Первая высадка в Британии. 55 год до н. Э.
Могущество Цезаря, как вода Тибра во время паводка, увеличивалось и распространялось все шире. Теперь он и его армия знали друг друга и считали, что для них нет невозможного. Чтобы покорить венетов, потребовалось целое лето тяжелого и неблагодарного труда. Этот приморский народ возвел свои укрепления на скалистых мысах, которые выдавались далеко в море и при высоком приливе оказывались почти полностью отрезанными от берега. Когда римляне с большим трудом возводили плотины, чтобы отгородиться от океана, и доводили свои осадные постройки до высоты стен, жители крепости просто уплывали на лодках в другое место. Они оставляли нам голый, поросший травой холм: каменные хижины и круглую стену, которую мы спокойно могли рушить, если хотели: венеты со своими детьми, своими козами и даже чайками, которые питались их мусором, уже снова расселялись по домам в нескольких милях от этого места. Поскольку венеты жили за счет рыбной ловли и торговли, они не боялись умереть от голода.
Венетов можно было завоевать только с моря. Цезарь собрал в устье Луары кораблестроителей со всей провинции. Когда корабли были готовы, он посадил на них своих воинов. Легионеры натирали мозоли на своих огрубевших руках, учась грести. Центурионы заучивали новые команды. Военные трибуны изучали трудности плавания по известной своими штормами Атлантике. Кораблестроители Цезаря знали только Средиземное море, где воды спокойные и почти нет приливной волны. Для условий Атлантики подобная конструкция кораблей и строительные материалы не подходили.
Армия преодолела все эти трудности и стала настолько сильна, что один ее отряд с Публием Крассом во главе был послан на юг для покорения племен, живущих на границе с Испанией, а Сабин прошел на север и захватил полуостров Котентин. Армия была опьянена победой и своей мощью, мечтала совершать чудеса, чтобы прославиться, жаждала добычи и прежде всего была молода: блеск ее успеха притягивал из Италии честолюбивых молодых людей самого разного происхождения – всех, кто хотел подняться в обществе, добыть себе богатство и поймать славу в морях крови.
Одним из них был Гай Волусен, который поступил на службу к Цезарю в звании военного трибуна – не совсем удачное начало. Эти младшие офицеры, как правило, были непрофессионалами. Политические сторонники Цезаря, которым он давал высшие командные должности, имели хоть какой-то опыт, служивший оправданием для их честолюбивых надежд на военную службу. Военные трибуны не имели подобного опыта и чаще всего не интересовались продвижением по службе: их будущее было связано с политической жизнью Рима. Лишь немногие среди них, те, кому понравилась солдатская жизнь, могли рассчитывать в будущем на должность командира легиона в армии какого-нибудь другого полководца. Большинство военных трибунов были богаты и недисциплинированны.
Утомительные обязанности на зимних квартирах были для них тяжелым испытанием, и военные трибуны менялись быстро. Цезарь использовал их, чтобы передавать приказы, командовать небольшими отрядами, решать мелкие второстепенные задачи. Но он доверял им лишь в тех редких случаях, когда человек проявлял себя очень хорошо.
Гай Волусен был одним из таких редких случаев. Прежде всего, он не был знатным по рождению. Его будущее зависело от его собственных усилий, а не от связей. Он действительно собирался подняться в обществе с помощью военной службы, как это сделал Марий, который был дядей самого Цезаря и создателем новой римской армии. Высокий, смуглый, высокомерно державшийся Волусен скорее вынуждал других считаться с собой, чем был популярен, и все же добился зависти своих коллег тем, что никогда не терялся и добивался результатов.
Волусен приехал, чтобы участвовать в боях на море, но вскоре разочаровался в происходящем. Он быстро обнаружил, что на наши неуклюжие корабли нельзя положиться. Тем не менее он выполнял свои обязанности умело и деятельно участвовал в морском бою, который положил конец силе венетов. Это сражение произошло во время мертвого штиля, и римляне выиграли его потому, что их корабли, имея весла, могли маневрировать. Бой был тяжелый, но принес мало славы, и Волусен оказался на зимних квартирах, где невозможно было выполнить то, чего он так упорно добивался, – привлечь к себе внимание Цезаря.
