Раздел 1. Теоретические проблемы археографии

Лекция 1. Археография как наука и практическая деятельность по публикации исторических источников и ее взаимодействие со смежными историческими дисциплинами.

Первое, с чем приходится сталкиваться исследователю, рискнувшему заняться изучением общих археографических проблем—это терминология и понятийный аппарат в археографии. Как известно, проблема дефиниций существует в любой науке; применительно же к археографии она по известным причинам приобретает особый смысл.

Дело в том, что до последнего времени среди историков, филологов то затухая, то вновь вспыхивая, ведутся споры как о предмете, объекте и “объеме” археографии, так и о самом термине “археография” ( См., напр.: Валк С.Н. Судьбы археографии // Археографический ежегодник за 1961 год. М., 1962; Селезнев М.С. По поводу термина “археография” // АЕ за 1963 год. М., 1964; Шмидт С.О. Некоторые вопросы развития советской археографии // АЕ за 1978 год М., 1979; Степанский А.Д. Археография: термин, объект, предмет // Отечественные архивы 1996. № 3; Козлов В.П. Теоретические основы археографии с позиций современности // Там же. 2001. № 1; Воробьева Ю.С. Теоретическое осмысление принципов отбора важно, но терминология требует обсуждения // Там же. № 3; Черных В.А. Еще раз об объекте и предмете археографии // Там же; Старостин Е.В. Терминологическая интервенция // Там же № 5; Литвак Б.Г. Несколько слов о статье В.П.Козлова и откликах на нее // Там же; Поздеева И.В. Новая концепция эдиционного архивоведения // Там же. 2002. № 1; Королев Г.И. В очередной раз об археографии// Там же; Каштанов С.М. О предмете и объекте археографии (Некоторые замечания по поводу статьи В.П.Козлова) // Там же.№ 3; Нестерович Ю.В.К вопросу о предмете археографии и типологии документальных публикаций // Там же и др.) Это обусловлено тем, что, по мнению авторитетнейшего российского историка и археографа С.Н.Валка “Историки прошлого века [ имелись в виду Н.А.Полевой и П.М.Строев—М.Ш.] выбрали для той научной и практической дисциплины, которая должна была иметь своим предметом вопросы издания документов, не совсем складное наименование археографии, наименование, которое за пределами России [как, впрочем, и других стран, ранее входивших в состав СССР—М.Ш. ] нигде и никогда в таком значении не применялось” .

В своей статье о “судьбах археографии” С.Н.Валк проследил трансформацию термина “археография” от “древлеописания” до “обозначения занятий над документами, которые окажутся древними лишь далеком будущем, через много и много веков” .

Известно, что впервые термин “археография” был употреблен в работе занимавшегося археологическими поездками по Греции и Малой Азии лионского врача Шарля Спона “Miscellanea eruditae antiquitatis”, появившейся в 1685 г. По мнению автора он обозначал науку о памятниках древности и не имел ничего общего с этимологией данного термина (“описание древностей” или “древлеописание”).

В Россию “археография” пришла в первой четверти Х1Х в. в том же значении, которое ей придал Ш.Спон и его последователи. Впервые данный термин был употреблен в 1807 г. профессором Московского университета Н.Ф.Кошанским, переводившим книгу французского историка О.Миллена “Руководство к познанию древностей” ( “археографией” Миллен , как и Спон, обозначал любое “объяснение памятников”, а к последним он относил все “древности” за исключением нравов и обрядов прошлого) .

Подобно споновскому и милленовскому, определение “археографии” встречается и в известной “Истории русского народа” Н.А.Полевого. Здесь автор выделяет четыре группы источников, с помощью которых может изучаться история. Три первые составляют летописи, дипломатические памятники и памятники палеографические, объясняющие веру, законы, нравы, обычаи ( сюда Полевой относил Русскую Правду, Слово о полку Игореве и др.) В четвертую группу Н.А.Полевой включил надписи на гробницах, зданиях, разных вещах, а также монеты, медали, изваяния и др. и назвал их “археографическими” памятниками. Применяя ныне существующие классификации исторических источников, все эти памятники мы бы отнесли к вещественным источникам, не составляющих в большинстве своем основу документальных изданий.

Человеком, связавшим “археографию” с письменными источниками, стал П.М.Строев, выступивший 14 июня 1823 г. на заседании Московского общества истории и древностей российских с широкой программой организации “исторически-ученой экспедиции”, целью которой должно было стать выявление, описание и последующая публикация документов. хранившихся в государственных, церковных, монастырских, частных архивах и библиотеках северных, центральных и западных губерний России.

“Итак, --говорил П.М.Строев,-- почтеннейшие сочлены, первою и основною частию обязанностей, предстоящих Обществу историческому, должно быть извлечение, сохранение и приведение в известность всех без изъятия памятников древних письмен наших. Для сего необходимо образовать экспедицию, которая обозрела бы, разобрала и с возможною точностию описала все монастырские, соборные и вообще казенные собрания рукописей на пространстве, прежде сего мною означенном И частные книгохранилища войдут в состав ее изысканий, если владетели пожелают отворить их… По совершении сей исторической экспедиции, когда рукописям всех монастырских библиотек составлены будут подробные каталоги, должно, почтеннейшие сочлены, приступить ко второй части наших преднамерений, то есть к обнародованию сих каталогов…Тогда, и не более как через шесть лет, начнется последняя и самая важнейшая часть наших занятий: наступит время изданий и критического обрабатывания Тогда, имея пред собою целые сотни списков летописей, будем мы печатать не два и не три из них, но многочисленные томы Собрания летописцев и писателей русской истории” .

Как известно, несмотря на негативное отношение Общества истории и древностей российских к предложенной П.М.Строевым программе, последняя, тем не менее в основном была реализована, дав жизнь специальному научному учреждению—Археографической комиссии, одной из задач которой являлось “систематическое издание в свет источников отечественной истории” .

Отметим, что термин “археография” как определение научной дисциплины, посвященной теории и практике издания источников, утвердившись в Х1Х в . в России, исчезает в то же время из научного лексикона ученых Европы, откуда он был заимствован. Там, когда речь идет о методах издания исторических источников, применяются термины edition, publication, edуtorstwo и др., но не археография .

Таким образом, термин “археография”, будучи вытесненным и замененным на Западе термином “археология”, в России, равно как и в Беларуси, превратился в обозначение особой научной дисциплины, ведающей проблемами издания источников. Здесь он с легкой руки П.М.Строева стал применяться для обозначения розыска и каталогизации документов, обозначения их описания и издания, для обозначения только их издания и даже для обозначения только теории и методики их издания.

