу идея весьма высокая, но в таком виде, как она есть, она неприемлема ни для стоящих от этой средней точки зрения налево, ни для стоящих направо.

Для первых она неприемлема потому, что вместо ясной и определенной полноты бытия в настоящем их приглашают поверить в проблематичное светлое будущее.

Для вторых она неприемлема потому, что ответов на мучительные роковые вопросы она не дает, загадок бытия не разрешает. Служение голой идее человечества, которое в конце концов погибает так же, как и всякий отдельный человек, смыслом жизни служить не может.

Истинный смысл жизни может заключаться лишь в том, что само по себе вечно и никогда не погибает. Этого вечного и непогибающего в позитивной теории прогресса нет, благодаря этому она несостоятельна.

Человек ищет такого смысла жизни, при котором конечное не поглощалось бы бесконечным, но превращалось бы в него. Он ищет непрерывности существования, личной вечности и личного бессмертия. Без личной вечности вечность всего мироздания не имеет для человека никакой цены, ибо разум человеческий, его внутреннее сознание не согласно мириться с фактом смерти как полным прекращением своего бытия. Беспредельность Вселенной, вечность вселенской жизни без вечности личной способна породить лишь горечь и разочарование.

Вот этой личной вечности и беспрерывности существования, без которых всякий смысл жизни будет лишь бессмыслицей, не дает ни наука, ни философия. Их должна была дать религия, но она тоже их не дает.

Ответы на все недоуменные вопросы и разрешение проблемы о смысле жизни находятся, в сущности, в каждой из мировых религий. Если какие-то религии ответов дать не могут, то виноваты в этом не религии, а их толкователи.

Особенностью языка священных писаний нужно считать то, что истина сообщается людям не в чистом виде, но прикрыта символом, что дает возможность всякому понимать скрытую символом истину сообразно своему развитию.

Необходимость символического языка для сообщения людям трансцендентных истин вытекает из того, что религиозное Учение дается не для одного поколения, но для сотен, не на один век, но на десять веков, в течение которых в каждый данный момент существуют люди разного умственного и нравственного развития.

Символический язык сохраняет жизненность писаний в течение веков, но он же служит отчасти и причиной извращения и ложного понимания Учения. Когда человек своим малым ограниченным умом раньше времени пытается понять прикрытые символами истины, которые еще не вмещаются в его голове, то он неизбежно приходит к ошибкам и заблуждениям.

Зло начинается тогда, когда человек свою ошибку и свое заблуждение начинает распространять как истину, а истину объявляет ложью. Тогда ясное и светлое Учение стараниями лжетолкователей превращается в кривое зеркало, в котором истина перестает быть истиной, искажаясь до неузнаваемости.

Такая замена истины ложью произошла в христианском учении, из него была изъята важная черта – непрерывность жизни, и вместо этих ценностей была дана бессмысленнейшая теория вечных мук или вечного блаженства за дела одной короткой жизни.

Так как вечное блаженство делами одной короткой жизни, как это должно быть понятно всякому, можно было заслужить лишь совершив нечто чрезвычайное, то вечные муки, по этой теории, были обеспечены каждому. Поэтому, чтобы найти выход из этого безвыходного положения и избавить последователей искаженного таким образом Учения Христа от ужаса вечных мук, придумано было отпущение грехов. Все позднейшие добавления к этой теории, к этому основному искажению разных смягчающих вечные муки верований, вроде отпущения грехов и др., не только не заполнили той бреши, которая была нанесена истине, но расширили ее еще больше и способствовали дальнейшему искажению Учения Христа.

Возможность вечного мучения за одно мгновение, чем в сравнении с вечностью является человеческая жизнь, делает религиозное объяснение смысла жизни неудовлетворительным и неприемлемым.

Ответы на загадки бытия, которые дает христианская религия, вкратце следующие.

Смысл жизни – в познании Бога, в приближении к Нему. Любовь к Богу как источнику жизни и осуществление любви – в служении человечеству. Земное существование человека есть только начало, впереди лежит бесконечность, которая не поглощает человека, но приобщает его к себе.