Но ему повезло. Заместитель Цезаря, Лабиен, был точно таким же человеком, как Волусен, только старше. Лабиен был суровым, честолюбивым, даже жестоким, но это был человек, родившийся для солдатского ремесла. Он поставил Волусена во главе одного из своих конных отрядов, и дело пошло хорошо.
Конница римской армии состояла почти целиком из галлов, которые были родом либо из провинции, либо из эдуев и союзных племен. Конникам не нравилось жить в зимних лагерях: у них были дела, которые надо сделать дома, жены, которых надо повидать, а у кого-то даже имения, за которыми надо присмотреть. Лабиен до определенной степени предоставлял им свободу действий, но трудность была в том, что он действительно испытывал нужду в конниках, так как надо было постоянно поддерживать связь со всеми жившими вокруг племенами по поводу планов на весну, поставлять продовольствие, покупать лошадей, что, как правило, делали конные отряды под командованием таких людей, как Волусен. По правде говоря, иметь конницу было просто необходимо для армии. Лабиен в общих чертах договорился об этом с вождями сам, но следить за выполнением договоров поручил своим подчиненным.
Именно хорошие результаты, которые показал Волусен при ловле дезертиров-галлов, и привлекли к нему тогда внимание Лабиена. В числе знатных галлов был один по имени Коммий, которого Цезарь особо выделял среди других не только за его большие дарования, но и потому, что этот вождь был родом из части Галлии около Булони, откуда Цезарь в благоприятное время собирался отправиться на завоевание Британии. Коммий был низкого роста и всегда полон сил и замыслов. Обычно его видели положившим руку на плечо очередного собеседника и убеждающим его в чем-то с большой долей галльского огня в словах. Коммию очень доверяли могущественные вожди из каждой крупной партии, и его влияние чувствовалось как в Галлии, так и в Британии. Цезарь сделал своего нового друга королем его племени: Цезарю было удобно назначать королей везде, где он мог это сделать, потому что впоследствии они зависели от него. В остальных племенах он никогда не мог полностью полагаться на поддержку партии своих сторонников.
Итак, Коммий стал теперь королем, и самомнение его было огромным. Он посчитал нужным лично поехать к Лабиену и пожаловаться на то, что делал Волусен. Лабиен оказался в трудном положении. Он не любил Коммия, и наивное тщеславие вождя его не забавляло. Однако он знал, что Коммий в большой милости у Цезаря и что весной армия, вероятно, встанет лагерем у Булони. Возможно, Волусен выполнял приказы слишком старательно, но Лабиен сам был старательным исполнителем и очень любил это качество в других. Лабиен, уступая Коммию, отстранил молодого офицера от командования, но потом в знак одобрения назначил его в свой собственный штаб.
Такая политика не понравилась ни одной из сторон. Коммий, жалоба которого формально была удовлетворена, вместо благодарности почувствовал себя оскорбленным. Волусен же был рассержен из-за перемены, которая заставила его вступить в невыгодное состязание с молодыми людьми, чьи манеры были красивее.
Такое положение сохранялось в течение всего начала 55 года, пока Цезарь из-за новых неприятностей в Галлии не мог начать собирать все свои силы для похода в Британию. На этот раз причиной неприятностей были германцы, два племени которых переправились через Рейн в начале весны. Самое воинственное из германских племен, которое называется свевы, так замучило набегами своих соседей, что те решили попытать счастья в Галлии. Сразу же к ним явились послы от нескольких галльских племен с предложением участвовать в изгнании римлян и получить в награду часть земель, которые германцы освободят. Подобная перемена поведения характерна для галлов: в пылу чувств они забыли о тирании Ариовиста, на которую за три года до этого жаловались со слезами на глазах.