Несоответствие этимологического значения термина “археография” тому виду деятельности, которую он обозначает, уже вызывало у многих российских историков сомнение в целесообразности продолжать употреблять случайно и некстати заимствованное из западной литературы слово. Вместо него они предлагали называть предмет своих занятий “изданием документов” или “методологией, методикой, техникой или даже практикой издания документов”. Эти сомнения в свое время разделял и С.Н.Валк, заканчивая свою статью о “судьбах археографии” следующим вопросом: “Не пора ли и нам, вместо того, чтобы изощряться во всяких определениях “археографии”, перейти к указанному уже в наше время советскими учеными давнему, но забытому общепонятному точному названию производимых нами разного рода “археографически” загадочных работ?” .

И тем не менее, несмотря на сомнения авторитетного историка-археографа относительно целесообразности употребления термина “археография” применительно к сфере практической деятельности по введению исторических источников в научный оборот, в том числе и путем их опубликования, а также к науке, занимающейся разработкой теории и методики их издания, с учетом сложившейся традиции мы не склонны менять “археографию” на “методологию, методику, технику и практику издания документов”. Более рациональным, на наш взгляд, является заключение своеобразного “договора” в среде ученых и практиков--публикаторов об однозначном, не допускающем других толкований, употреблении данного термина применительно и к научной дисциплине, и к сфере практической деятельности, призванной вводить в научный оборот ранее не издававшиеся исторические источники.

Возвращаясь к дискуссиям, возникавшим вокруг термина “археография”, отметим, что уже в 1920-е гг. высказывались мнения, что археография включает исключительно вопросы, связанные с изданием источников (что касается их выявления, описания , то это относили к области архивоведения). (Заметим, что и через 80 лет подобные суждения как будто бы вновь начинают звучать, свидетельством чему является напечатанная в первом номере журнала российский архивистов –“Отечественные архивы” за 2001 год статья члена-корреспондента РАН, руководителя Росархива В.П.Козлова “Теоретические основы археографии с позиций современности).

До середины 1950-х гг. господствовало определение археографии как “вспомогательной исторической дисциплины, ставящей своей задачей разработку методов публикации исторических документов и подготовку их к изданию” . В Беларуси такое определение археографии удерживалось до 1980-х гг., в чем нетрудно убедиться, обратившись к первым томам “Беларуская савецкай энцыклапедыі “ и “Энцыклапедыі літаратуры і мастацтва Беларусі” (изданы соответственно в 1969 и 1984 гг.). Автор статей “Археаграфія” в обоих изданиях Т.А.Воробьева определяет археографию как “дапаможную гістарычную дысцыпліну, якая распрацоўвае прынцыпы і метады выдання пісьмовых гістарычных крыніц” . Как видим, здесь нет ни слова о предшествующих изданию выявлении и описании исторических источников..

Между тем, начиная со второй половины 1950-х гг., с созданием в 1956 г. в системе Академии наук СССР Археографической комиссии, приступившей к изданию “Археографических ежегодников”, ситуация изменилась. В сферу деятельности комиссии вошли не только вопросы публикации источников, но и проблемы архивоведения, источниковедения, других специальных исторических дисциплин, что привело к возрождению “строевского”, широкого понимания археографии, включающего собирание, описание и издание источников. С другой стороны, продолжало существовать определение археографии и в узком смысле, ограничивавшеее ее сферу лишь публикацией документов.

Прошедшая в 1970-е гг. дискуссия между сторонниками того и другого понимания археографии окончилась, как и можно было предполагать, безрезультатно. Однако сравнительный анализ мнений обеих сторон дал возможность руководителю Археографической комиссии АН СССР С.О.Шмидту сделать выводы, которые легли впоследствии в основу определения понимания археографии в так называемых “широком” и “узком” смыслах и не были оспорены большинством археографов, архивистов, филологов.

Возражая против сведения археографии только к сфере эдиционной деятельности (т.е. исключительно к работе по изданию источников), С.О.Шмидт вместе с тем признавал, что именно она, опираясь на подлинно научно-методическую базу, приобрела наибольший размах. Учитывая распространенное понимание археографии как дела издания документов, ученый предлагал трактовать ее в более широком смысле “как науку о собирании, описании и издании письменных исторических источников (или документальных памятников), и в более узком—как теорию, методику и практику публикации документальных памятников” .

В рамках “широкого” понимания археографии С.О.Шмидт выделял и более дифференцированные направления, отражавшие и характеризовавшие отдельные сферы археографической деятельности. Одно из них—полевая археография, под которой понимались поиск и изучение документальных памятников в среде их бытования, другое—камеральная, или описательная археография, предполагающая описание памятников в камеральных условиях, и, наконец, третье—эдиционная археография (от латинского editio—издание), целью которой является подготовка документальных изданий. При этом ученый оговаривал, что последняя—наиболее знакомая всем сфера археографической деятельности. Такое определение археографии в “широком” и “узком” смыслах, сформулированное Шмидтом, закрепилось впоследствии не только в специальной научной литературе, но и в учебных пособиях ( см., напр.: Документальные памятники: Выявление, учет, использование: (Учебное пособие для студентов вузов, обучающихся по специальности “история”) М., 1988. С. 20.), энциклопедических справочниках (см., напр.: Энцыклапедыя гсіторыі Беларусі Мн., 1993. Т.1. С. 160) и др.

По мнению члена-корреспондента РАН С.М.Каштанова, сменившего в 2002 г. на посту председателя Археографической комиссии РАН С.О.Шмидта, “нельзя не признать, что все три функции традиционной археографии обладают известным единством целей, и если поисковая археография составляет первый этап работы над введением письменного памятника в научный оборот, то описательная археография является вторым ее этапом, часто находящим выражение в в печатных описях, каталогах, перечнях, обзорах. Третий, или заключительный, этап этого движения источника из неизвестности в известность состоит в его издании, что и служит предметом теории и практики собственно археографии в нынешнем узком смысле этого слова. Исконная широта задач археографии как бы зафиксирована в названии учреждения, ведающего данным кругом вопросов (Археографическая комиссия), и в названии его печатного органа (“Археографический ежегодник”)” (Каштанов С.М. Актовая археография. М., 1998. С. 7).