Смерть побеждается вечностью. Ключ к бессмертию заключается в воскресение Христа и непреложности воскресения мертвых, веровавших в воскресение Христа.

ТЕМА: ПОЗНАНИЕ (2 часа)

1-й вопрос. Проблема познаваемости в истории философии.

2-й вопрос. Чувственное и рациональное как познавательные способности человека.

3-й вопрос. Проблема истины в философии.

1-й вопрос.

Как известно, второй стороной основного вопроса философии является вопрос «познаваем ли мир?» или иначе «как наши знания о мире соотносятся с самим миром?». Раздел философии, изучающий все вопросы, связанные с проблемой познаваемости, с теорией познания называется гносеологией. При решении основного вопроса философии мыслители разделились на оптимистов, признающих познаваемость мира и пессимистов, отрицающих объективную основу познания. Последних, в философии называют агностиками, соответственно течение называется агностицизмом. В философских словарях термин «агностицизм» определяется по-разному. Буквально, в переводе с греческого, понятие агностицизм означает «незнание». Большинство мыслителей все же определяют агностицизм как течение в теории познания, отрицающее принципиальную познаваемость мира. Но мы в дальнейшем увидим, что никто из агностиков буквально не утверждал, что мир непознаваем.

Исторически первой формой агностицизма является софистика. Суть софистики четко изложил в своем известном изречении Протагор: «человек есть мера всех вещей (сокращенный вариант)». Смысл этого изречения сводится к отрицанию объективного критерия различения истины от заблуждения, что истина всегда субъективна и от того она всегда относительна. В гносеологии, в теории познания это изречение ведет к релятивизму, а в области морали – к аморализму в конечном итоге.

Второй формой агностицизма является скептицизм. Основатель античного скептицизма Пиррон утверждал: если нечто кому-либо кажется горьким или сладким- значит так оно и есть. Скептики исходят из того, что нельзя о чем – либо знать достоверно. По любому поводу есть два и более порой прямо противоположных мнения. Скептикам присуще догматическое сомнение.

Основатель скептицизма Нового времени Д.Юм выступая против механистического детерминизма (согласно этому течению в мире все жестко механически обусловлено) утверждал, что в научном опыте, да и обыденной жизни, одна и та же причина, может приводить к разным следствиям. Следовательно, говорить об объективных причинно-следственных связях невозможно. Есть лишь субъективная причинность, а именно наша привычка наблюдать связи одних явлений с другими. Поэтому наша задача сводится к созданию психологического механизма достижения знания. В качестве такого механизма Юм использует принцип ассоциации.

Основатель физиологического идеализма немецкий ученый Мюллер обратил внимание на то, что с помощью одних и тех же раздражителей можно получать разные ощущения, и, наоборот, с помощью разных раздражителей можно получать одинаковые ощущения. Следовательно, все наши знания зависят от специфической энергии органов чувств.

К агностикам относится также и И.Кант. Как известно, Кант признавал реальное существование материальных вещей, но считал, что их сущность непознаваема. Дело в том, что Кант все предметы, тела и т.д. делил на феномены и ноумены. Феномены – это внешние, поверхностные, доступные органам чувств, стороны предметов. Феномены Кант называл также явлением или «вещь для нас». Ноумены – это внутренние, недоступные органам чувств, стороны предметов. Ноумены Кант называл сущностью или «вещь в себе». По Канту, субъект, в процессе познания, имеет дело лишь с феноменами, а ноумены - непознаваемы.

Таким образом, никто из агностиков буквально не отрицает познаваемость мира, они лишь отрицают объективную сторону познания.

Необходимо также различать вопрос «познаваем ли мир» от вопроса «можно ли познать мир до конца, полностью». В первом случае вопрос носит принципиальный характер, поскольку речь идет соответствии наших знаний реальности, а втором случае речь идет о человеческих возможностях, об уровне и количестве знаний. Отвечая на последний вопрос мы даем отрицательный ответ, мир до конца познать невозможно. Ибо он все время меняется, движется.

