Основная часть

Во введении обоснована актуальность, научная новизна темы, определены объект, предмет исследования, цели и задачи, хронологические рамки, показаны практическая и теоретическая значимость, обозначены теоретико-методологические основы исследования, представлена источниковедческая база, степень изученности проблемы и данные по апробации результатов исследования.

Первый раздел диссертации «Западный Тюркский каганат. История изучения культуры населения Жетысу в I тысячелетии нашей эры» посвящен исследованию проблемы, формирования истоков материальной и духовной культуры тюрков, на территории Жетысу. С целью выявления истоков культуры тюркских племен, населявших земли, в районах первоначальной локализации Западного Тюркского каганата, в 90-е годы XX столетия, был проведен повторный сравнительно-сопоставительный анализ комплекса источников по истории племен, в хронологический период, предшествующий времени создания Западного Тюркского каганата [38, c. 6, 23-28, 74-77].

Повторный, сравнительный анализ материалов памятников племен, населявших земли Жетысу, позволил выявить характерные черты развития культуры, в начальный период этногенеза тюркских племен. Установлено, что генезис культуры тюркских племен, составивших этническое ядро Западного Тюркского каганата, хронологически, датируется с первых веков, первого тысячелетия нашей эры.

Широкий спектр исторических источников, материалы памятников материальной и духовной культуры, различные типы мемориальных конструкций, состав артефактов памятников, позволяют их использование для исследования вопросов реконструкции идеологического комплекса. Иллюстрацией картины миропонимания тюрков является миф, в символической форме, нашедший отражение на диадеме шаманки, захоронение которой было открыто, неподалеку от Алматы, в местности Каргалы/Воронье [41, с. 23-31]. В культовом искусстве кочевого населения Евразии этого же периода, рубежа первого тысячелетия до нашей эры и первого тысячелетия нашей эры, персонажи, изображенные на культовых предметах из Каргалы, имеют близкое сходство с изображениями фантастических существ, отображенных на диадеме и гривне жрицы, захоронение которой открыто и изучено, в кургане 10 Кобяковского могильника, на окраине г. Ростов-на-Дону [42; 37].

Мифологические сюжеты, нашедшие отражение, на предметах культового назначения, дублируются циклом эпико-генеалогических преданий о происхождении усуней и тюрков, сохранившихся в письменных источниках. В легенде усуней присутствует “небесный дух” или само “небо”, в лице птицы-вороны и волк. В тюркской легенде волчица спасает мальчика, а среди тамг племени ашина присутствует тамга - ворон [43, с. 123].

Откликом описываемых сюжетов, является и тамга жагалмай, изображенная, в виде птицы, у киргизского племени борю, ветви адигине (борю-бори означает волк), именующаяся борю тамгасы [44, с. 31]. Аналогичной формы тамги, изображались на монетах первых тюркских каганов [45, с. 64-65]. Тамги в виде птицы, являлись княжескими тамгами у хакасов и по мнению исследователей, они имеет тотемное происхождение, так как священная птица, спасла предков хакасов и дала роду имя беркута. Орлиной тамгой клеймили лошадей [46, с. 100] Традиция клеймения лошадей, тамгами в форме птиц, длительное время сохранялась в этнографической среде кыргызов [25, с. 111].

Анализируя мифы о происхождении тюрков, Д. Синор пишет, что «предки Западной тюркской королевской семьи имели «волчицу» как имя собственное» [47, с. 234]. Непосредственно с образом волка-предка, связаны представления о родовой пещере и вера в ее существовании, была проведена самими тюрками. Согласно Чжоу–Шу, «каган тюрков каждый год ведет благородных людей к родовой пещере, чтобы предложить жертву и это утверждение повторяется во многих текстах. О проведении ежегодной церемонии жертвоприношения, упоминается и в хронике Суй-Шу, где сообщается, что «каждый год западные тюрки посылают высокого сановника (или нескольких сановников) предложить жертву в родовой пещере» [47, с. 234].

Свидетельства и факты использования, в символике атрибутов тюркских каганов, знамен, с изображениями золотой волчьей головы, что телохранители кагана назывались волками и реальное бытование ритуала, призыва духа «первопредка», способом завывания по-волчьи, дополняют информацию об идеальных представлениях тюрков и подтверждают их бытование в этнографической среде номадов [48, с. 126; 49, p. 187].

Взаимную связь образов родовых тотемов, олицетворяющих землю и высокое синее небо, отражают исторические сюжеты, в которых волчица и ворон спасают легендарного первопредка тюрков [50, с. 5]. В монументальном искусстве, птиц изображали на одежде правящей элиты, атрибутах служителей культа. Вероятно, птицы на головном уборе памятника Куль-тегину в Монголии, короне Бильге кагана, являются отражением древнего мифологического сюжета, с символическим присутствием в нем “небесного духа”, служившего в качестве оберега [51, c. 25].

Стиль изображения сосуда, в обеих руках центрального персонажа кобяковской гривны, совместно с его позой, показанной сидя, по-восточному, скрестив ноги, идентичны со стилем исполнения каменных статуй тюрков, среди монументов святилищ Жайсан и Мерке [29].

Существование единых мировоззренческих эталонов, в кочевой среде эпохи, документируется этнографическими данными. Письменные источники свидетельствуют о том, что усуни поклонялись идолам, а «юэчжийский князь Сюту совершал подношения перед образом сарматской богини Си-ван-му, вырезанной из черного камня [52, с. 49]. Описанный выше ритуал, «жертвоприношения Небу перед изображением Золотого человека» совершали и другие представители племен [53, с. 28].

Сарматские святилища, открытые и изученные на территории Западного Казахстана, характеризующиеся курганными конструкциями, с каменными статуями, позволяют проследить истоки генезиса, описываемого типа культовых и мемориальных памятников в пространстве казахской степи [54, с. 144-145]. Культурная взаимосвязь между мировоззренческими ценностями, сарматского и тюркского кочевых миров, нашла отражение в топографии, планиметрии, конструктивных особенностях культовых сооружений, составляющих элементах ритуальных построек и сходстве стиля памятников монументального искусства [29, с. 40, 101-102, 113].

Исторические данные свидетельствуют, что в основе культурного комплекса тюркских кочевников, на территории различных ареалов Центральной Азии, находился набор признаков, характеризующий культуру коренного населения, населявшего земли на территории, того или иного конкретного ареала.

Длительное время, анализ скульптур средневековых кочевников, на территории казахских степей, проводился по музейным коллекциям, без опоры на данные о ритуальных сооружениях, на которых они устанавливались. В 90-е годы XX века, появляется информация о конструкциях, на которых были установлены статуи [55, c. 137-161; 56, с. 78-87]. О статуях, получивших распространение на территории Улытау, в Центральном Казахстане, установленных на курганах и куполообразных сооружениях – дынах, писал А. Х. Маргулан [31, с. 41].

Исторические причины основных различий, которые стали очевидны при сравнении типов статуй, получивших распространение на территории Алтая, Тувы, средневекового Казахстана и Восточной Европы, были изложены в работе Я.А. Шера [57]. Исследователь высказал мысль, что иконографический стиль, в котором изготовлены статуарные образцы, памятников тюркского монументального искусства, взаимосвязаны с мировоззрением номадов и в основе различий, двух типов каменных изваяний, находятся различные культы, нашедшие отражение в статуях тюркских кочевников Центральной Азии [57, с. 70].