Нетрудно заметить, что как “широкое”, так и “узкое” понимание археографии связано с публикационной деятельностью. Исходя из этого мы склонны рассматривать археографию в широком смысле прежде всего как научную дисциплину (или науку), которая занимается всем комплексом проблем, связанных с введением письменных источников в научный оборот на этапе их поиска и собирания (полевая археография), научного описания (камеральная) и публикации (эдиционная). В узком же смысле под археографией мы подразумеваем научную дисциплину (или науку), разрабатывающую теорию и методику публикации документов

С учетом данного определения археографии как науки объектом ее исследования является не документ, но его публикация. Только археография, на наш взгляд, в отличие от документоведения, источниковедения, дипломатики, архивоведения и др. специальных дисциплин источниковедческого цикла, рассматривает специфические вопросы теории и методики публикации документа в качестве исторического источника, что, собственно и делает ее самостоятельной научной дисциплиной со своим собственным подходом к документу, своим предметом исследования.

Под последним, опираясь на мнение профессора Московского историко-архивного института А.Д.Степанского, следует признать историю и современное состояние археографической мысли, методику публикации исторических источников, состав и содержание археографически опубликованных источников по отечественной истории.

Археография как научная дисциплина (или наука) свои рождением обязана той широкой практической деятельности по изданию документов, результаты которой стали востребоваться оформившейся в конце ХУ11—начале ХУ111 вв. исторической наукой. Расширение исторических исследований в свою очередь требовало привлечения новых исторических источников, доступных не только одиночкам-историографам, но и широкому кругу историков-исследователей, появившихся в ХУ111 в. в России, Беларуси, Украине, Польше, других странах. Спрос на доступные исторические источники в форме документальных публикаций рождал, таким образом, предложение последних. Работа по публикации документов приобретает широкий размах. В результате ее складываются определенные приемы подготовки публикаций, совершенствуется техника издания документов.

И, наконец, наступает время, когда эти приемы и навыки, которые издатели нащупывают чисто эмпирическим путем, начинают обобщаться и систематизироваться. Разработка методики публикации исторических источников, в свою очередь опирающаяся на вопросы теоретического характера (выяснение природы, структуры исторического источника; возможность познания исторического прошлого через анализ фактов, заключенных в источнике и т.п.) знаменует собой становление археографии как научной дисциплины.

В принципе, такой же или примерно такой путь проходили в своем становлении и развитии и другие науки. Возьмем для примера наиболее близкое археографии архивоведение, которое в упрощенном виде может быть определено как “наука об архивах”. Возникшее, как и археография, в недрах все той же археологии (припомним, что проблемы архивоведения, как и археографии, обсуждались на всех без исключения 15-ти археологических съездах, проходивших в России в 1860-1910-х гг., а кадры архивистов наряду с археографами готовили преимущественно Петербургский и Московский археологические институты), архивоведение претерпело существенные, в том числе и лингвистические, трансформации, прежде чем превратиться в “комплексную дисциплину, изучающую историю, организацию, теорию и практику работы архивов в области учета, описания, использования, обеспечения сохранности документов, научную организацию труда и экономику архивного дела”. Именно так определяет его Словарь современной архивной терминологии социалистических стран (М., 1982. Вып.) Как известно, для слушателей обоих институтов, желавших специализироваться в архивном деле, читался курс “наука об архивах” или “архивоведение”, строившийся из двух частей: архивоведения ( с ударением на первое “е”) и архивоведения (с ударением на второе “е”). Первая часть излагала историю архивов, вторая—давала основы техники архивной работы.

С конституированием архивоведения в специальную историческую дисциплину оно почти сразу же приобрело сферу своего практического применения. Таковой стало оформившееся в России, равно как и в Беларуси в первой четверти ХХ в. в качестве самостоятельного архивное дело, квалифицируемое как “деятельность по организации хранения, учета и использования архивных документов”, или “отрасль жизнедеятельности общества, охватывающая научные, политико-правовые, культурологические и технико-экономические аспекты организации хранения архивных документов и использования их информации”. Таким образом были “разведены” архивное дело как сфера практической деятельности и архивоведение как наука, занимающаяся изучением различных аспектов этой сферы. ( Заметим, правда, что современные украинские архивисты вновь пытаются “свести” архивное дело и архивоведение, предлагая термин “архивистика” и понимая под ним “архивоведение и архивное дело в их единстве”).

Ничего подобного не произошло (да и не могло произойти!) с археографией, поскольку сфера ее применения, в отличие от архивоведения, безгранична. В результатах археографии как науки одинаково заинтересованы не только историки, но и представители любых других наук, озабоченные их состоянием и развитием, и не в меньшей мере практики, занимающиеся введением в научный оборот документов через их опубликование (а среди последних могут быть как архивисты, так и музейные, библиотечные работники, преподаватели вузов, краеведы, дилетанты-публикаторы, не связанные с деятельностью каких-либо государственных или общественных организаций и т.п.)

Невозможность достаточно четко определить сферу применения археографии как науки наводит на мысль о целесообразности использования данного термина не только для обозначения науки, но также и практической деятельности, связанной с введением в научный оборот новых исторических источников.

Абсолютно противоположной точки зрения на этот счет придерживался один из участников дискуссии о предмете и задачах археографии, проходившей в 1970-х гг., белорусский архивист-археограф Е.Ф.Шорохов. Не соглашаясь с определением археографии как вспомогательной исторической дисциплины, он считал, что “археография—это научная дисциплина, изучающая и разрабатывающая теорию, методику и историю подготовки документальных изданий”. Такое определение археографии как научной дисциплины, по его мнению, исключит возможность употребления его в значении археографической практики (подч. мною—М.Ш.), поможет четко разграничить методологию и методы подготовки документальных изданий и методологию и методы самой научной дисциплины, историю создания документов и историю археографии .

Если против расширительного толкования Е.Ф.Шороховым археографии (не как вспомогательной исторической, а научной дисциплины) трудно что –либо возразить, то его тезис об исключении практической деятельности по изданию документов из сферы археографии вызывает возражение Кстати говоря, противореча себе, Е.Ф.Шорохов везде в своих статьях употребляет выражение “археографическая деятельность”, обозначая им работу по публикации документов. Именно так—“Археографическая деятельность научных учреждений Белорусской ССР”--названа его статья в сборнике “Вопросы археографии в БССР” (Мн., 1980. С. 63). Следуя логике своих рассуждений, автор должен был бы ее назвать “Деятельность научных учреждений Белорусской ССР по изданию исторических источников”, но не “Археографическая деятельность…”.

