- •I контекст эпохи
- •1. Извечное и навечное
- •2. Цивилизационный переворот XVI-XVIII вв.
- •3. Неофеодальная власть
- •4. Кант и Гуго (о формуле "немецкая теория французской революции")
- •II кант как моралист и моральный диагност
- •1. Уважение к правам, патерналистское сострадание и зависть
- •2. Свобода как выгода сверх выгоды
- •3. Ригоризм и пафос эмансипации
- •III категорический императив и общественный договор
- •1. Императивное истолкование нравственности. Гипотетический и ассерторический императив
- •2. Расчетливый эвдемонизм как "несчастное сознание"
- •3. Рождение категорического императива
- •4. Три формулы "одного-единственного категорического императива"
- •5. Формула универсализации и ее "сильная" версия
- •IV категорический императив и традиция веротерпимости
- •1. "Слабая" версия универсализации максим.
- •2. Пространство свободной совести
- •3. Все, что не запрещено, разрешено
- •V моральная автономия и правовая гарантия
- •1. Признание моральной автономии личности как основной смысл правовой нормы
- •2. "Категорический императив права". Право и принуждение
4. Кант и Гуго (о формуле "немецкая теория французской революции")
В советском кантоведении 30-40-х и даже 50-60-х годов формула "немецкая теория французской революции" употреблялась редко и с пространными оговорками. Серьезный перелом в ее трактовке произошел в 1974 г., в ряде публикаций, подготовленных к 250-летию Канта. Высказывание Маркса впервые стало пониматься здесь как самостоятельная и полноценная смысловая единица, не отсылающая ни к какому другому ("более зрелому") марксистскому тексту.
Вместе с тем еще и сегодня нельзя утверждать, что смысл этой смысловой единицы хорошо понят. В нашем кантоведении, насколько мне известно, никогда не предпринималась попытка проанализировать контекст, в котором появилось выражение "немецкая теория французской революции", т.е. общее содержание статьи Маркса "Философский манифест исторической школы права".
Попытаюсь хотя бы отчасти восполнить этот пробел.
"Философский манифест исторической школы права" — одно из наиболее решительных выступлений "Рейнской газеты" против консервативного социального романтизма.
Сразу надо пояснить, что понятие это не совпадает с понятием романтики как литературно-эстетического движения. "Социальный романтизм" — позднефеодальная реакция на развивающиеся капиталистические отношения, на Французскую революцию и либеральные идеи Просвещения. Это апология средневековой сословной иерархии и корпоративного строя, это возврат к модели феодальных "прав-привилегий", противопоставленных "естественному праву" XVIII в. В Германии после образования Священного союза (1815) социальный романтизм представлен прежде всего официальным пиетизмом, мыслителями национально-монархического направления (вроде Яна) и многочисленными поэтами и литераторами сентиментально-традиционалистского толка. Литературно-эстетический романтизм включается в это движение лишь своим "правым крылом" и лишь в результате консервативно-сервильного перерождения. Суть последнего блестяще (буквально в одной фразе) выразил в свое время М.А.Лифшиц: "Будучи сначала демократической оппозицией против невыносимой опеки просвещенных немецких государей, романтизм продолжал свою карьеру в эпоху Священного союза на службе у Генца и Меттерниха, в качестве позитивного, лишенного всякой внутренней иронии романтизма"21.
В конце 30-х годов ключевые позиции в консервативно-романтическом лагере захватывают представители исторической школы права (Ф. Савиньи, Г. Пухта, Ф. Ю. Шталь и др.). После 1840 г., когда на престол взошел Фридрих-Вильгельм IV, школа получает официальную поддержку и теснит на немецких кафедрах умеренно-охранительную старогегельянскую философию.
Представители исторической школы (это относится прежде всего к Ф. Савиньи) могут считаться родоначальниками этно-юридического направления в правоведении, научная плодотворность которого неоспорима. Но они же закладывают основы одного из самых опасных идеологических движений XIX-XX вв., юридического позитивизма.