В контексте, обозначенной выше проблемы, об исходном ареале тюркского культуро и этногенеза, звучат сведения древних китайских письменных источников, свидетельствующие, о том что “каган Истеми, имевший свои кочевья в долине р. Или, помог своему брату Тоуманю (Бумынь) в организации Первого тюркского каганата” [58, с. 82]. О кровном родстве первых тюркских каганов Бумыня и Истеми упоминает и Л. Н. Гумилев [59, с. 26]. Источники сообщают также, что в 552 году «Тoумaнь (Бумынь) принял наименование Или-Хан (прим. 4. Или-хан зн. хан с реки Или) … супругу свою назвал Хатунь [60, с. 228]. Данные о том, что «Дом Тукюе почти при начале своем разделился на два: восточный и западный» [60, с. 227], стали основанием для выводов В.В. Бартольда, сделавшего замечания о структуре тюркского государства. По мнению ориенталиста, «империя турков (тюрков) в VI в, была основана двумя братьями и потому, фактически с самого начала своего существования, разделялась на два независимых государства» [61, c. 356].

Достоверными и заслуживающими внимания, являются сведения о политической и экономической жизни тюркского государства, в период правления кагана Истеми, его сыновей Тарду и Турксанфе, внуке Тон Ябгу кагане и других потомков [62, с. 75-79].

Результаты анализа комплекса источников, позволяют документировать выдвинутый в диссертации тезис, что на землях Западного Тюркского каганата, в пределах бассейна трех рек Или, Шу и Таласа, развитие и формирование культуры тюркских племен, эпохи раннего средневековья, было непосредственно связано с генезисом культуры усуней и юечжи.

Все данные исторических источников свидетельствуют, о локализации земель Западного Тюркского каганата на территории Туркестана, основную часть которой, занимали казахские степи и северные территории Кыргызстана. Тюркские племена, составившие этнический костяк народа он ок будун/народа десяти стрел и описанные, в письменных источниках, как конфедерация пяти племен дулу, населявших земли от реки Или до Шу и пяти племен нушеби, владения которых простирались на пространстве от реки Шу до Сыр-Дарьи, по реконструкции предложенной Ю.А. Зуевым, исконно населяли земли в указанных районах Жетысу и Южного Казахстана [63, с. 60-61].

Согласно сведениям древних китайских, сирийских и европейских источников, сообщения которых «конкретно ориентированы на область, расположенную к востоку от Сырдарьи, ставшую впоследствии территорией правого крыла Западно-тюркского каганата …, в период до создания каганата этнический костяк последнего, стали соcтавлять тюркские племена местного происхождения; и ни один из западных тюркских этнонимов VI-VII столетий, не встречается за его пределами». Не менее важным является и другой вывод ученого, о том, что «в 699 г. племена, прежде составлявшие правое крыло, явились этнополитической основой Тюргешского каганата» [63, с. 60-61]. А самым сильным племенем правого крыла, названо тюркское племя кермихионов [63, c. 32].

В сведениях византийских историков, хронологическая проекция которых, непосредственно, проливает свет на события, периода выхода Западного Тюркского каганата, на международную политическую арену, этноним кермихион синонимичен наименованию народа массагет. Согласно сообщениям Менандра, тюрки «назывались в древности саками», а Феофан Византиец утверждает, что народы, живущие на восток от Танаида в древности, носили имя массагетов», персы же на своем языке называли их «кермихионами» [3, с. 74].

Одним из важных фактов, извлеченных из множества документов эпохи Западного Тюркского каганата, является упоминание о том, что послы из западных и азиатских стран «ездили не в Монголию…», а приезжали к кагану Истеми, в центр его земель, расположенных на территории каганата. По замечанию исследователей «ставка Дизибула (Истеми) и его сына Тарду хана находилась у Золотой горы – Экдаг, которую следует искать не у Алтайских гор» [3, c.76].

Примечательным является факт, прибытия первого посольства в город Тараз и прием, который был оказан послам, каганом Истеми. Представляют интерес и сведения, о четвертом посольстве 576 г, также в г. Тараз, возглавляемом меченосцем Валентином, которого встретил сын кагана Истеми, Турксанф [64, с. 421-422].

В целом, очевидно, что отсутствие, в источниках информации, о завоевательных походах и культурных контактах, восточных тюркских племен с Персией, Византией и безрезультатные поиски памятников, на территории казахских степей, признаки которых, полностью бы соответствовали, ставшим традиционными, представлениям, о культуре тюрков VI-VIII вв, получивших распространение на территории восточного ареала Центральной Азии, представляют собой две стороны одной и той же проблемы.

Второй раздел «Генезис традиционного мировоззрения тюркских номадов по материалам культовых сооружений святилища Мерке» посвящен аналитическому изучению проблемы, генезиса материальной и духовной культуры, западных тюркских племен, нашедших отражение в комплексе источников, основу которых составляют, культовые сооружения святилища Мерке.

Комплексные исследования, культовых памятников тюркского святилища Мерке, начатые в середине 80-х годов XX столетия, имеют свое продолжение и в наши дни. Процесс исследований, способствовал изучению культурного наследия тюркских племен, сосредоточенных в описываемом микрорайоне, по нескольким направлениям. Картографирование памятников, топографические наблюдения, таксономический анализ типов сооружений и разновидностей объектов наследия, позволили объединить их в информативные блоки, способствующие решению нескольких научных задач.

Основная часть ритуальных конструкций представлена конструкциями в форме каменных насыпей, диаметром от 4 м - 5 м до 16 м, высотой от 0,5 м до 1,3 м. В центре курганов или с восточной стороны установлены каменные статуи. За основу типологической характеристики памятников с каменными изваяниями, взяты параметры типов и форм конструкций, количество статуй установленных на них и местоположение скульптуры на сооружении.

Данные о количественном составе ритуальных сооружений с изваяниями, на карте памятников святилища выглядят следующим образом: всего выявлено 76 каменных изваяний, установленных на 51 курганах. На памятнике Сулусай 7, установлено четыре статуи [35, c. 41]. По три статуи зафиксировано на шести памятниках, двенадцать курганов содержат по два изваяния и на 30 конструкциях установлено по одному изваянию.

Особенностью культовых сооружений святилища Мерке, является женский статуарный образ, представленный среди скульптур в равном количестве, наряду с мужскими скульптурами [65, c. 75-91]. На курганах с несколькими изваяниями, одна из фигур была непременно мужской, а остальные скульптуры, одна, две, три, изображали женщин. На памятниках Сандык 3, Суюндык 1 и 2, Улысай 2 выявлены конструкции, на которых установлены по две женских статуи.

Совместное расположение, различных по типу, культовых памятников монументального искусства, позволяет охарактеризовать место их максимального сосредоточения, в качестве культового центра, предназначенного для проведения церемоний общественных ритуалов различного содержания и назначения.