В коротком военном походе Цезарь обрушился на эти германские племена как молния и разгромил их. Но и после этого он не осмеливался полностью отвернуться от Галлии: большой конный отряд германцев спасся, уйдя за Рейн, и теперь оттуда бросал Цезарю вызов, утверждая, что эта река – граница, которую его честолюбие не перейдет. Так оно и было на самом деле: Цезарь не имел никакой охоты далеко заходить без дорог в леса и болота к полчищам дикарей, земли которых кончаются где-то на неизвестном севере, а на востоке тянутся до устья Дуная. Тем не менее он понимал, что, пока они могут свободно переправляться через Рейн, а он нет, Галлия не будет спокойна. Поэтому он решил атаковать этих насмешников, переправившись на тот берег не в лодках, а по мосту, чтобы привести их в ужас.
Еще никто до этого не перекрывал Рейн мостом. Это река глубокая и к тому же очень быстрая. Во многих местах пловец даже у края воды не может противостоять потоку. Строители Цезаря придумали новую конструкцию эстакады – на столбах, поставленных наклонно против течения. Эти столбы-опоры были такими, что сила течения сама прижимала их друг к другу. На них клались доски, а поверх досок – жерди и плетенки из ветвей. Наши люди были настолько опытными в таких работах, что уже через два дня после того, как начали собирать дерево для моста, он был готов. Армия еще раз легко совершила невозможное и радовалась своей великой силе.
Волусен участвовал в этих событиях и привлек к себе, возможно, даже больше внимания, чем рассчитывал. Лабиен, конечно, наблюдал за ним, но одобрения одного из заместителей Цезаря было слишком мало для честолюбивого офицера. Волусен хотел, чтобы ему вернули должность начальника конницы, где была возможность участвовать в интересных рискованных делах и отличиться. В свите Лабиена он всегда чувствовал себя неспокойно и пребывал в довольно мрачном настроении. И вот в Булони ему наконец повезло.
Когда Цезарь смог уделить внимание Британии, лето уже быстро шло к концу. Задержка только усилила нетерпение Цезаря. Кроме того, план обсуждался уже целых два года, и, если бы он не начал действовать в ближайшее время, это выглядело бы смешно. На него надеялся Рим и смотрела Галлия. Самым разумным было отправиться за Ла-Манш примерно на месяц, исследовать ближайшую часть острова, может быть, выиграть один бой и, по возможности, перезимовать там. В любом случае основные усилия Цезарь собирался предпринять на следующий год. Для этого необходимо было в этом году как можно больше узнать о противнике.
Рассудив так, Цезарь разбил лагерь в Булони. Несмотря на поездку в Британию Публия Красса в прошлом году и на расспросы о ней, проведенные среди торговцев, Цезарь мало знал о жителях и географии этого острова. Но с другой стороны, когда в Британии услышали о его планах, несколько британских вождей направили к нему посольства. Их посланцы не говорили правды и все без исключения старались убедить Цезаря, что их господин – очень важная особа. Однако было видно, что правители острова слабы и их ряды расколоты. Цезарь решил послать в Британию галла, который имел бы там влияние.
Для этой цели подходящим человеком был бы Дивициак с его друидскими связями, поскольку друиды имеют в Британии большую власть. Но как раз в это время он умер. Я так никогда и не узнал, как именно это произошло: галлы легко возбуждаются и распространяют самые невероятные слухи, поэтому человек, который не знает их хорошо, не может отделить вымысел от правды. Как бы то ни было, Дивициак умер. Это увеличило власть его брата Думнорикса, хотя главные должностные лица эдуев были тогда верны Цезарю. Тем временем место Дивициака на советах Цезаря занял Коммий, которого Цезарь сделал королем племени атребатов.
Коммий отправился послом от Цезаря в Британию – и пребывал от этого в восторге. У него был такой же сангвинический темперамент, как у самого Цезаря, и он был прирожденным политиком. В качестве сопровождения он взял с собой тридцать конников в полном роскошном снаряжении – застежки, плащи, длинные мечи, богато украшенные щиты и шлемы с гребнями в виде кабанов. Цезарь дал Коммию небольшой корабль с моряками-галлами.
На нем Коммий весело отправился в путь, поскольку был убежден, что вожди Кента (это та область Британии, которая ближе всего к Галлии) охотно покорятся. Цезарь простился с ним на берегу, а Волусен во время прощания плюнул вслед Коммию в океан и пробормотал:
– Надеюсь, что кентские вожди нападут и сорвут с вас все эти расписные наряды. Я бы не стал верить новостям от лгуна-галла. Если бы я хотел узнать, где и как высадиться на тот берег, я бы отправился сам и выяснил это.