В идейной полемике 30-40-х годов историческая школа права заявила о себе как течение "почвенническое", германофильское, ополчившееся на "фривольность" новейшего французского свободомыслия. Суровые традиционалистские нотации скрывали под собой, однако, совершенно прозаическое и безыдеальное философско-историческое настроение, граничившее с правовым нигилизмом. Последнее еще в 1833 г. было проницательно подмечено Г. Гейне.
"Мудрецы исторической школы, — писал он, — во всех земных вещах видят только беспощадный круговорот; в жизни народов, как и в жизни отдельных людей, здесь, как и в органической природе вообще, они усматривают лишь рост, расцвет, увядание и смерть... Они покачивают головой, когда им напоминают о наших боях за свободу, которые, по их мнению, на то лишь и годятся, чтобы вызвать на свет новых тиранов..."22.
В 1838 г. Савиньи публикует юбилейную статью, посвященную Г. Гуго, основателю исторической школы права, и привлекает внимание к его сочинению "Учебник естественного права как философии позитивного права" (1813). В апреле 1842 г. молодой Маркс берется за перо и пишет для "Рейнской газеты" свою рецензию-памфлет, где учебник Гуго и аттестуется как "философский манифест исторической школы права".
Маркс подхватывает и развивает мотив, намеченный Гейне: резонирующий традиционализм — это позднейший официальный фасад исторической школы; ее подлинный дух (выболтанный Гуго) является совсем иным. — Каким же?
"Гуго, — пишет Маркс, — развенчивает все, что свято для справедливого, нравственного, политического человека"23. Это апостол "фривольно-бесстыдной мысли"24. Мы находим у него "фривольность прожигателей жизни, пошлый скептицизм, наглый по отношению к идеям и в высшей степени покорный по отношению ко всему грубо-осязаемому..."25. Гуго "законченный скептик. Скептицизм восемнадцатого века, отрицавший разумность существующего, проявляется у Гуго как скептицизм, отрицающий существование разума..."26. Поэтому он "с безошибочно верным инстинктом усматривает во всем том, что является в институтах разумным и нравственным, нечто сомнительное для разума"27 В итоге "только животная природа представляется его уму чем-то несомненным"28.
Таков первоначальный пафос "позитивно-правовой" концепции. Если прибегнуть к отработанным историко-этическом понятиям, то его надо определить как пафос циничного гедонизма, обнаруживающего себя то в форме беспринципной утилитарной расчетливости, то в форме беспринципного легкомыслия ("фривольности").
Каковы же социальные корни этого пафоса? Маркс не оставляет на этот счет никаких сомнений. Циничный гедонизм, возведенный Гуго в концепцию, — это господствующее позднефеодальное умонастроение, встречающееся прежде всего при дворах (в частности, со Франции "при развратном дворе регента"29). "Это загнивание тогдашнего мира, который наслаждается этим своим загниванием"30.
А какой образ мысли является прямой противоположностью циничного гедонизма? Маркс опять-таки отвечает совершенно определенно. Это общегуманистический граждански-политический пафос, заявивший о себе в 1789 г. во французском Национальном собрании как "чувство собственной силы, присущее новой жизни"31.
От разлагающегося мира он отличает себя нормативно, возвышаясь до идеи общечеловеческих ценностей и законосообразности, усматриваемой разумом.
Вот в этом-то контексте и появляется Марксова оценка философии Канта. Она звучит так: "Если поэтому философию Канта можно по справедливости считать немецкой теорией французской революции, то естественное право Гуго нужно считать немецкой теорией французского ancien regime"32.
Оставим пока в стороне курсивы {злополучные курсивы, если вспомнить историю цитирования и толкования этой фразы Маркса). Всмотримся в смысловую антитетику, которая невидимым курсивом выделяет два ключевых выражения, а именно: "французская революция" и "французский старый режим".
В высказывании Маркса — и в этом суть дела! — концепция Канта, с одной стороны, и концепция Гуго — с другой, ставятся в соответствие с двумя вовсе не немецкими, а эпохальными, общеевропейскими политическими тенденциями.