Видимо, более отвечающей логике и теории научного познания представляется точка зрения, согласно которой в сферу археографии включается и область научного знания (научная дисциплина), и непосредственно археографическая практика. Таким образом вслед за современными российскими исследователями (С.Н.Валком, С.О.Шмидтом, Е.М.Добрушкиным и др.) мы склонны рассматривать археографию как специфическую отрасль знания, которая содержит в себе археографию и как научную, и как учебную дисциплины, а также практику издания документов как исторических источников .

Наиболее существенные доводы в пользу оставления практической работы по публикации документов в сфере археографии содержатся в статье С.О.Шмидта “Некоторые вопросы развития советской археографии”(Археографический ежегодник за 1978 год), который при этом опирался на выводы патриарха российской археографии С.Н.Валка. Последний, полемизируя с М.С.Селезневым, который как и Е.Ф.Шорохов, “желает термин “археография” употреблять только для “археографии” как “научной дисциплины”, но вопреки традиции, не желает употреблять его для “практики” [подч. мною—М.Ш.], отмечал, что “как и до сих пор в отношении “археографии”, этим термином обозначались и теория, и практика издания документов, таким же образом и в других областях существует также терминологическое единство теории и практики. См., например, в БСЭ (т.26. с.615) определение медицины: “Медицина…--система научных знаний и практич[еская] деятельность, направленные на сохранение и укрепление здоровья людей”.

Представляется очень удачным, на наш взгляд, введенное в научный оборот А.А.Амосовым словосочетание “практическая археография” для обозначения деятельности по подготовке и публикации документов как исторических источников. Оно в настоящее время устойчиво закрепилось в научной и практической деятельности как российских, так и белорусских историков, архивистов. археографов (См., напр. нашу статью “Эдиционная археография и ее роль в формировании национального самосознания белорусского народа” (Наш радавод. Гродна, 1996. Кн. 7. С. 124), публикацию Я.Янушкевича “Класік беларускай гісторыі” (Літаратура і мастацтва. 1997. 29 жніўня. С. 16) и др.

Как и любая научная дисциплина, археография не может обойтись без самопознания. Последнее предполагает изучение истории организации археографической работы (складывание и развитие сети архивно-археографических государственных и общественных учреждений и организаций, частная деятельность профессиональных историков, архивистов, археографов, работа археографов-дилетантов и т.п.), вклада конкретных личностей в ту или иную сферу археографической деятельности, анализ разработки и совершенствования теории археографии, изучение методических приемов, применявшихся археографами при подготовке конкретных документальных изданий, исследование количественных данных археографической продукции и т.п. Изучение исторических аспектов археографии имеет не только научное, но и прикладное значение. Опираясь на опыт прошлого, оно способствует развитию и совершенствованию археографической мысли и методики публикации документов, подсказывает наиболее эффективные формы организации археографической деятельности, оказывает существенное влияние на научно обоснованное формирование общегосударственных или общенациональных программ публикации исторических источников, помогает, наконец. в деле подготовки высококвалифицированных кадров археографов.

Археография занимает видное место в системе научного исторического знания как процесса, поскольку способствует расширению источниковой базы для проведения научных исследований, делает доступными многие исторические источники, хранящиеся в государственных и частных архивах, рукописных отделах библиотек и музеев.

Не касаясь здесь других наук, отметим, что в процессе научной разработки истории работа исследователя с письменными источниками занимала и занимает преимущественное место. Исходя из этого археография со времени своего зарождения развивалась как научная область, охватывающая только письменные памятники. Однако, в настоящее время с расширением документальной базы исторических исследований, с появлением источников на небумажных носителях (кино и фотопленка, магнитная лента, оптический диск и др.) все эти источники также могут быть включены (и уже включаются в объект публикации, в чем нетрудно убедиться, обратившись, например, к Правилам издания исторических документов в СССР (М., 1990)...

Публикуя документы как исторические источники, археограф, кроме того, что делает их более доступными для исследователя, берет на себя еще и проведение части источниковедческой критики этих источников (никоим образом не вторгаясь в прерогативу историка-исследователя). Более подробно об этом речь будет идти в соответствующей лекции нашего курса.

Обратившись к истории исторической науки, нельзя не отметить, что в период ее становления историки сами занимались и поиском, и сбором необходимых документов, их описанием, обработкой и затем уже анализом и использованием содержавшейся в них информации с целью создания всевозможных исторических построений. Так, или примерно так, работали выдающиеся российские историки В.Н.Татищев, М.М.Щербатов, И.Н.Болтин, Н.М.Карамзин, чьи исторические исследования приобрели характер первоисточников в силу того, что в них использовалась информация документов, впоследствии утраченных. Напомню вам, что вот уже более двух столетий воображение историков будоражит упоминаемое В.Н.Татищевым в “Истории Российской” свидетельство, согласно которому ученый пользовался летописью, по его мнению составленной в Полоцке в Х111 в. Между тем сама эта летопись не сохранилась и о ее существовании нам известно благодаря Татищеву.( Подробнее об этом см.: Чамярыцкі В. Таямніцы Полацкага летапісу // Архівы і справаводства 1999. № 1. С. 32.). В конце ХУ111—нач. Х1Х вв. происходит своеобразное “разделение труда” между историками –исследователями и историками-археографами. Логика здравого смысла подсказывала целесообразность проведения изысканий источников и их публикацию однажды и для всех вместо поисков всегда и каждым в отдельности. Формируются специальные исторические дисциплины, предметом которых выступают определенные свойства документов как исторических источников.

Позднее в недрах московской школы историков созрело и теоретическое обоснование целесообразности разделения функций издателей рукописей и их исследователей. По мнению известного российского историка, палеографа и археографа И.Ф.Колесникова письменный памятник для историка это—“источник определенного исторического изыскания”; задачи историка—критика событий, подбор и оценка фактов. “Для археографа,--писал ученый,-- письменный памятник есть вообще исторический источник, а не источник определенного исторического изыскания… Задача археографа—заложить прочный и надежный фундамент для всевозможных исторических построений” .

Публичность опубликованного документа не только облегчает труд историка-исследователя, но и выступает своеобразной гарантией обоснованности и проверяемости выводов, которые тот делает, опираясь на данный документ. Она таким образом выполняет функции контроля как за историческими исследованиями, в которых использовался этот документ, так и за предыдущими публикациями этого же документа (если, разумеется, таковые были ).