Объединяющим, все статуарные образцы, символом, который изображался в руках, как мужских, так и женских фигур является сосуд, изображенный в руках скульптур святилища Мерке. В процессе изучения установлено, что в случаях установки на курганных конструкциях статуй, превышающих числом один или два, одинаковые по форме сосуды, изображались в руке одной, двух или трех скульптур одновременно. В целом, изобразительные приемы и принципы ваяния, в соответствии с которыми изготовлены скульптуры святилища, подчинены единым требованиям традиционного культового искусства

Все статуи портретны. Также как, на изваяниях Центрального Казахстана, Волжско-Донского региона, Монголии, в Мерке, мастера отображали лики конкретных людей, разного возраста и различного социального положения. Искусством ваяния передавались индивидуальные черты лица, средствами изображения «этнографических особенностей костюмов» или наоборот, отсутствием таковых, подчеркивалось социальное положение человека, в честь которого высекалась и воздвигалась статуя [66 с. 75; 31, с. 44-45; 67, с. 61].

Первые известия о памятниках, имеющих сходство с культовыми, курганными конструкциями, известны по описаниям Шокана Уалиханова, описавшего, что между истоками рек Аксу и Баскан, находятся строения, близкие по архитектуре мавзолею Козы Корпеш и Баян Сулу, «внутри которых стоит истукан» [68, с. 190-197]. По свидетельству А. Левшина, в описываемом мемориале, изваяния находились «в остроконечном здании, весьма тщательно построенном из гладких плит» [69, с. 107].

Типы конструкции, представляющие собой крытое сооружение, с каменными статуями, стоящими в центре или перед «домом», широко известны по материалам из Сары Арки. Сооружения - «дын» или «үйтас», напоминающие куполообразные юрты, сопровождались женскими и мужскими изваяниями, с сосудами, в обеих руках [31, с. 41].

На территории Прииртышья, курганы с изваяниями, были изучены и опубликованы Ф. Х. Арслановой [32, с. 231]. Внутри насыпей находились каменные изваяния, на культовых сооружениях памятников Аблай и Мыржик, в Центральном Казахстане [70; 71].

Намного раньше, чем в Казахстане, российские ученые, опубликовали данные, по так называемым, половецким святилищам [66; 72; 73; 74, с. 98]. Вопросы сходства и различия, между статуарными образцами казахстанского, центрально-азиатского типов и теми, которые получили распространение на территории южнорусских и украинских степей, были рассмотрены в труде исследователя С.Г. Федорова-Давыдова, высказавшего мысль, что описанные различия «... зародились еще в Семиречье» [72, с. 191].

Для обозначения нового типа культовых сооружений со статуями, которые находились в насыпях курганов, С.А. Плетнева, ввела в научный оборот термин “скрытые святилища”, в которых “статуи… опускались стоя в глубокие ямы” [75, с. 57]. Этот тип памятников, по ее мнению, якобы “свидетельствовал о неуверенности половцев в своих силах и своем будущем в восточноевропейских степях” [76, с.174].

На основании серии новых комплексов, представляющих собой различные типы ритуальных сооружений, с парными и более изваяниями, которые стояли на вершинах курганов, на территориях Дона, Северского Донца и в степной части Азовского моря, одним из авторов высказана мысль, о связи разнотипных сооружений, с социальным ранжированием половецкого общества [73, с. 208-209].

В 90-е годы XX в и начале 2000-х годов, база данных о разновидностях типов, храмов тюркских племен, населявших Донские степи, была пополнена информацией о новых памятниках со статуарными образцами. По мнению исследователей, факторы высокой концентрации культовых памятников, на территории конкретного участка степи, совместно с различными типами курганных сооружений, с мужскими и женскими скульптурами, действительно отражают содержание культурных особенностей тюркских племен, в разные периоды истории, заселивших пространства южных степей Восточной Европы [77, с. 18].

А.С. Гераськова отметила, что в основе типологических различий разных массивов изваяний, находятся этнические, социальные и хронологические факторы, свидетельствующие о создании их разными тюркскими этносами [74, с. 66]. По мнению автора, разные типы памятников со статуями, были созданы сложным конгломератом тюркских племен, составивших половецкие объединения [74, с. 100].

Анализ изобразительного стиля, основного количества изваяний святилища Мерке, иконографические приемы, использованные для изображения портретов мужских и женских скульптур, позы статуй, набор предметов, показанных на изваяниях, не выявили принципиальных различий. Общей, характерной чертой скульптур, изображающих мужчин и женщин является единый стиль, в котором выполнены их портреты.

Мужские скульптуры, представленные в составе культовых мемориалов святилища Мерке, в количественном отношении, составляют половину из всех статуарных образцов. На семи скульптурах изображены усы в виде черточки, изогнутой концами вниз. Рельефно выделенные, с загнутыми вверх концами усы изображены на изваяниях памятника Тогансай 1 и Сулусай 1. На отдельных изваяниях рельефом показаны, выдающиеся на лице щеки, округлой формы. Бороды, окладистой, овальной формы, свисающие ниже подбородка, изображены на двух статуях. Мужские головные уборы, близкие по форме к тюбетейкам, изображены на двух изваяниях, одно из которых показано с усами.

Характерной особенностью стиля изображения женских изваяний является способ ваяния фигуры более округлой формы, со сглаженными чертами контура головы и лица. На всех женских статуях святилища Мерке показаны головные уборы. В процессе типологического анализа установлено, что формы головных уборов, переданные на каменных статуях, действительно, являются признаками социально-возрастной градации, характерной для этнической культуры традиционного общества кочевых народов степи [31, с. 44]. Головные уборы на женских изваяниях святилища Мерке и головные уборы женских скульптур из мемориала Козы Корпеш - Баян Сулу, сходны с таковыми на женских статуях массива “С”, который выделен в результате анализа тюркских скульптур, с территории междуречья Волги и Дона [74].

Описанные выводы подтверждаются и наблюдениями этнографов, свидетельствующих о существовании взаимозависимости, между социальным положением женщины в обществе, и формой головного убора и что такие типы уборов, как кимешек и чалма, были распространены “главным образом у тюркоязычных народов, женщины которых не закрывали лица” [78, с. 310].

Одним из атрибутов женских скульптур святилища Мерке и сходных с ними статуй, получивших распространение на территории западного ареала, культуры тюркских этносов, являются нагрудные украшения. Нагрудные украшения – гривны, показаны овальной, рельефно выбитой линией, в один или два ряда, на многих женских изваяниях святилища Мерке. Описываемая деталь женского образа, нашедшая отражение в камнерезном искусстве тюрков, обратила на себя внимание исследователей, объяснение которому, по их мнению, может быть связано с культом девы-прародительницы или женского божества, поклонение которому выражено в форме создания таких монументов [72, с. 191; 57, с. 62].

По наблюдению С.А. Плетневой, “гривны были... излюбленным украшением половецких женщин и ...широко использовались во все этапы развития половецкой скульптуры” [66, с. 71]. Согласно описанию средневекового миссионера Ибн–Фадлана, многорядные монисты на шее огузских женщин, символизировали уровень благосостояния хозяина, и каждый ряд соответствовал десяти тысячам дирхемов [4, с. 141]. Гривна являлась обязательным атрибутом катун - соправительницы кагана, портрет которой, на согдийских и чачских монетах VI-VII веков, был изображен рядом с портретом кагана [79, с. 55-70; 45, с. 14].