Он не дал себе труда приглушить свой голос, чтобы эти слова не были слышны, и заслужил от Цезаря замечание, которое заставило бы присмиреть большинство людей, но не Волусена. Он выслушал Цезаря спокойно, но при этом всеми возможными способами показывал, что не изменит свое мнение.
Шло время, а новостей от Коммия все не было, и Цезарь терял терпение. Кентские вожди вовсе не хотели, чтобы Цезарь появился в их стране, и, вероятно, присылали послов для того, чтобы удержать его от похода. То ли по этой причине, то ли из-за переменчивого, как у галлов, нрава они окружили Коммия и его свиту и бросили их в тюрьму.
Цезарь не был расположен ждать дальше, поскольку подходящее для войны время года уже заканчивалось. Когда новости от Коммия так и не поступили, он послал за Волусеном и сказал:
– Я хочу узнать, где и как высадиться на тот берег. Вот теперь отправляйся и выясни это.
Волусен ничуть не был захвачен этими словами врасплох – не такой это был человек.
– Пусть мне дадут галеру, – заявил он. – Весла намного надежней, чем ветер. А кому нужно, чтобы мне отрезала путь назад целая стая кораблей, которую они пошлют в погоню?
Цезарь согласился с этим.
– Ты не должен сходить на берег, – предупредил он Волусена, – это разведка, а не набег. Если ты не можешь видеть берег с галеры на милю или две в глубь страны, значит, это место не подходит.
Волусен кивнул:
– Необходим открытый берег, над которым не господствуют скалы. А за ним в глубь страны плоская равнина без болот и густого леса, над которой не господствуют холмы. Если мы сойдем на берег, нам понадобится надежный лагерь, чтобы охранять наши корабли.
Цезарь посмотрел на него, немного приподняв брови, что было у него признаком интереса, но сказал лишь только:
– Когда ты отплываешь?
– Погода подходящая. Когда будет готова галера? – ответил Волусен.
Этот разговор пересказал мне сам Волусен, и, вероятнее всего, он ничего не упустил в своем рассказе. Как бы то ни было, галера уже была наготове и отправилась в путь тем же вечером с таким расчетом, чтобы достичь британского берега на рассвете. Волусен плавал три дня и новости, которые он привез, оказались интересными. Напротив нас, как мы видели, были меловые скалы. Они тянулись на много миль вдоль берега в обе стороны, только где-то были низкими, а где-то повыше. Правда, их прорезали маленькие заливы, но это были всего лишь складки каменной гряды – узкие долины, над которыми господствовали либо горы, либо сильно пересеченная, неудобная для нашей галльской конницы возвышенность чуть дальше от берега.
Все это Волусен увидел, когда с риском для себя заплывал в устья этих узких заливов, надеясь лишь на то, что гребцы сумеют удержаться на безопасном расстоянии и этим уберегут его от неприятных неожиданностей. Его, конечно, заметили с берега, и он мельком разглядел группы местных жителей, собравшихся, несомненно, для того, чтобы схватить его, если он высадится на берег. Однако никто не выплыл в лодках, чтобы отрезать ему путь назад. Проплыв на запад вдоль берега Ла-Манша, Волусен обнаружил большой и просторный залив, который делили на части острова и топкие, как болото, мели и над которым господствовали покрытые лесом плоскогорья. Посчитав, что это не лучше, чем меловые утесы, он повернул обратно к устью реки Темзы и снова проплыл мимо утесов, чтобы посмотреть, где они кончаются. И был вознагражден за труды, увидев по меньшей мере семь миль гладкого берега, покрытого галькой, за которым была открытая местность. Он проверил, можно ли встать там на якорь, заметил, что недалеко от этого места была большая песчаная мель, которую нужно было обходить, а также измерил величину приливов и отливов. Кроме того, Волусен отметил то, о чем должны были знать наши моряки-галлы, а именно: в Ла-Манше есть приливное течение, которое движется по этому проливу на юго-запад при отливе, а потом – в обратном направлении во время прилива. Это движение воды было очень важно для нашего флота. Однако, как я уже сказал, мы не знали о нем ничего: большинство наших моряков были из провинции, а те, кто был родом из этих мест, любые сведения давали нам неохотно. К тому же их не спрашивали о том, про что ни у кого не было причины спросить.