По этому поводу Д.И.Довгялло в докладе на Первой всебелорусской конференции архивных работников (май 1924 г.) высказывался следующим образом: “Издание в печати архивных материалов как первоисточников для истории белорусского народа и характеристики белорусской культуры,-- является со всех точек зрения не только крайне желательным, но и необходимым. На ближайшей очереди масса документов чрезвычайно ценных, без которых не может быть поставлено правильно и всесторонне освещено прошлое белорусского народа, особенно под углом марксистской точки зрения. Кроме того, для той же цели настала надобность в новой проверке с делами и уже изданных актов и документов[подч. мною—М.Ш.], чтобы дать новое издание, которое могло бы удовлетворять всяким научным изысканиям” .

Совершенствование организации исторических исследований привело к тому, что историк-исследователь уже в архивах может вести поиск и отбор необходимых ему для исторических построений документов благодаря деятельности профессионального историка-архивиста, взявшего на себя труд по собиранию, хранению, описанию документов. Наличие хорошо разработанного научно-справочного аппарата делает эту работу успешной и целенаправленной и кроме того устраняет противоречие между организацией хранения документов в архиве (по происхождению) и их использованием историком-исследователем (по содержанию) .

Однако, каким бы совершенным ни был научно-справочный аппарат архива, он не может свести до минимума затраты времени исследователя на по существу второстепенную работу, связанную с выявлением, копированием отобранных документов. Для собственно анализа содержания источников, обобщений и выводов в этом случае остается не так уж много времени. Кроме того, не следует сбрасывать со счетов и факторы экономического характера ( большие финансовые расходы на поездки в архивы, расположенные в других городах, а тем более—государствах, высокие цены на изготовление копий документов и т.п.)

С учетом этих и других обстоятельств публикация документов вполне оправданно выделилась в специфический вид научной деятельности. Впоследствии, благодаря развитию исторической науки и особенно источниковедения, публикационная деятельность приобрела сугубо научный характер, который не сводится к простому тиражированию документов с целью обеспечения их доступности. Ею начали заниматься квалифицированные специалисты, имеющие как общеисторическую подготовку, так и владеющие специальными историческими знаниями. В соответствии с принципом разделения научного труда они взяли на себя часть источниковедческой работы, подпадающей под понятие “внешняя критика источника” (т.е. установление подлинности источника, его автора, времени и места создания и т.п.), оставив вторую часть источниковедческой критики для своих коллег—историков-исследователей.

Замечено, что деятельность историков, архивистов, археографов, готовящих публикации документов, зачастую оказывает более глубокое и долговременное влияние на историческую науку, чем выводы общеисторического характера или построения и концепции историка Это характерно как для прошлого, так и нынешнего состояния исторической науки, более других подверженной влиянию различных вненаучных факторов (политических, идеологических, конфессиональных, этнических и др.) Меняются концепции, методы исторического исследования; неизменным остается лишь исторический источник как явление, заключающий в себе информацию о прошлом, используемую историком в исследованиях. Отсюда очевидны приоритеты документа перед историческим исследованием, хотя, безусловно, и он (документ) не может быть полностью застрахован от проявлений субъективизма при своем создании.

Приведем на этот счет мнение таких авторитетных в исторической науке России конца Х1Х—нач. ХХ вв. историков, какими были академики С.Б.Веселовский и С.Ф.Платонов. Так вот, в 1909 г. первый писал второму: “Мне всегда казалось, что тщательно собранные и подобранные документы[подч. мною—М.Ш.] составляют для науки более прочное приобретение, чем само исследование, написанное по ним” . Попутно заметим, что Веселовский и позднее считал самым плодотворным путем в науке “путь искания новых источников и выбора тем в зависимости от количества и содержания сохранившихся источников” .

А еще за полвека до Веселовского и Платонова один из основателей Киевской археографической комиссии, профессор университета св. Владимира Н.Д.Иванишев в разговоре с коллегой историком как-то обмолвился: “Вот ваш Гизо—великий историк, а что станется с его взглядами лет через 20—30? А мои издания[имелся в виду серийный сборник документов комиссии “Архив Юго-Западной России”--М.Ш. ] будут иметь вечное значение для исторической науки” .

Дифференцияация научной деятельности в рамках исторической науки не ведет, однако, к обособлению историка-исследователя от архивиста, археографа по профессиональной принадлежности. Как известно, архивист зачастую работает в качестве практика-археографа и историка-исследователя и наоборот, последний нередко оказывается в роли архивиста и археографа. На неразрывную связь архивистов, археографов, историков указывает хотя бы то обстоятельство, что лица, готовящие себя к архивной работе и заканчивающие высшие учебные заведения получают квалификацию “историк-архивист”, а штатные научные сотрудники государственных архивов, занимающиеся там публикационной деятельностью, именуются “археографами”.

Обратившись к опыту прошлых лет, мы также видим, что именно сочетание в одном лице навыков профессионального историка-архивиста и археографа приносило наибольшую пользу как в области архивного дела, так и в сфере археографии.(Известно, например, что наиболее квалифицированно были подготовлены тома “Актов Виленской археографической комиссии”, “Историко-юридических материалов” и др. изданий Н.И.Горбачевским, Д.И.Довгялло, которые одновременно являлись и членами археографической комиссии, и архивариусами Виленского и Витебского центральных архивов древних актовых книг).

С расширением источниковой базы, появлением в архивах документов массового характера союз историка, архивиста и археографа приобретает еще большую актуальность. И недаром известный российский историк, ученик выше упоминавшегося академика С.Ф.Платонова, член-корреспондент Российской Академии наук С.В.Рождественский в статье под характерным названием “Историк -археограф-архивист”, которая открывала первый номер журнала российских архивистов “Архивное дело”(1923), счел необходимым выделить роль архивиста в проведении исторических исследований, закрепить за ним статус равноправного партнера историка-исследователя и археографа-публикатора. Ученый, в частности, писал: “Когда историческая наука все шире и глубже захватывает такие области, где доминирующим источником ее питания является массовый архивный материал, архивисту должна быть отведена определенная и самостоятельная роль в научном строительстве. Архивист перестал быть чиновником и должен стать научным работником высшей квалификации , равноправным сотрудником историка-исследователя и археографа”.

Считается, что документальная публикация должна предшествовать или идти параллельно аналитическим исследованиям в области исторической науки. В целом это верно, если принять во внимание то обстоятельство, что именно историк-исследователь, занимающийся конкретными историческими изысканиями, лучше других осведомлен и о круге источников, существующих по конкретной, им разрабатываемой теме, и более других заинтересован в обеспечении публичности этих источников путем их опубликования.