Внимание исследователей привлекла манера, в которой были изображены груди, на женских статуях. По мнению С. А. Плетневой, “специально выделенные женские черты изваяния, в частности большая, как правило, обнаженная грудь, позволяют предполагать, что статуи имели и обобщенное значение благодетеля и покровителя семьи и рода” [66, с. 74]. Исследователь полагает, что “при изготовлении женских статуй имелись в виду какие-то, вполне определенные женщины, превращенные в покровительниц семьи или рода” [66, с. 74].

Общим, объединяющим признаком, который характерен как для мужских, так и женских изваяний святилища Мерке, является сосуд, который изображен в обеих, сложенных на уровне живота руках.

Анализ символики сосудов, изображенных на различных предметах культового характера, каменных статуях Мерке и Жайсана, указывает на широкое распространение мировоззренческих представлений, связанных с ним. В традиционном прикладном искусстве, изображение сосуда отражает его связь с образом женского персонажа и присутствие этого символа в ритуале могло означать, что он синонимичен по содержанию с «мифологическим сосудом» [53, с. 140].

Описываемый символ, присутствует в обеих руках центрального антропоморфного персонажа, изображенного на гривне, из захоронения сарматской царицы [29]. Сходный, по содержанию, сюжет изображен, на одной из стенок саркофага, из уникального захоронения в Восточном Туркестане, которое датируется 579 г. На сцене зафиксирована церемония, заключения договора, между согдийцем и тюрком [29].

Пониманию содержания символа, способствует и древнекитайская письменная традиция, в которой, зафиксирован термин ритуал, обозначенный в форме сосуда. Этимологическое значение графического изображения термина «ли», переданное в форме сосуда, означало - культовое действие с сосудом. По мнению А.И. Кобзева, «категория «ли», согласно их текстологическому анализу… обозначала обряды, дающие возможность преодолеть политические конфликты и отражающие единство мира, а также храмовые и дворцовые ритуалы и формы поведения сановников по отношению к народу» [80, c. 26].

В ранних арабских источниках, описан тюркский ритуал, принесения клятвы, в форме выпивания воды, который являлся неотъемлемой частью церемонии, заключения договора и присяги: “...когда хотят тюрки взять клятву с какого-либо мужчины, приносят медного идола, держат его, затем готовят деревянную миску, в которую наливают воду, и ставят ее между рук идола. Потом, после клятвы, он выпивает воду” [5, с. 46].

Закрепление ритуала, клятвенного обещания традицией “пить клятву”, в древнерусских источниках обозначалось термином “роту пити”, бывшего в употреблении только у тюркских народов, в форме «а Татарове роту пили по своей вере» [81, p. 108]. Происхождение термина роту пити, сходно с конструкцией тюркского анд/ант ур, в значении выпить клятву/присягать клятве. Употребление термина пить клятву, у кочевников, носит традиционный характер. Впервые описанное Геродотом касательно скифов, оно практиковалось, в последующем, у сюнну и у тюркских народов, на протяжении длительного периода [81, с. 108]. Созначимо содержанию акта принесения клятвы, обозначение термина “аяк” в тюркском языке как сосуда, используемого в процедуре церемонии освящения клятвой [82, с. 27].

В традиционной практике туркмен, принести клятву, также значило «пить присягу» ант и так как принять присягу, у них, означает перенести тяжелое испытание, влекущее за собой серьезные последствия, очень редкий туркмен, отважится на это тяжелое испытание – «выпить присягу», которое равно по значимости понятию – испить чашу до дна. Отмечается, что «действительно, они присягу не принимают, а как бы пьют, с сознанием великой важности этого акта, и с известным душевным страданием и болью, на что указывает обычный порядок при принятии присяги [83, с. 219-220].

В аналогичном значении, термин антыңды іш/выпей свою клятву присутствует в традиционном словаре коренных казахов. По свидетельствам юридических документов, второй половины XIX в – начала XX в, «присяга, как судебный инструмент, занимала очень важное место в казахском судопроизводстве. Она (присяга) была тяжелой ответственностью … и принималась с использованием языческих ритуалов у озер, рек, могил предков» [84, c. 77-79].

Широкое распространение идеологических представлений, связанных со священным сосудом, в тюркской среде, нашло отражение и в символе-тамге, в форме сосуда, на тюргешских монетах семиреченской халач-орды [53, с. 119]. Изображение Священного Сосуда, на монетах, по значению равно, государственному знаку собственности номадов, тамге. Следовательно, сосуд – тамга тюрков, приравненный государственному знаку, мог быть наполнен священной/живой водой/водой жизни и вероятно, являлся символом, одного из главных персонажей тюркского пантеона божеств - Жер-Су/Священной Земли - Воды [85, c. 57].

В контексте содержания сакрального символа, звучит и фраза, написанная арабской вязью, на стенке котла, установленного в центральном зале святыни тюркских народов, в мавзолее г. Туркестан. Надпись на стенке тайказана гласит - сосуд для воды [86, с. 65].

Вероятно, у тюркских племен Западного Тюркского каганата, термин Мын булак/Тысяча источников (Мерке), являющийся обозначением сакрального, культового центра, был ключевым идеологическим понятием, который адекватно соответствовал системе мировоззренческих приоритетов кочевников и содержал информацию, об основных символах тюркского пантеона божеств, главными среди которых было высокое небо Тенгри и подательница жизни Жер-Су, она же Умай ана [85, c. 57].

Реконструкции ритуала жертвоприношения небу, способствуют скопления алтарей, жертвенников с лунками, сосредоточенные на территории самого святилища Мерке, на террасе правого берега речки Тогансай, в районе наивысшей концентрации культовых курганных конструкций с каменными статуями. На двух камнях, с чашевидными углублениями, выбиты краткие рунические надписи, содержание которых соотвествует контексту ритуала поклонения духам обожествленных предков, высшим силам мироздания и обряда жертвоприношения, совершаемого в культовом, сакральном центре святилища Мерке [87, c. 183-184].

В процессе комплексного исследования структурных элементов святилища Мерке, представленных сооружениями с каменными изваяниями, серией алтарей и памятников наскального искусства, расположенных на одном и том же пространстве, удалось установить внутреннюю, топографическую и ландшафтную взаимосвязь, в расположении различных типов памятников в пространстве сакрализованной территории. Ритуальные курганы с изваяниями, алтари, петроглифы, занимают площади в северной части, высокогорных степных жайляу. Погребальные сооружения расположены к юго-западу от места локализации ритуальных конструкций, отделены от них горным хребтом и занимают пространство между двумя хребтами, в долине реки Каракыстак.

Анализ погребального обряда могильника Каракыстак 1, показывает, что наибольшее сходство типы насыпей и погребальных камер, имеют с погребальными конструкциями племен, населявших территорию Жетысу во II – V вв. н.э. [88, с. 21-40; 38, с. 186, табл. 29, 6]. Погребальный инвентарь из курганов могильника Каракыстак 1, в форме однотипных, круглодонных по форме, лепных чашек идентичен с таковыми из усуньских захоронений [88, с. 21-40; 89, с. 79-95; 38, с. 168, табл. 11].