Когда август близился к концу, мы наконец отплыли. Восемьдесят парусных кораблей несли на себе наших легионеров. Лучники, пращники и камнеметные машины находились на галерах, которые были меньше и представляли собой ладьи без верха и с одной скамьей для гребцов. Конница была послана грузиться на корабли за восемь миль от этого места: там стояли восемнадцать парусных судов, которые не смогли присоединиться к нашему флоту из-за встречного ветра. Мы отправлялись в путь без тяжелых вещей и с малым запасом продовольствия, поскольку Цезарь рассчитывал, что первое время армия будет жить за счет местных ресурсов. Он всегда высоко ценил быстроту передвижения.
Мы отчалили уже в темноте, около одиннадцати часов вечера. Цезарь поднял на своей галере сигнальный фонарь, мы поплыли вслед за ним, разбившись на отряды, и каждый из наших начальников поднимал свой знак. На море уже пять часов продолжался отлив, поэтому течение было направлено против нас почти до рассвета. Однако отлив помог нам: он очистил от воды мыс и дал нам возможность оказаться достаточно далеко в море прежде, чем мы повернули на север. Двигались мы с большим шумом: скрип фалов, крики-приказы, треск весел в уключинах. Когда наши солдаты бросали вниз свои щиты и пытались усесться на своих тесных местах, громкий стук и звон разносился далеко над поверхностью воды. Весь гарнизон, оставленный защищать порт, стоял на берегу, и мы громкими веселыми криками прощались со всеми, кто оставался. Те из нас, кто был не слишком сильно зажат соседями в этой тесноте, вглядывались в темноту за бортом. Луна садилась, но была почти полной. Хотя спереди ее загораживало тонкое облако, вода блестела под ее лучами, и более темные предметы были видны на фоне этого блеска. Палуба качалась под нами. Мы уплывали из гавани в открытое море. Маленькие сигнальные фонари двигались вперед, и мы двигались за ними, спрашивая себя, куда мы уплываем, сколько времени пробудем там и кто сложит свои головы на краю мира.
Когда наступило утро, мы тащились по морю уже без всякого порядка. Хотя теперь течение было на нашей стороне, так как ветер изменил направление, парусные суда отстали от нас. Цезарь был на одной из галер, уже стоявших на якоре под британскими утесами, и смотрел вверх – на вражеские отряды, которые наблюдали за нами оттуда и были нам хорошо видны. Мы прождали три или четыре часа; за это время Цезарь созвал своих офицеров на военный совет на борту своей галеры. Когда они все собрались, мы проплыли еще на семь миль дальше – к открытому берегу. Пока мы плыли туда, войска противника двигались по берегу параллельно нам.
Бритты – хорошие бойцы. Большинство из них носит кожаную одежду, хотя вожди одеваются в ткани, как галлы. Выходя на бой, бритты окрашивают свои лица в синий цвет то ли из-за какого-то суеверия, то ли для того, чтобы напугать врагов. Второе им часто удается: в этом виде они напоминают каких-то призраков из мира мертвых. Воин-бритт сражается копьем, которое дополняет щит, иногда длинным галльским мечом и носит при себе нож. Конница у бриттов плохая, поскольку их лошади очень мелкие, просто жалкие коротышки. Возможно, по этой причине вожди бриттов предпочитают сражаться на двуконных колесницах. Нашим солдатам, которые к этому не привыкли, колесницы показались огромными и грозными. Они отличаются прочной конструкцией и движутся с удивительной скоростью даже по труднопроходимой местности. На каждой из них находится возница, который не участвует в сражении, и воин, который очень быстро и ловко прыгает вперед на дышло, чтобы метнуть свое оружие, или соскакивает на землю и сражается пешим. Когда он делает это, возница разворачивает колесницу, отъезжает на край поля боя и стоит там, готовый к быстрому отступлению или преследованию противника. Таким образом, колесницы дают сразу и те преимущества, которые есть у конников, и те, которые есть у пехотинцев, вот только возница очень уязвим.