Не отрицая позитивного влияния историографии на определение тематики документальных публикаций (ниже мы скажем и об обратной стороне этого влияния, следствием чего может стать появление публикаций, соответствующих заданным историческим схемам и построениям), в то же время отметим и такие случаи, когда, наоборот, публикации документов стимулировали развитие исторической науки, подсказывали исследователям направления изучения и даже определяли результаты исследований. Это, конечно же, не имеет ничего общего с неверно понимаемыми в прошлом (да и в настоящее время также!) некоторыми археографами целями и задачами документальных публикаций: “документально осветить то или иное событие, явление” или с помощью документальной публикации провести своеобразное “исследование в документах и материалах”. Достижение подобных целей и решение таких задач , как подчеркивает современный российский историк и археограф Б.Г.Литвак, неизбежно ведет к экстенсивному формированию источниковой базы, усилению “информационного шума” в археографической продукции и в конечном итоге способствует созданию самой благоприятной среды для “утонченной, так сказать документальной фальсификации исторического явления” .

Речь в данном случае идет о другом. Как свидетельствует история археографии, нередко документальная публикация, подготовленная квалифицированными специалистами и соответствующая всем параметрам археографического издания, обращает внимание историка-исследователя на проблему, которой посвящена эта публикация, вызывает у него интерес к данной проблеме и в конечном итоге стимулирует изучение ее..

Все вышеизложенное дает нам основание перейти к определению места археографии среди специальных исторических дисциплин источниковедческого цикла.

Прежде всего отметим взаимодействие археографии и источниковедения. Последнее имеет особое значение для археографии, исходя не только из близости объекта исследования обеих научных дисциплин (для археографии, как мы это уже выяснили, таковым является документальная публикация, для источниковедения—исторический источник, выступающий в качестве объекта документальной публикации), но и из целей археографии ( а таковыми, в числе прочих является публикация документов как исторических источников) и общих методов исследования.

В процессе подготовки публикаций документов археограф использует те же методы работы с документами как источниками, которые применяет и историк-исследователь при анализе источников, прежде чем положить их в основу своего исторического построения. С другой стороны, практическая археография и сама вырабатывает новые приемы и методы работы с источниками, и ими она обогащает источниковедение.

Общность исторического развития источниковедения и археографии также сближает эти две научные дисциплины. Как отмечалось в начале лекции, археография своим рождением обязана исторической науке, бурное развитие которой способствовало разделению труда между историками и публикаторами исторических документов, стимулировало появление общедоступных документальных публикаций. Однако, для того, чтобы последние могли удовлетворить запросы историков, для подготовки таких публикаций требовались специальные знания и навыки, которыми располагало к тому времени уже сформировавшееся в недрах исторической науки источниковедение.

Связь археографии и источниковедения со всей очевидностью проявляется при подготовке документальных изданий научного типа, основанных на изучении многих списков или сложных рукописей и сопровождающихся при этом историческими или филологическими комментариями. Здесь текстологическая и археографическая работа непосредственно смыкается с собственно источниковедческим исследованием. Один только сравнительный анализ объемов собственно текстов документов в изданиях научного типа и примечаний к ним (текстуальных, по содержанию), а также предисловий, указателей и других элементов научно-справочного аппарата показывает, в какой степени археография зависит от источниковедения (это же не может не свидетельствовать и об обогащении источниковедения посредством археографии) Например, для подготовки в 1930-40-е гг. издания Русской Правды были привлечены все известные 103 списка этого памятника краткой и пространной редакций. Комментарии к тексту памятника составили едва ли не половину всего издания. Примерно такое же соотношение комментариев и текста документов мы встречаем и в издании “Полоцкие грамоты Х111—начала ХУ1 в.”, подготовленном А.Л.Хорошкевич. К небольшому, в несколько десятков страниц тексту Баркулабовской летописи, белорусский текстолог А.Ф.Коршунов сделал около 500 примечаний

Из других дисциплин источниковедческого цикла археография взаимодействует с палеографией, хронологией, геральдикой, сфрагистикой и др. В известной мере своим становлением эти дисциплины обязаны развитию публикационной деятельности, поскольку были призваны обслуживать ее. Но в то же время , без владения приемами и методами данных дисциплин не могли бы вообще состояться документальные публикации ( и это, кстати говоря, относится не только к подготовке изданий документов раннего периода).

К исторической дисциплине “археография” очень близка (зачастую совпадая с ней) филологическая дисциплина “текстология”. Граница между ними определяется характером публикуемых материалов: текстологи работают преимущественно с литературными произведениями (художественными, публицистическими, научными), а археографы—с документами юридического, делового, бытового характера Как показывает археографически-текстологическая практика, и эта граница представляется достаточно условной ввиду условности отнесения тех или иных объектов публикации к историческим источникам или к литературе. Наглядный пример тому—летописи, хроники, агиографическая литература и т.д. Напомним, что в прошлом их подготовкой к изданию занимались археографы. Фундаментальная, начатая еще в 1841 г. и до сих пор продолжающаяся серия “Полное собрание русских летописей” готовилась Петербургской археографической комиссией хотя и с участием крупнейших российских ученых-филологов. Киевской археографической комиссией был подготовлен к изданию ряд украинских летописей в 1840-80-х гг.

С другой стороны, белорусские филологи издали ряд сборников , хотя и касавшихся истории белорусской литературы Х1Х—нач. ХХ вв., но включавших в свой состав традиционно “археографические” документы. Это обстоятельство, кстати говоря, дало основание Н.Н.Улащику рассматривать данные издания во второй части своей монографии по археографии и источниковедению истории Беларуси.

Очень схожими являются и задачи публикаций, готовящихся текстологами и археографами. Они сводятся к установлению точного текста произведения у текстологов, выбора основного текста документа -- у археографов; организации (кодификации) этого текста --у первых, эмендации текста--у вторых. Одинаковыми являются задачи передачи и комментирования текстов в текстологии и археографии . Исходя из общности характера деятельности текстологов и археографов и учитывая размытость граней между текстологией и археографией, современные ученые-археографы допускают и предполагают слияние этих обеих родственных дисциплин, исторически сложившихся раздельно, в единую, условно называемую ми “ретроэдиторика” .

Очень много точек соприкосновения имеет археография с архивоведением и архивным делом. До недавнего времени вообще считалось, что археография прежде находилась в рамках архивоведения и затем выделилась из него. Кстати говоря, на якобы подчиненность археографии архивоведению указывает тот факт, что сектор археографии Всероссийского НИИ документоведения и архивного дела функционирует в составе отдела архивоведения этого института; в Белорусском НИИ документоведения и архивного дела также существует отдел археографии .