2-й вопрос.

Понятие «чувственный» имеет несколько смыслов. Во-первых, «чувственный» в смысле чувствительный, легко ранимый. Во-вторых, «чувственный» в смысле воспринимающий органами чувств. В философии, в теории познания «чувственный» используется во втором смысле. В немецком языке для обозначения чувственного познания используют термин «сенситив». Поэтому в философии часто для обозначения чувственного познания используют понятие «чувственно-сенситивное» познание.

Нужно отметить, что роль органов чувств в процессе познания очень велика. Без органов чувств невозможно никакое познание. Нарушение какого-либо органа чувств ведет к нарушению процесса познания в целом. Во-вторых, в чувственном познании субъект непосредственно соприкасается с объектом познания; в-третьих, в чувственном познании субъект получает непосредственную информацию об объекте познания.

Однако все достоинства чувственного познания одновременно являются его недостатками. Поэтому субъект прибегает к помощи своего мышления, разума. Особенность рационального познания сводится к следующему: во-первых, если в чувственном познании субъект непосредственно касается объекта познания, то в рациональном познании связь субъекта с объектом познания носит опосредованный характер; во-вторых, если в чувственном познании мы получаем сведения о внешних, поверхностных сторонах объекта познания, то в рациональном познании мы изучаем внутренние, существенные свойства предметов; в-третьих, если в чувственном познании мы познаем предметы как нечто раз навсегда данные, постоянные, то в рациональном познании вещи познаются в динамике, как вечно меняющиеся; в-четвертых, если в чувственном познании мы изучаем вещи как изолированные друг от друга, то в рациональном познании мы рассматриваем вещи как находящиеся во взаимной связи.

Таким образом, чувственное и рациональное познания необходимо рассматривать как дополнение друг к другу, а не как отдельные, не связанные друг с другом этапы познания. Тем не менее, в истории философии были мыслители, абсолютизирующие роль либо данных органов чувств, либо роль разума, мышления.

Философы, считающие данные органов чувств основным, решающим, главным источником достижения истины, называются сенсуалистами (от лат. сенсус, что означает ощущение). Мыслители, считающие основным источником постижения истины мышление, называются рационалистами. К сенсуалистам относятся такие философы как Дж.Локк, Дж.Беркли, Т.Гоббс и др. Рационалистами являются Платон, Гегель, Р.Декарт и др.

Чувственное и рациональное познание осуществляется в различных формах. Основными формами чувственного познания являются ощущение, восприятие и представление. Простейшей формой чувственного познания является ощущение как познание какой-либо отдельной поверхностной стороны предмета. Восприятие есть познание предмета с помощью всех органов чувств. Высшей формой чувственного познания является представление как воспроизведение в памяти ранее полученной информации. Представление связано также с воображением, на которое оказывают влияние фантазия и жизненный опыт.

Основными формами рационального познания являются понятие, суждение, умозаключение. Понятие есть познание существенных, внутренних, общих свойств, предметов. Суждение есть отрицание или утверждение чего-либо о ком-либо или о чем-либо. Умозаключение это вывод, обобщение сделанное на основе двух и более суждений.

3-й вопрос.

Как известно, основным вопросом теории познания является вопрос о формах, средствах, границах постижения истины. Этот вопрос становится еще более актуальным в свете возникновения такой междисциплинарной науки как философия науки.

Вопрос «что истина?» существует с давних времен. Но сегодня, в научной методологии даже такая постановка вопроса подвергается, в лучшем случае, сомнению. Попробуем, опираясь на современных исследователей теории истин, разобраться в этой нелегкой проблеме.

Последователи вышеуказанного опроса приводят следующие аргументы: во-первых, вопрос «в чем состоит истина?» исмеет такое же значение, что и вопрос «что есть истина?». Следовательно, является целесообразным ставить вопрос «что есть истина?». И.Кант писал:»Истина-это объективное свойство познания», - то правомерно задавать вопрос «что есть истина?»