Первая — это раннебуржуазная оппозиция по отношению к разлагающимся феодальным порядкам, которая находит завершение во Французской революции 1789-1794 гг. Вторая — позднефеодальное стремление приспособиться к факторам, выливающим это разложение, гедонистически обжиться в нем — стремление, эталонным выражением которого можно считать социальное поведение дворянских верхов в пору кризиса абсолютной монархии во Франции.
Замечательная догадка (пока еще догадка) молодого Маркса заключалась в том, что обе эти тенденции претендовали на известную "рационализацию" и пытались поставить себе на службу просветительское мышление.
Для нас привычно думать, что Просвещение — это раннебуржуазное идеологическое образование. Однако Маркс в "Философском манифесте исторической школы права" смотрит на дело иначе. Просвещение трактуется им здесь скорее как антипатриархальный, "антисредневековый" образ мысли, интегральным выражением которого можно считать скептицизм, или критическое здравомыслие в самом широком понимании. Скептицизм либо находит свой логический предел в нормативном истолковании разума — соответственно, в нормативном употреблении понятия "естественный", обращаемого против устаревших институтов и порядков (это и будет буржуазное Просвещение в строгом смысле слова), либо становится "законченным" (циничным) скептицизмом, который ополчается против самой идеи нормативной разумности и согласен считаться только с "фактичным" и "данным", с тем, что продиктовано "авторитетом обстоятельств".
"Гуго приемлет эпоху Просвещения", — говорит Маркс. Но Гуго — это "просветитель ancien regime"33.
Перед нами характеристика, обладающая большим эвристическим потенциалом. Маркс открывает в лице Гуго некоторый идеологический тип, представителей которого в период стабилизации и кризиса абсолютизма можно найти повсеместно (но который, увы, нашими исследователями просветительской философии вообще не замечен). Во Франции конца XVIII в. выразительные примеры "старорежимного" или, если говорить более обобщенно, позднефеодального, просвещения преподносит маркиз де Сад34. То же можно сказать и о известных предреволюционных публицистах Ленге и Мелоне, защищавших неограниченную монархию с позиций цинически последовательного житейского материализма.
Но и прежде —в XVII и даже в конце XVI столетия — мы встречаем концепции, которые должны быть включены в историю Просвещения, но не могут считаться ни буржуазными, ни предбуржуаэными. Таково политическое учение Ж. Бодена, таковы утилитарно-рационалистические двусмысленности Б. Мандевиля, таково сочинение убежденного монархиста Ж.Б. Боссюэ "Политика, извлеченная из Священного писания" (1709), в котором "на каждом шагу встречается оправдание действительности ссылкой на существующий факт и обращение к разумно понятым интересам"35. Сведение "естественного" к "житейски понятному" и даже к "животному" — давняя тенденция феодально-абсолютистской идеологии; Гуго лишь находит для нее предельное выражение. И наоборот, Кант, если следовать логике Марксовых соотнесений, должен рассматриваться как предельный выразитель того нормативно-идеализирующего понимания "разумного" и "естественного", которое мы находим у П. Бейля, Дж. Локка, А. Смита, Б.Франклина, Ж.-Ж. Руссо, Б.Констана, т.е. у просветителей, в наибольшей степени заслуживающих названия раннебуржуазных.
В советской литературе формула "немецкая теория французской революции", как правило, заслонялась другой, более поздней оценкой философии Канта, набросанной Марксом и Энгельсом в третьей главе "Немецкой идеологии", в разделе "Политический либерализм" (1846). Считалось даже, что она представляет собой абстрактное и незрелое предварение этой оценки: выражение "немецкая" предлагали читать как "немецко-филистерская", то бишь соответствующая "бессилию, придавленности и убожеству немецких бюргеров..."36.
Попробуем разобраться в этих суждениях, получивших прочность историко-философского предрассудка.