В эпоху средневековья, идентичные по форме типы сосудов, являлись одной из характерных форм посуды, использовавшейся, в тюркской этнокультурной среде, в процессе проведения ритуала. В культовом, камнерезном искусстве, описываемые типы сосудов, часто изображались в руках древнетюркских каменных статуй Алтая, Кыргызстана, Казахстана и в руках у тюрков, показанных в центре картин, на фресках парадных залов средневекового города Пянджикент [13; 35, с. 44; 90, с. 21].

Золотая пластина из кургана 1 могильника Каракыстак 1, с фигурой птицы, изображенной в центре рамки, по особенностям изобразительного стиля, близка образу птицы, которая показана на шапке, изображенной на голове скульптуры Куль тегина [20, с. 152-153, илл. 118]. Описываемый стиль изображения птицы, имеет сходство и с фигурой пернатого, с распростертыми крыльями, изображенного в центре короны Бильге кагана [20, c. 246, илл. 207].

Тема сакрализации земель верховьев реки Мерке, пронизывающая все элементы пространства святилища и присутствующая, во всех, исчерпывающе информативных данных, материалов культовых памятников, послужила основанием для документации тезиса, о генезисе культуры западных тюркских племен, исконно населявших территорию Западного Тюркского каганата.

Третий раздел диссертации «Традиционное мировоззрение тюрков по материалам культовых памятников святилища Жайсан» посвящен комплексному анализу культовых памятников, нашедших отражение в материалах ритуальных сооружений, расположенных на северо-западных склонах хребта Кіндіктас, на территории Шуского района Жамбылской области. Комплекс культовых памятников, компактно расположенный на территории долины Жайсан, включает в себя серии ритуальных конструкций с каменными изваяниями, наскальные рисунки и родовые тамги.

В составе святилища Жайсан открыты различные типы культовых сооружений, представляющие собой ритуальные сооружения со стелами и с каменными изваяниями. Типологические особенности конструкций – оград, выложенных из каменных плит, установленных на ребро и заполненных колотым камнем, позволяют объединить описываемые памятники, в разряд единых по назначению и содержанию, ритуальных комплексов со статуями и стелами.

Мемориальные памятники святилища Жайсан, как и многочисленные памятники Алтая, Тувы, расположены в непосредственной близости от памятников наскального искусства. Такая же закономерность, в расположении мемориальных сооружений, с памятниками наскального искусства, прослежена исследователями и на территории локализации комплексов различных эпох в Кыргызстане [91, с. 92]. Однако сюжеты и темы памятников тюркского наскального искусства также имеют свои отличия. Претерпевают изменения и формы тамг, которые на памятниках Монголии изображены в одном направлении, на скалах Жайсана изображены в зеркальном положении [29, с. 53].

Сходство тюркских комплексов святилища Жайсан, с алтайскими памятниками, наблюдается и в особенностях планиграфии, расположения памятников, на территории конкретной местности [13, с. 17]. Культурные параллели с алтайским наследием тюрков, прослеживаются по основным структурным элементам ритуальных сооружений [7, c. 14-18; 12, с. 55; 13, с. 16, 62, 78].

В тюркском наследии Тувы, представлены такие типы ритуальных сооружений, которые, как и на ритуальных конструкциях святилища Жайсан, представлены оградой с парными разновысокими стелами, сооружением с одной стелой и одним изваянием [12, с. 54].

Вместе с тем, материалы культовых памятников святилища Жайсан, указывают на появление новых черт, в структуре ритуальных сооружений. К числу основных особенностей культовых памятников, надо отнести факт установки на одиночных оградах, наряду с мужской скульптурой, на памятниках Жайсан 2 и Жайсан 16, женской статуи. На многосекционных, ритуальных сооружениях памятников Жайсан 14, 15, 27 совместно установлены мужские и женские изваяния.

В разряд, отличающих, характерных черт ритуальных конструкций, святилища Жайсан, относится и факт отсутствия верениц каменных столбиков, сопровождающих ритуальные постройки Алтая, Тувы, Монголии.

Ряд отличий, выявленных на поминальных оградах святилища Жайсан, по некоторым деталям сходны с теми, которые выявлены на памятниках Внутреннего Тянь-Шаня. Сходство наблюдается в установке стел и статуй, не с восточной стороны, а с западной, северо-западной стороны ритуальных сооружений. На памятниках, с территории Кыргызстана также отсутствуют балбалы. Вместе с тем, на территории Внутреннего Тянь-Шаня, почти не встречаются женские изваяния [92, с. 70-82].

Типологическая близость конструктивных элементов, мемориальных сооружений святилища Жайсан, с ритуальными конструкциями восточных районов Центральной Азии, находит соответствие и в сходстве изобразительной манеры исполнения основного количества каменных изваяний. В иконографии тюркских статуй, установленных на оградах святилища, присутствуют все элементы, характеризующие их в качестве скульптур, изготовленных в традиционном тюркском стиле. Также как и на мемориалах Жайсана, на тюркских памятниках Центральной Азии и Казахстана зафиксированы сооружения, со скульптурами, представляющими обе разновидности статуй [34, с. 30].

Результаты анализа, особенностей стиля изображения портрета и атрибутов, изображенных на статуе, способствовали выявлению ряда элементов, которые позволяют прийти к заключению о существовании регламентации и определенных социальных ограничений, которые соответствовали социальному рангу личности и запечатлены на монументе.

Правомерность высказанного предположения, подтверждается серией каменных статуй, из сложных мемориалов тюркской знати, с территории Монголии, в которых, наряду со скульптурами каганов, представителей различных слоев знати, находились и изображения людей, обслуживающих ритуал [14, c. 100-147]. Наряду с полнофигурными изваяниями, мемориалы знати, содержали большое количество погрудных скульптур, с изображениями только портрета человека [14, c. 103, 122, 126]. На культовых мемориалах тюркской элиты: Онгинском, Культегину, Ельтериш кагану, социальный статус всех участников ритуальной церемонии, нашел отражение в таких критериях, как высота скульптуры, поза изваяния, одежда и набор символов – атрибутов, показанных на статуях [20, с. 70-81, c. 103-107, с. 152-171].

Результаты анализа, статуй предков, на культовом мемориале Жайсан 14, свидетельствует, что памятник воздвигнут, в честь личностей с высоким социальным статусом, который они занимали в структуре тюркского социума. Описываемые выводы документируется серией монетного материала с территории Шашского оазиса. Этнографический облик вождя племени, отображенный на статуе 1, памятника Жайсан 14, почти идентичен повторяющемуся образу тюркского правителя, отображенного на аверсах монет VII-VIII вв [45, c. 29-30, 89].

Аналитическое исследование разновидностей типов монументальной скульптуры, представленных в составе статуарных образцов святилища Жайсан, позволяет отметить, что спектр каменных скульптур, отобразивший уровень социального ранжирования тюркского социума, в достаточной степени представителен. К мемориалам социальной элиты, который создан в пределах сакральной, заповедной территории святилища Жайсан, относится и культово-мемориальный комплекс Жайсан 27.