Оппоненты такой постановки вопроса приводят свои аргументы: человеческая мыслительная деятельность выражается в языке, который может не только помогать, но и мешать этой самой деятельности. Это касается и вопроса «что есть истина?», потому что «есть предложения, в которых понятие «истина» означает нечто реальное, и это заставляет философа искать ответ на вопрос, что представляет собой это «нечто». Естественно, он его не находит. Поэтому ставить вопрос «что есть истина?» нецелесообразно.

Что мы видим? А то, что существуют две крайности, а нужно, как говорит специалист в области философии науки профессор Лебедев С.А., ввести срединную, третью позицию, стягивающую сильные стороны крайностей.

Вопрос «что есть истина?» может предлагать неправильные предложения. Поэтому, лучше придерживаться таких формулировок как «что представляет собой истинное высказывание?», или «что имеется в виду, когда говорят, что высказывание истинно?»

Вопрос «что есть истина?» мог бы привести к пониманию истины как отдельного или индивидуального объекта. Однако сторонники этой теории должны признать, что понятия «истина» или «истинность» употребляются также в качестве предиката (называя высказывания, суждения, утверждения истинными).

Таким образом, вопрос «что есть истина?» является двусмысленным. Эта двусмысленность раскрывается при рассмотрении двух различных ответов на два вопроса, а именно «что есть истина?» и «что понимается под истиной?». Ответ на первый вопрос звучит так: «Истина-это то-то и то-то», а на второй вопрос: «Под истиной следует понимать то-то и то-то». Ответ «истина – это то-то и то-то», имеет, по крайней мере, два значения: во-первых, как утверждение, которое является истинным или ложным, и, во-вторых, как дефиницию. Ответ «под истиной подразумевается то-то и то-то» является четким, недвусмысленным и может относиться к дефинициям. Поскольку в науке необходимо избегать неоднозначности, то вопрос «что такое истинное высказывание?» следует предпочесть вопросу «что есть истина?».

Это одна из общих проблем теории истинности. Другая проблема – истинность в социально-гуманитарных науках.

В рамках классического понимания истина – одна, а заблуждений много. Это единственная истина непременно победит заблуждения. Монополия на истину – в значительной мере продукт убеждения в ее единственности и следующих за этим притязаний на владение ею. Более того, разделяя классическую концепцию истины, невозможно следовать ныне социальному требованию о запрете монополии на истину.

В наше время начался великий пересмотр старых принципов, но чаще это пока воспринимается как простое переворачивание прежних методологических подходов на противоположные. Идея единственности сменилась идеей плюрализма, и даже утверждениями, что нет различия между истиной и неистинной, добром и злом, и т.д.

Справедливая критика единственности не должна вести к отрицанию единства. Плюрализм состоит вовсе не в том, чтобы признать взаимоисключающие выводы. По мнению экономиста В.Леонтьева, плюралистический характер какого-либо подхода заключается не в одновременном применении существенно различных типов анализа, а в готовности переходить от одного типа интерпретации к другому. Объяснение такому методологическому подходу состоит в том, что любой тип объяснения обладает определенной ограниченностью.

Следовательно, вопреки классической эпистемологии, истина в постнеклассическом понимании может быть истолкована не только как воспроизводство (слепок) объекта в знании, но и как характеристика способа деятельности с ним. Поскольку таких способов может быть много, допускается плюрализм истин и исключается монополия на истину.

Теперь мы подошли непосредственно к вопросу об особенностях теории истины в социально-гуманитарных науках. Чтобы выявить эти особенности используем сравнительный метод.

Естествознание опирается на предположение о том, что существует внешний по отношению к познающему субъекту объект и в процессе познания естественная наука стремится дать его описание. Отсюда и истина понимается как описание, соответствующее объекту. Мы можем создавать разные описания, но какое из них окажется истинным, зависит не от нас – от объекта.

Этим объясняется общезначимость естественнонаучной истины. Если истина определяется только объектом, то одно и то же будет истинным для всех.