Психологическая характеристика немецкого бюргерства в сочинениях, вышедших из-под пера основоположников марксизма в 1844-1846 гг., — один из самых блестящих сословно-классовых портретов, когда-либо появлявшихся в социально-критической литературе. Это-
го не скажешь, однако, о скупой, схематически-шаржевой зарисовке, которой они удостоили трансцендентальную этику: "Кант успокоился на одной лишь доброй воле, даже если она остается совершенно безрезультатной"37.
Справедлив ли этот приговор, смыкающий кантовскую философию с мечтательным филистерством? Кет, и в вышей степени показательно, что советское кантоведение так и не нашло для него убедительных текстологических подтверждении38.
Кантовская высокая оценка всякого — в том числе и нереализованного — доброго намерения не имела ничего общего с успокоенностью и прекраснодушным упованием, характерными для немецкого политического либерализма 30-40 годов XIX в. Много раз, в новых и новых выражениях, Кант разъяснял, что доброе намерение, которое не содержит полной готовности к действию и остается всего лишь благим пожеланием, должно оцениваться как нравственно сомнительная установка.
Но разве не верно, что создатель трансцендентально-практической философии "перенес осуществление доброй воли, гармонию между ней и потребностями и влечениями индивидоь в потусторонний мир"39? Верно, однако представление это принадлежит этикотеологии, образующей достаточно искусственную надстройку над основным этическим зданием40. Оно не отменяет общего стоико-ригористического пафоса кантовской концепции, с самого начала предполагавшей, что человек обязан поступать нравственно даже без надежды на непременный (безразлично, земной или загробный) вселенский успех добра.
У Канта немало суждений, которые могут быть редуцированы к филистерски-бюргерским умонастроениям. Таковы, например, педантические выкладки его "моральных катехизисов", его комически уставное понимание супружеских обязанностей, его верноподданнический буквализм в трактовке заповеди "нет власти, кроме как от Бога". И все-таки это примеси, отличающиеся от основного смыслового состава кантовской этики. Последний выработался в реторте переломной общеевропейской эпохи, а не в прусской чиновно-мещанской пробирке. Формула "немецкая теория французской революции" предполагает именно такую пространственно-временную размерность. Слово "немецкая" в ней в общем-то не подразумевает ничего иного, кроме концептуальной последовательности, отличавшей немецкие философские умы, или, как выразится Ф. Энгельс в 1886 г. — ничего, кроме «великого интереса к теории», который "составлял славу Германии в пору глубочайшего политического ее унижения"41.
Нет никакой необходимости подставлять оценки, найденные Марксом и Энгельсом в 1846 г., в формулу, принадлежащую 1842 г. В контексте статьи "Манифест исторической школы права" они обретают грубо маркировочный, более того — вульгарно-социологический характер. И происходит это потому, что, как ни парадоксально, смысловое поле данной, еще очень ранней, работы Маркса шире и богаче тех вопросов, которые обсуждаются в разделе "Политический либерализм" третьей главы "Немецкой идеологии".
"Манифест исторической школы права" — первое прикосновение Маркса к масштабной проблематике генезиса капитализма в Западной Европе. Конкретное освещение она получит лишь в 50-60-х годах (в "Очерках критики политической экономии" и первом томе "Капитала"), хотя к трактовке раннебуржуазного морально-политического идеализма — и к пониманию Канта как его выразительнейшей персонификации — Маркс здесь уже не вернется.
Формула "немецкая теория французской революции" нацеливает на весьма своеобразный способ интерпретации трансцендентально-практического учения. Речь идет вовсе не о том, какие отзвуки зарейнские лозунги и декларации вызвали в уме стареющего кёнигсбергского профессора (основные этические идеи Канта сформировались еще до революции, и это не было секретом для молодого Маркса). Формула ориентирует на понимание кантовской моральной философии как живого компонента в потоке общеевропейских духовных предварений французских революционных идей. При этом во внимание должны быть приняты не только моральные и политике-юридические трактаты XVI-XVIII вв. Тексты Канта необходимо соотнести с основными конфликтами нравственного сознания, отливавшими эпоху, в которую еще весьма и весьма некапиталистический буржуа столкнулся на исторической арене с уже совсем несредневековым феодалом.