На культовом комплексе Жайсан 26 открыта разновидность каменной скульптуры, нашедшая отражение в фигуре, изображенной в «трехрогой» тиаре. Картографирование, описанного типа монументальных статуй, указывает на совпадение ареалов распространения женского, и мужского статуарного образа и персонажей в “трехрогих” головных уборах с территорией казахской степи, Прииссыккулья, т.е. в целом, с регионом первоначальной локализации Западного Тюркского каганата.

Среди монет с портретом правителя, изображенного сидящим со скрещенными по-восточному ногами, есть и монеты с парным изображением царя/кагана и царицы/катун, на которых, один из персонажей показан в «трехрогом» головном уборе. Трехрогий убор изображен на голове женского персонажа, который, по мнению специалистов, являлся изображением катун – соправительницы кагана [45, c. 14-15, 29].

Анализ головного убора, получившего наименование “трехрогих”, по количеству характерных выступов на нем, позволяет предположить что “три рога” на головных уборах, могли быть символом дракона. Источники отмечают, что верхняя часть тамги племени ашидэ увенчана тремя стрелами, символизирующими “три или четыре головы мифологического Змея/Дракона”, ассоциируемого с Луной, плодородием и являвшегося символом катунской фракции, в правящей династийной коалиции каганата [53, с. 86].

Изображения мифических персонажей, на навершиях каменных статуй из Карагола, стел с надписями, в мемориалах Культегина и Бильге кагана, показаны в форме извивающихся туловищ дракона, с волчьими головами [20, с. 122-123]. Анфас наверший каменных монументов, высеченных в честь братьев каганов, содержит изображения драконов с волчьими головами. В профиль вид монументов каганов, сходен с формой трех стрел на древке, символа дракона, на тамге тюркского племени ашидэ.

Сходный комплекс идей передан в форме, так называемых «вилообразных» тамг, на реверсах многих монет из Шаша, с портретами правителей, стиль которых сходен со стилем изображения образов тюрков, на каменных статуях. Повторяющиеся символы, в виде тамг, портретов правителей на памятниках культового искусства, нумизматических материалах, усиливают потенциальную информативность анализируемых материалов и позволяют произвести реконструкцию, особенностей принципа политического устройства тюркского государства, в котором важное место отводилось клановому ранжированию, между представителями каганского и катунского родов.

Тюркский каганат функционировал по принципу, по которому престол принадлежал представителю рода ашина, по отцу (родовым тотемом которых являлся волк) и ашидэ/аштакам по матери (род дракона) [53, с. 33].

В традиционной структуре тюркского социума, преимущественные социальные приоритеты, описываемой категории лиц, принадлежали представителям материнского клана. Таковыми могли являться, как лица женского, так и мужского пола, что нашло отражение в иконографии статуй в «трехрогих» головных уборах. В строгой, социальной иерархии тюркского общества, представители Катунской (материнской) фратрии, «местожительство которой находилось на территориях, прилегающих к Таласу, включая правобережье Сырдарьи» [93, c. 156], вероятно, олицетворяли тюркскую землю.

Анализ наследия, нашедший свое выражение в камнерезном искусстве средневековых тюрков, по материалам памятников Жайсана, подтверждаемый данными различного типа источников по этнографии, нумизматике, позволяет подтвердить, что «с первых шагов государственной истории тюркское общество было строго ранжированным. Место и политический вес члена общества определялись его титулом, нередко наследственным, закреплявшим положение его носителя, в системе социальных связей и соподчинений» [93, с, 154].

Исторические перемены, произошедшие в тюркской этнокультурной среде, после крушения, Второго Восточного Тюркского каганата, незамедлительно сказались на содержании и стиле традиционного, культового искусства номадов. Создавая храмы, в центре священной земли западных тюрков, представители огузо-карлукской конфедерации племен, сохранили верность родовой идее, основанной на представлениях о «четырехстороннем» устройстве мира (четрехугольные ритуальные ограды) и неборожденности правителей народа (мужские статуи, с символами воителя и жреца).

Появление инноваций проявилось в том, что наряду с мужскими статуями, которые олицетворяли людей, при жизни обладавших солнечным фарном (қут), на ритуальных оградах Жайсана, восточные тюрки, начинают устанавливать скульптуры в честь женщин, представительниц, коренного народа этой земли, он оқ будун. В символической форме, вновь стал функционировать исконно тюркский принцип, основанный на мировоззренческой идее дуального устройства государства. В социальном аспекте, принцип выражался в идее совместного правления двух тюркских кланов, представителей солнечной, мужской фратрии, каганского рода ашина и лунной, женской, катунской фратрии ашидэ, олицетворяющих вечный союз Неба со священной Землей тюрков.

Результаты анализа погребального обряда, также свидетельствуют, о появлении, в погребальной практике восточных тюркских племен, новых черт. Появление новых черт в погребальном обряде, восточных тюрков, на территории Жетысу, нашло отражение в таких деталях, как сооружение каменных колец, на уровне дневной поверхности, под насыпью, на некотором отдалении от могильной ямы. Отличительной особенностью традиции, сооружения могильных ям, является способ перекрытия их каменными плитами. К числу устойчивых отличий, характеризующих погребальный обряд, по материалам изученных курганов, надо отнести и такой признак, как ориентировка погребенных головами на север и северо-запад. Сходство деталей обряда, с таковыми из усуньских погребальных памятников, совместно с близкими по форме, керамическими изделиями, свидетельствует о преемственности культурных традиций восточных и западных тюрков.

Комплексный анализ материалов погребальных курганов, позволил выявить и установить, что основные черты традиции захоронений, которые описаны в данном разделе, отражают особенности развития культуры автохтонного населения Жетысу, которая исторически формировались, на исконной территории обитания, в пределах географического ареала Западного Тюркского каганата.

Составной частью тюркских, культовых мемориалов святилища Жайсан, являются родовые тамги. Результаты анализа тюркских тамг, выбитых на тех же скальных полотнах, что и петроглифы, свидетельствуют, о внутренней взаимосвязи, названных видов исторических источников. Отдельные типы родовых тамг, которые выбиты на скалах святилища Жайсан, дублируются аналогичными тамгами на стелах, изваяниях и тамговыми подвесками, изображенных на груди тюркских статуй.

Аналогии родовым тамгам тюрков, присутствуют на денежном чекане, периода функционирования Западного Тюркского каганата. На монетах VII-VIII вв, совместно с тамгами, встречаются и изображения животных, выполненные в стиле, весьма сходном, с манерой изображения фигур животных, в наскальном искусстве.

Знаки-символы, нашли отражение в четырехугольных, по форме, оградах, со статуями мужчин и женщин, наконечниках стрел, в четырехугольных оградах, статуе жреца в «трехрогом» головном уборе (представителе рода дракона/ашидэ), наскальном искусстве, с солярными и лунными символами и тамговой практике. Наряду с солярными знаками, на скалах долины Жайсан, высечены тамги в форме натянутых луков, символов нарождающейся луны. Исчезновение коновязей/балбалов, на ритуальных оградах святилища Жайсан, символизирует о частичной утере социальных приоритетов, которыми, восточные тюрки обладали на своей родовой земле, на Алтае и были лишены их, на территории Западного Тюркского каганата.