Этим же объясняется и эмоциональная безразличность естественнонаучных истин. Они не вызывают в человеке душевного подъема, желания бороться за них. Конечно, для первооткрывателя некоторой истины она порой обладает значительной эмоциональной притягательностью, однако чаще всего эта притягательность обусловлена не содержанием полученной истины, а самим фактом первенства. Не важно, что именно открыл ученый, важно, что он сделал это первым. Для остальных же людей открытая кем-то истина будет столь же холодной и безликой.

Как же обстоят дела в общественных науках?

Несомненно, в этих науках встречаются истины, подобные истинам в естествознании ( речь идет о датах или о фактах). Если такие истины хорошо обоснованы, то с ними соглашаются все. Единственное отличие здесь от истин естествознания состоит в том, что их трудно обосновать. В естественных науках эксперимент или доказательство оказываются достаточно убедительными, чтобы принять обосновываемое ими положение в качестве истинного. В общественных науках, экспериментах, и доказательство используется в меньшей степени, поэтому обоснование истин здесь менее убедительно.

Однако нетрудно заметить, что в сфере наук об обществе, о духе, о человеке существуют такие положения, которые способны вызвать восторг, горячу преданность и бешеную злобу. Встречаются положения, отстаивая истинность которых, люди жертвуют своим благополучием и даже жизнью.

Можно вспомнить о том, какое количество возмущенной критики вызвала теория роста народонаселения Мальтуса, который при ее создании руководствовался научными и вдобавок благими соображениями. Известно что экономическая теория К.Маркса в одних людях вызвала полную преданность, а в других- пылкую ненависть.

В общественных науках такое встречается на каждом шагу. Поэтому для них в гораздо большей степени, чем для естествознания, характерен плюрализм идей и концепций, объяснений и интерпретаций. Коренной основой плюрализма является то, что некоторые люди психологически не способны согласиться с какими-то утверждениями и теориями, и поэтому разрабатывают противоположные теории.

Если для естествознания достаточно обычного научного обоснования, то для общественных наук этого не достаточно, но в тоже время их часто признают истинными, даже если такое обоснование отсутствует или страдает существенными изъянами.

Понятие истины в общественных науках включает в себя некий оценочный момент, которого лишено понятие истины в естествознании. В общественных науках понятие истины сложнее и богаче, нежели в естествознании: в его содержание включается не только идея соответствия объекта, но еще и идея соответствия субъекту- его высшим ценностным представлениям. Для выражения такого понятия можно было бы использовать слово «правда». Однако термин «правда» есть этическая категория выражающая отношение человека к самому себе и к окружающим, а понятие «истины» есть гносеологическая категория выражающая идею соответствия знаний объекту. Дело в том, что если истина целиком детерминируется объектом, правда сама способна подчинять себе объект. Наше деятельность способна изменить социальную реальность таким образом, что наша правда станет ей вполне адекватна.

Поэтому, если за истину или против нее бороться бессмысленно, то правда часто побуждает к борьбе. И эта борьба имеет смысл, ибо реальность изменяется. У истины и правды разная онтологическая основа: у истины – объективная реальность, у правды – мир общественных отношений, который твориться самими людьми. Отстаивая правду, пропагандируя и обосновывая ее, люди, по сути дела, борются за реализацию того социального мира, в котором им хотелось бы жить.

Поэтому понятен плюрализм, характерный для общественных наук. В этих условиях для общественных наук одним из основных критериев истинности является общезначимость. Истинно то, что принято всеми или большинством ученых. Однако если исходить из этого критерия, то истинность может быть приписана и заблуждению: утопическим проектам, идеологическим догмам и т.д. Поэтому важным является другой критерий – эстетический, согласно которому истина заключается во внутреннем совершенстве теории, отсутствии лишних допущений, красоте изложения и т.д.

В общественных науках действуют такие критерии как логический, который выражается в законе достаточного основания, а также простота теории и ее практическая эффективность.