Однако, схожесть археографии и архивоведения, а также профессиональная близость архивистов и археографов, доходившая, как выше мы отмечали, до совмещения этих специальностей в лице одних и тех же работников, не должны говорить о подчиненности археографии (как научной дисциплины) архивоведению и археографии (как практической работы по публикации документов) только архивному делу. И это, повторяем, несмотря на то, что работа по описанию и публикации документов является одним из направлений деятельности государственных архивов, а археография в большой мере использует не только фактологическую информацию архивоведения и архивного дела, но и их принципы и методы. Но, с другой стороны, и архивисты, выступая в качестве археографов, используют приемы и методы археографии, опираются на теоретические разработки в области археографии (в частности, в вопросах выбора объекта публикации и др.) Взаимодействие археографии и архивоведения проявляется и в том, что археография дает архивоведению( как, впрочем, и другим наукам ) материал для исследования собственной истории, истории архивного дела . Здесь в качестве примера можно сослаться на два сборника документов—“Архивное дело в БССР (1918-1968) (Мн., 1972) и “Архіўная справа на Беларусі у дакументах і матэрыялах (1921—1995 гг.)” (Мн., 1996), подготовленные в отделе публикацитй Главархива Беларуси (первый) и в отделе архивоведения Белорусского НИИ документоведения, археографии и архивного дела (второй).

Что же касается предпринимаемых в Беларуси попыток отождествления археографии с архивоведением, а также с архивным делом, то они, на наш взгляд, вызваны тем, что ведущую роль в практической археографии в республике в 1960—нач. 80-х гг. играли как раз-таки архивные учреждения, располагавшие в тот период не только документальной базой, но и наиболее квалифицированными кадрами архивистов-археографов.. С другой стороны, этому способствовало и отсутствие в республике специализированного археографического центра, который бы координировал научно-методическую и практическую деятельность научных и архивных учреждений Беларуси в области археографии и сам вел научно-методическую работу.

Обращаясь к истории организации архивной и археографической работы в дореволюционной Росии (включая белорусские и литовские губернии), нельзя не отметить, что там функции сотрудников исторических архивов и археографических комиссий были четко разграничены, хотя на практике, как выше уже говорилось, зачастую одни и те же люди (как, например, Н.И.Горбачевский, Д.И.Довгялло и др.) вели и архивную, и археографическую работу, но служа при этом в разных учреждениях ( исключение здесь составляет Витебский архив древних актов, хотя и его сотрудники неоднократно ставили вопрос о необходимости учреждения по аналогии с Виленской археографической комиссией наряду с архивом такой же комиссии по изданию актов). И уже тогда наиболее дальновидные чиновники из МВД, МНП, а также ученые Академии наук, университетов, различных исторических и археологических обществ весьма критически относились к чрезмерно активной археографической деятельности некоторых сотрудников центральных исторических архивов, не без оснований полагая, что она может нанести существенный урон сугубо архивной работе.

“Наши провинциальные центральные архивы (Киевский, Виленский, Витебский,--писал профессор Киевского университета В.С.Иконников,-- предпочитают составлению и изданию архивных описей издание самих материалов, посвящая свое служебное время выборке и переписке документов для изданий местных археографических комиссий” . Директор Московского архива Министерства юстиции Н.В.Калачов также считал приоритетной в работе архивиста не публикацию документов, а составление описей “ с целью обнародования последних” .

Сменивший Калачова на посту директора архива Д.Я.Самоквасов , выступая с докладом “Об организации и деятельности центральных архивов древних актов в западных губерниях” на 1Х Археологическом съезде в Вильно (10 августа 1893 г.) вообще внес предложение о недопустимости совмещения архивной службы с какой-либо иной. Оно было поддержано рядом участников съезда; при этом архивариус Виленского центрального архива И.Я.Спрогис однозначно заявлял, что “задача архивов описание, а не издание; последнее есть дело археографических комиссий” .

Тридцатью же годами раньше, когда возникла идея объединить Виленский центральный архив древних актовых книг с только что созданной в Вильно Археографической комиссией, Министерство народного просвещения воспротивилось этому, принимая во внимание слишком различные функции, исполняемые сотрудниками данных учреждений. По его мнению “ архивариусы заняты преимущественно хранением, описанием и выдачей справок и выписок из дел, не представляющих научного интереса, а сугубо практический (купчие крепости, дарственные записи, документы, подтверждающие дворянство), а сотрудники Виленской археографической комиссии ведут научную работу” .

Разницу в работе архива и комиссии усматривал и виленский генерал-губернатор Э.Т.Баранов. По его мнению, “...первый обращает внимание по преимуществу на внешнюю классификацию актовых книг, вторая проникает [в] самое внутренне содержание акта и выбирает из массы только то, что полезно для науки”.

Мы намеренно так подробно остановились на вопросах взаимосвязи и взаимодействия археографии с архивоведением и архивным делом, поскольку и сегодня в очередной раз предпринимается попытка свести археографию к “эдиционному архивоведению” (В.П.Козлов, И.В.Поздеева). С другой стороны, выяснение общего и отличного у этих двух научных дисциплин и сфер практической деятельности, возможно, будет способствовать решению некоторых организационных вопросов в части совершенствования археографической работы в республике .

Достаточно противоречивые отношения сложились у археографии с историографией. Последняя не только способствовала зарождению и становлению работы по публикации документов, как исторических источников, но и в значительной мере определяла выбор объектов публикации, как, впрочем, и архивоведение, и источниковедение. В периоды кризисов в исторической науке археографическая продукция пытается выдвинуться на передний план, компенсировать собой отсутствие аналитических исследований исторической тематики.

Так было, например, в 1920-е гг., когда, по словам российского историка А.Л.Попова, “у ободренных первыми успехами наших археографов , по-видимому, явилось желание подать первую помощь историкам, причем подать эту помощь они решили, заместив их собою. Археографы заговорили о необходимости преодолеть различие—“дуализм”, как они выражаются, существующий между работой в области исторического исследования и публикацией исторических документов” .

Результатом такого преодоления стало издание многочисленных сборников документов, во многом дублировавших по своему составу друг друга и в конечном итоге не стимулировавших углубленного изучения исторического процесса.