Таковы были войска, ожидавшие нашей высадки. Их было не так много, но достаточно, чтобы создать нам серьезные неприятности. Нашим транспортным судам хватило глубины, чтобы легко подойти к покатому берегу, но, когда их кили коснулись дна, нам оставалось еще несколько ярдов до берега. Не все наши солдаты могли выстроиться в ряд на носу своего корабля и по одному спрыгнуть в мелкую воду. Корма у наших судов высокая, а они были тяжело нагружены своим полным вооружением и щитами. Спускаясь с узкой части судна (по-морскому шкафута) туда, где вода доходила до подмышек, солдаты становились беспомощной добычей британцев, которые имели большой запас камней, собранных на берегу. Британские колесницы дерзко въезжали на мелководье, и камни со свистом проносились возле нас. Солдаты, стоявшие на шкафутах всех судов, медлили, не решаясь прыгать.
Цезарь приказал галерам выстроиться напротив вражеских флангов и атаковать противника камнями из пращей, стрелами и копьями из тех катапульт, которые мы установили на кормах. Это подействовало. Британцы очистили мелководье и отступили на несколько ярдов. Прежде чем противник снова набрался мужества для атаки, знаменосец десятого легиона позвал за собой товарищей, прыгнул в воду и один пошел вперед против врагов с орлом в руках. Колебаниям тут же настал конец. Солдаты десятого легиона стали прыгать за борт, толкая друг друга, чтобы оказаться в воде раньше соседа. Очень скоро они уже стали собираться на мелководье в маленькие, случайно составлявшиеся группы вокруг начальников: каждый подходил к ближайшему командиру, которого обнаруживал рядом. Они отчаянно сражались на мелководье и на берегу против превосходящих сил бриттов. Цезарь приказал собрать все наши лодки, усадить туда солдат и послал их выручать попавших в трудное положение. Вскоре мы смогли пробиться вверх, на гальку, и построиться в боевой порядок. Мы атаковали, но, поскольку наша конница еще не подошла, не смогли преследовать противника. Мы позволили британцам уйти и довольствовались тем, что отвоевали себе возможность закрепиться на берегу.
На следующий день британцы прислали послов и сдались. Кажется, местные вожди не смогли объединиться, а более сильные короли из глубинных областей Британии еще не боялись, что Цезарь дойдет до их владений. Как бы то ни было, местные правители покорились и отпустили Коммия и его тридцать конников со следами довольно грубого обращения, очень грязных и без некоторых вещей из их вооружения. Увидев освобожденных, Волусен засмеялся и сказал что-то на латыни, но Коммий, который был далеко не глуп, понимал наш язык. Уже следующей ночью Волусен вошел в наше временное жилище шатаясь, и с его руки капала кровь. Он сказал, что Коммий пытался его убить. У Волусена было достаточно врагов среди галлов, а тому, кто на него напал, он сломал шею, поэтому доказать что-либо было невозможно. Сам же Коммий во время нападения был с Цезарем и все отрицал. Небольшая стычка обернулась большой бедой.
Но еще большая беда пришла к нам оттуда, откуда мы не ждали. Наши восемнадцать кораблей с конницей, которые на несколько дней задержались с отплытием, наконец вышли в море. Они переплывали пролив во время шторма, который становился все сильнее. К тому времени, как с этих кораблей стал виден наш лагерь, море так бушевало, что они не могли держать курс. Некоторые из кораблей легли в дрейф, и их отнесло туда, откуда они отплыли. Другие, подгоняемые ветром, помчались вниз по Ла-Маншу, попытаясь встать на якорь, но зачерпнули слишком много воды, чтобы держаться против ветра. В шторм, среди темноты, они снова снялись с якоря и направились в Галлию.
Ко всему прочему шторм произошел во время полнолуния. В эти дни приливы бывают выше нормы, и наши моряки-галлы могли бы сказать нам, что этого следует ждать, но промолчали – это было характерно для них. Многие наши суда лежали на берегу и были залиты водой, а многие другие, стоявшие на якоре, сорвались с них и разбились или потеряли часть оснастки и стали непригодны для плавания.