В четвертом разделе «Этнокультурная ситуация на территории Жетысу» анализируются проблемы, генезиса этнической культуры средневековых тюркских племен, на фоне общеисторической ситуации в период VI – VIII вв.

На суть исторического процесса, периода создания Тюркского каганата, обратил внимание В.В. Бартольд, заметивший, что: "империя тюрков в VI веке, с самого начала своего существования, разделялась на два независимых государства … и византийские послы ездили не в Монголию, а только ко двору западных каганов ..., которые были независимыми государями" [61, с. 356]. По мнению ученого, «западные каганы, принимавшие византийских послов и заключавшие с ними договоры о союзе, несомненно, были независимыми государями… и что «разрыв 582 г. был … не актом восстания вассалов против сюзеренов, а началом войны между двумя, до тех пор союзными государствами» [61, с. 356].

Первоначально, землями Западного Тюркского каганата, являлась территория междуречья Или, Чу и Талас, населенная народом «десяти стрел» или десяти племен, пять из которых, под наименованием дулу жили на территории от реки Или до реки Чу, а пять племен нушеби – на землях между реками Чу и Талас. Термины «Западнотюркский каганат», «Тюргешский каганат», возникли в русской и западно-европейской научной литературе, в конце XIX – начале XX государства. Самоназванием государства и народа были термины он ок эли каганаты – «государство десяти стрел» и он ок будун – «народ десяти стрел». Официальными титулами государей из рода ашина, были титулы он ок будун каганы – каган народа десяти стрел» [94, с. 164-165]. Западнотюркский каганат являлся государством, который возник во второй половине VI в, просуществовал до 766 г., а также: «начиная с Истеми кагана, западнотюркские правители были фактически вполне самостоятельными государями» и начиная с конца VII века до 766 г, Западнотюркским каганатом правили каганы тюргешских племенных вождей [94, с. 164-165].

Информация о первоначальной локализации родовых земель, первых тюркских каганов, на территории долины реки Или, в степи северного Тянь-Шаня и южной части бассейна Джунгарии, подтверждена в результате анализа письменного текста памятника, изученного в районе, где был сооружен мемориал, в честь кагана Нири [95, с. 53].

В связи с информацией, о посещении византийскими послами, сакральных земель Истеми кагана, в горах Эк-таг, исследователи отмечают, что эта местность располагалась не на Алтае, а в горной системе Тянь-Шаньских гор [95, с. 52]. И если, первые каганы западных тюрков, проживали на территории долины Юлдыз, в Восточном Туркестане, то их потомок, представитель каганов западной ветви и «золотого века» Западного Тюркского каганата, обладавший титулом «царь Туркестана», Тон ябгу каган перенес столицу из Юлдуза в Мын булак, современный Мерке (618-630 гг) [95, с. 54-55].

Факт административно-территориального деления тюркского государства, зафиксирован и в китайских письменных источниках, сообщающих, что “при создании Тюркского каганата, владение Западными территориями, Бумын каган передал своему брату кагану Истеми и границей владений, восточных и западных тюрков стала восточная сторона Алтайских гор” [96, c. 31, 85].

Отражение тюркской традиции, совместного управления двух ведущих кланов, имело продолжение в последующие эпохи развития, так как византийские источники X века, отчетливо различают восточных тюрков Хазарии и западных тюрков Венгрии [97, с. 59]. По сведениям, которые приводит М.И. Артамонов, «хазары, приобретшие широкую известность, как основная сила тюркутов в Европе, как поданные тюркутского каганата именовались восточными тюрками, западными тюрками назывались мадьяры» [98, c. 156].

Представители племени кермихионов (двусоставной термин кермихион с персидского означает красная собака), рода ескель, отмеченные в сирийских источниках, как одно из сильных племен правого крыла Западного Тюркского каганата, прибыли в Византию в 563 году, во главе с царем Аскелом. Ескелями или секеями являлся и основной массив венгерского населения Трансильвании. Хан Кубрат и его сын Аспарух, основавшие Великую Булгарию на Дунае, были представителями племени кермихионов, из рода Дуло. Названное племя кермихионов, было самым сильным племенем правого крыла народа десяти стрел/он ок будун, составивших этнический костяк Западного Тюркского каганата и впоследствии Тюргешского каганата [63, c. 32].

Существование реальных, этнокультурных взаимосвязей, между тюркскими племенами, с территории казахских степей и древними болгарскими племенами, подтверждается многочисленными материалами с территории Болгарии [99, с. 203; 100, с. 294]. Абсолютное сходство, отдельных сюжетов с всадниками, с наскальными рисунками тюрков, с территории Казахстана, совместно с тамгами тюркских родов и племен, известной розеткой из Плиски, с письменами на тюркском, славянском, греческом языках, иллюстрируют исторический процесс, взаимного влияния культур разных этносов и их участие в формировании болгарского народа. Отдельные типы тамг, которые нанесены на стенах Плиски, на сосудах и других керамических изделиях древних болгар, идентичны тамгам, которые высечены на скалах святилища Жайсан [101, табл. XII, I, 1; 102, c. 34, 46, 51].

Находки, различных металлических изделий, с территории Болгарии, технологические, изобразительные особенности которых, по мнению ученых, свидетельствуют о принадлежности их номадам и функционировании в период VII – VIII вв, свидетельствуют о территории их производства, которое совпадает с ареалом расселения племен и групп из Великой Болгарии и их влиянием на соседние народы» [103, с. 95; 104, с. 89].

В контексте исторического развития, культуры средневековых тюркских племен, во времени и в пространстве, Центральной Азии и Восточной Европы, составленная база данных, состоящая из комплекса источников, позволяет всесторонне аргументировать процесс первоначального развития и становления государственности западных тюркских племен, на территории казахской степи.

Древние традиции металлургии, интенсивно развивавшейся, в периоды эпохи бронзы, раннего железного века, ко времени выхода на историческую арену тюркских племен, владевших собственными эталонами передовых образцов вооружения, переданы в лаконичном определении, сохранившихся в китайских письменных источниках, как «плавильщиков железа», [60, с. 226, 228].

Сирийские источники описывают, что во время встречи послов из Византии в г. Тараз, тюрки предлагали не только различные изделия из кожи, металла, ювелирные украшения, но и образцы железистой руды, слитки железа, в качестве доказательства, обладания сырьевыми запасами, развитой металлургии в стране и демонстрации своего могущества [64, c. 376].

Характерными показателями, уровня развития государственности, западных тюрков, являлась письменность, широко распространенная в этнокультурной среде раннесредневекового населения. Фактор наличия развитой системы алфавитного письма и материалов письменных памятников, «имеют первостепенное значение…, т. к. являются … культурно-политическим, государственным признаком» [105, с. 211].