Наши солдаты и офицеры были в ужасе. Если они собираются зимовать там, где находятся сейчас, им необходимо тяжелое снаряжение. А если возвращаться обратно, то как это сделать без кораблей? Было начало сентября, и оставалось совсем мало времени до осенних штормов. А материалы для починки судов можно найти только в Галлии.
Цезарь тут же деятельно начал устранять повреждения. Теперь, когда я думаю об этом походе, вооружившись более поздним опытом, я понимаю, что Цезарь слишком спешил и поэтому был неосторожен. Подобные ошибки часто встречались у Цезаря и в дальнейшем, потому что он был нетерпелив от природы и склонен верить в лучшее. Он рискнул отправиться в поход в конце лета, с малым запасом продовольствия и почти не зная, что увидит на том берегу. Но, несмотря на то что Цезарь иногда сильно рисковал, он быстро понимал свои ошибки. В том случае, о котором идет речь сейчас, он использовал металл и дерево с наиболее поврежденных кораблей для починки остальных. Тех солдат, которые не были заняты ремонтом, он послал собирать урожай с окружавших нас полей, на которых уже созрел хлеб. В это время местные жители, которые уже прислали нам часть заложников, начали извиняться, что не могут доставить остальных. У Цезаря возникли подозрения, что бритты увидели для себя возможность отрезать нам путь обратно в Галлию и надеялись уничтожить нас.
Так обстояли дела, когда седьмой легион был снова послан на уборку хлеба. К этому времени мы собрали основную часть того урожая, до которого могли легко добраться, и противнику было легко угадать, куда мы направимся теперь. Поэтому, как только солдаты разошлись по полям, сложили оружие в стороне и взялись каждый за свою работу, из соседних лесов на них помчалось множество колесниц. В один миг все пришло в беспорядок. Тот легат Цезаря, который командовал тогда седьмым легионом, не догадался поставить достаточно надежную охрану. Солдаты постарались собраться вместе и стали отбивать атаку – кто с оружием, кто и без него. То, что воины противника были на колесницах, с которыми наши солдаты были почти незнакомы, стало для наших людей дополнительной трудностью.
К счастью, часовые, стоявшие у ворот лагеря, доложили Цезарю, что в том направлении, куда ушел седьмой легион, видно облако пыли. Цезарь не медлил ни секунды. Он подозвал две дежурные когорты, солдаты которых были уже вооружены, и повел их на выручку седьмому, приказав остальным своим воинам следовать за ними. Он появился вовремя. Бритты прекратили бой, и к солдатам седьмого легиона вернулось присутствие духа. Но без конницы Цезарь не мог преследовать противника и отступил обратно в лагерь.
После этого несколько дней подряд стояла дождливая погода, которая в Британии бывает очень часто, и она удерживала наших людей в лагере. Британцы же вновь перешли к открытой войне: развив кипучую деятельность, они собрали огромное число конных и пеших воинов и направили эту армию против нас.
Легионы Цезаря одержали легкую победу, но почти не смогли воспользоваться ее преимуществами, потому что у них не было конницы. Коммий и его тридцать всадников упорно преследовали противника и очень помогли нам, но их было слишком мало, чтобы превратить отступление в бегство. Наша пехота преследовала противника так далеко, как могла, но затем ушла обратно в лагерь.
Цезарь решил вернуться в Галлию. Он не видел большой пользы в том, чтобы оставаться возле берега, но не решался ни разделить свою маленькую армию на части, ни идти вперед без конницы. Он многому научился. Построив больше кораблей, он решил вернуться сюда на следующий год с большей армией. Тем временем приближалось осеннее равноденствие и с ним – время штормов. К большому счастью для нас, наша недавняя победа снова напугала наших врагов, и их послы опять запросили мира. Цезарь потребовал заложников, но даже не стал ждать, пока их пришлют. Приказав, чтобы их переправили в Галлию, он втиснул своих солдат в оставшиеся корабли и поспешил отплыть обратно.