Сирийские источники свидетельствуют, что во время первого визита к византийскому императору, глава тюркского посольства Маниах вручил письма, написанные на «скифском» языке [64, c. 374]. Находки памятников рунической письменности, в пределах локализации Западного Тюркского каганата, в Мерке и в большом количестве, на территории Прииссыккулья, свидетельствуют об использовании письма, в различных сферах жизненной деятельности, в процедуре управления государством, в ритуальных целях и в области обычного традиционного права.

Легенды на тюркском, руническом и согдийском языках, на монетах VI-VIII вв из городов Жетысу, Восточного Туркестана, Южного Казахстана и Шаша, являются показателями уровня грамотности населения, вовлеченного в товарно-денежные отношения эпохи. Исследователи отмечают, что «тюркская руника … широко употреблялась в древнетюркских государствах VI – X вв. В них была распространена грамотность, высокого развития достиг письменно-литературный язык, иначе именуемый “древнетюркским языком”. По отношению к территории Казахстана, это прежде всего Первый Тюркский каганат, Западнотюркский, Тюргешский и Карлукский каганаты» [27, c.14].

Особое место, в реконструкциях этнической истории, занимают исследования, посвященные формированию антропологического типа населения. Результаты антропологических исследований, показывают, что «современные казахи, представляют собой единую историческую и этнокультурную общность и гомогенную антропологическую целостность, сформировавшуюся исключительно на их исконной территории» [106, с. 219, 222].

Сходный стиль изображения тюрков, получивший распространение в живописи, камнерезном искусстве и на монетах тюркских каганов, ябгу, тегинов, является подтверждением бытования единых канонов, в культовом мемориальном, парадном искусстве и в официальной, портретной иконографии, которая в целом, соответствовала требованиям основ традиционного мировоззрения тюрков.

Исследования, в области развития тамговой практики, изучение форм знаков собственности, которыми маркированы сакральные земли, в районах локализации святилищ Мерке и Жайсан, позволяют произвести дополнительную аргументацию тезиса, о содержании процесса, генезиса этнической культуры западных и восточных, тюркских племен на территории средневекового Казахстана.

Тюркские тамги, известные по материалам святилища Жайсан и интерпретируемые, как тамги народа он ок будун, имеющие аналоги среди тамг из Кыргызстана, которые сопровождены руническими надписями, а также близкие по своей форме тамгам, на монетах из раннесредневекового Шаша, усиливают источниковедческую основу диссертационного исследования. Аналогичные выводы получены, в результате анализа родовой тамги тюргешей, которые высечены на скалах, каменных изваяниях, монетах из Шаша, Восточного Туркестана и Южного Казахстана.

В политической структуре Тюркского каганата, действовал “двухсторонний принцип, выраженный в присутствии восточного и западного правителей, также как и в политических организациях поздних тюркских государств. Такая дистанция включала и понятие коллективного суверенитета правящего клана и по своему содержанию, соответствовала описанному выше “двухстороннему принципу” [107, p. 131].

Традиционная структура дуального управления государством, длительный период, сохранялась в политической структуре, европейских наследников западной ветви тюрков, в Хазарском каганате. Равнозначно, употребляемые термины, по отношению к хазарам и самоназванию их государства, в сирийских, грузинских, арабских и китайских источниках, как-то, «Тюрки с востока», просто «Тюркия» и Тюрк=Хазар, служат в качестве достоверных источников, позволяющих их использование для исторических реконструкций. Хазарским каганатом управляли два кагана. Реальная власть находилась в руках шада, а по другим источникам бега, а верховный каган, непременно выходец из династийного рода правителей ашина, являлся персоной, которую оберегали. Каган жил во дворце, не являясь народу и придворным. Каган был обладателем небесной фортуны/кут, территория его обитания была сакральной [97, с. 57-58].

Мировоззренческая модель мироустройства в Тюркском каганате, была возведена в ранг закона, следование которому было, обязательным условием института каганской власти. Нарушение принципов дуального правления, выраженное в традиционном праве престолонаследия у тюрков, приводило к негативным последствиям, о чем свидетельствуют надписи, высеченные на эпитафиях, созданных в честь Куль тегина, Бильге кагана, Тоньюкука [20, с. 186-191; с. 256-263; с. 315-319].

Дуальная форма управления тюркским государством, представителями двух ведущих кланов, подтверждается фактом, использования двух диалектов тюркского языка, при создании тюркских рунических памятников, увековечивших в камне историю правления каганов и их верховного советника. По данным, которые приводит А.С. Аманжолов, «надпись в честь Культегина составлена на диалекте господствующего племени Ашина, надпись Тоньюкука – на диалекте племени Ашидэ» [27, c. 27].

В связи с этнокультурной ситуацией, сложившейся на территории казахской степи, в ранний средневековый период, наблюдения по локализации двух уникальных святилищ - Жайсан и Мерке, представляют особую историческую значимость. География локализации культовых памятников, аналогичных мемориалам святилища Мерке, с множественными статуями обожествленных предков, совместно с таковыми памятниками, с территории Центрального Казахстана, территориально, очерчивает культуру племен, которые исконно населяли казахские степи. Носителями культуры, в ранний период истории западных тюркских племен, были представители народа он ок будун/десяти стрел, продолжатели усуне/ашинской и аштак/ашидэ традиций, правопреемниками которых станут тюргеши.

В материалах культовых памятников, двух тюркских святилищ, отражен исторический процесс, совмещения идеологических представлений. Восточные тюрки – карлуки и огузы, оказавшись на священной земле западных тюрков, устанавливают с ними брачно-родственные отношения. Союзнический акт закреплялся в процессе, церемонии ритуала, клятвенной присяги верности вечному договору, перед лицом Неба и Земли-Воды, перед их земными воплощениями - символами, статуями обожествленных предков, в руках которых, находились священные сосуды с водой. Сосуды с водой являлись символами божества Жер-Су. Церемония клятвы освящалась процедурой выпивания воды, перед лицом верховного божества, высокого Синего Неба/Тенгри и потомков, присутствующих во время священного ритуала.

Дальнейшее развитие культур западных и восточных тюркских племен, на казахской земле, в результате присоединения части огузских племен, начиная со второй половины VII в и переселения карлуков на земли Жетысу, после крушения Восточного Тюркского каганата, во второй половине VIII в, будет способствовать формированию новых критериев ценностей, этнической культуры номадов. Материалы культовых комплексов, двух названных выше святилищ Мерке и Жайсан, позволяют иллюстрировать дальнейший процесс миксации культур, происходивший на земле Жетысу и Южного Казахстана, в периоды IX - X вв.

Получившие развитие, на территории казахской степи, синкретические по своему содержанию, статуарные образцы монументальной скульптуры тюркских кочевников, сочетающие мировоззренческие эталоны культур восточных и западных тюрков, найдут свое выражение в скульптурных образцах и культовых сооружениях номадов, на территории Восточной Европы, в половецкой степи.

Наряду с процессом движения, части тюркских племен в западном, южном и восточном направлениях, прослеживаемых по материалам археологических памятников, данным письменных источников, основная часть тюркских племен остается на коренных землях, в пределах географии современного Казахстана. Процесс генетической преемственности, этнической культуры тюркских номадов, составивших этническое ядро казахского народа, прослеживается по всем основным признакам, которые составили основу традиционного этнокультурного комплекса казахов.