Нечто похожее, на наш взгляд, происходит в исторической науке и в настоящее время. Если в 1920-е гг. была разрушена концепционная основа исторической науки, то в наши дни происходит процесс значительного изменения установившихся стереотипов по существенным проблемам исторического развития страны, общества, особенно советского периода. В число актуальных выдвигаются проблемы, ранее находившиеся если не под полным запретом, то с молчаливого согласия историков-конформистов в режиме ограниченного доступа. В условиях едва только начавшегося осмысления историками данных проблем и отсутствия каких-либо концепций их изучения, у археографов опять-таки может явиться мысль о замещении документальными публикациями отсутствующей историографической традиции В том, что подобный процесс имеет место в Беларуси, можно убедиться, обратившись к многочисленным документальным публикациям (преимущественно малых форм)—о политических репрессиях в республике в 1930-50-е гг., коллаборационизме в годы Великой Отечественной ворйны, национально-государственном строительстве в 1920-30-е гг., внешнеполитической деятельности и др. Так, составители и редакторы многотомного документального издания “Знешняя палітыка Беларусі” во введении к первому тому сборника, увидевшего свет в 1997 г., прямо пишут: “…у беларускай гістарыяграфіі да гэтага часу няма спецыяльнага выдання, у якім бы сістэматызавана разглядалася знешнепалітычная дзейнасць нашай дзяржавы. Гэты прагал заклікана запоўніць шматтомнае выданне дакументаў і матэрыялаў “Знешняя палітыка Беларусі”, першая кніга якога у вашых руках”. .

Между тем, как совершенно справедливо, по нашему мнению, утверждает современный российский историк и археограф Б.Г.Литвак, “публикация—“исследование” уместна и даже желательна в самом начале историографической традиции; в дальнейшем ее участие в историографическом процессе должно сводиться не к простому документальному иллюстрированию уже достигнутого историографией, а к высвечиванию таких тайников документального наследия, которые еще не включены в научный оборот” .

Дающая материл для исторических построений, но сама определяющаяся уровнем развития и направлением исторической науки, археография не может не отражать состояние последней. Однако археографическое освоение нового материала должно сочетаться с изучением отдельных процессов и явлений, ранее не бывших в поле зрения исторической науки. Забегание археографии вперед может привести (как это ни покажется странным) к сдерживанию развития исторической науки, субъективизму и произволу археографов в части отбора источников для публикации, к появлению, наконец, утонченной документальной фальсификации.

С другой стороны, отставание археографии от историографии чревато тем, что документальные публикации могут оказаться под сильным влиянием уже сложившихся историографических “установок” и будут полностью соответствовать параметрам состояния историографии вопроса, не стимулируя углубленного его изучения. Вывод таким образом напрашивается сам собой: археография и историография должны в своем развитии идти что называется “рука об руку” и тогда успех обеим гарантирован.

Тесная связь археографии с историографией и их взаимовлияние дают основание современным историкам включать в свои исследования о развитии исторической науки разделы, посвященные состоянию публикационной деятельности по тем или иным проблемам или периодам (см., например, учебник Н.Л.Рубинштейна “Русская историография” (М., 1941), в котором ряд параграфов и глав носят археографический характер: “Развертывание научной работы. Журналы. Архивы. Публикации”, “Издание исторических памятников”, “Археография”, “Археографическое направление”, “Собирание и публикация памятников русской истории. Изучение источников”. Археографические сюжеты также присутствуют в историографических исследованиях и белорусских историков Э.Г.Иоффе, Д.В.Карева, В.Н.Михнюка, П.Т.Петрикова, В.В.Чепко и др.). Археографические сюжеты присутствуют также и в работах общеисторического, источниковедческого характера ( см., например, главы ”Научное изучение Белоруссии с 60-х гг.”, “Национальное направление подготовки возрождения” монографии М.В.Довнар-Запольского “История Белоруссии””, представляющие собой по существу источниковедчески-археографический обзор изданий по истории Беларуси и в то же время очерк по истории организации архивно-археографической деятельности в Литве и Беларуси во второй половине Х1Х—начале ХХ вв.; российские и белорусские учебники по историческому источниковедению и др.)

Выяснение значения археографии для исторической науки в целом, определение ее места среди других источниковедческих дисциплин дают основание говорить о интегрирующей роли археографии, которую она играет по отношению к другим наукам (и не только гуманитарного профиля).

Интегрирующий характер археографии как научной дисциплины и сферы практической деятельности мы усматриваем и в том, что она прежде всего разрабатывает теорию и методику публикации документов как исторических источников, обеспечивает публичность и доступность этих источников, что в равной мере необходимо и крайне полезно для развития любой науки. Как совершенно справедливо отметил академик Д.С.Лихачев, археография только с первого взгляда кажется узкой дисциплиной. “На самом деле,--писал он,--нет шире этой науки, и пространства ее соприкосновения с другими науками—самые обширные” .

Лекция 2 Археографическая публикация и ее место среди других публикаций документов

В упоминавшихся в предыдущей лекции дискуссиях о предмете и задачах археографии, прошедших в 1970—2000-е гг. на страницах журналов “Советские архивы”, “Отечественные архивы”, почти не затрагивался вопрос о том, что представляет собой публикация исторических источников, или, говоря другими словами, всякую ли документальную публикацию можно считать археографической Однако, это вовсе не свидетельствует о полной ясности в данном вопросе. До сих пор, например, существуют различные подходы к определению понятия “публикация исторических источников” в археографии. До сих пор даже в литературе по истории археографии на одну доску ставятся, с одной стороны, издания типа “Декреты Советской власти”, “Беларускі архіў” и др., предпринятые с целью изучения исторического прошлого, а с другой -- публикации постановлений и распоряжений органов власти и органов управления, осуществленные в официальных изданиях типа “Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства РСФСР”, “Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства БССР”, “Ведомости Верховного Совета БССР”, “Национальный реестр правовых актов Республики Беларусь” и др. с целями, далекими от удовлетворения потребностей исторической науки.

В истории белорусской археографии можно встретить немало примеров смешения археографических публикаций с изданиями документов оперативного характера, предпринятыми в управленческих и иных целях. Так, автор статьи обзорно-информационного характера, посвященной публикации исторических источников в Беларуси, в перечень научных публикаций документов включает и документы, обнародованные вслед за их созданием в белорусских периодических изданиях—газетах “Буревестник”, “Известия Витебского совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов” (приказ № 1 Минского совета, материалы Второго всероссийского съезда советов и др.), не предназначавшиеся во время их опубликования для изучения в качестве исторических источников .

Не одно поколение студентов Московского историко-архивного института воспитывалось на том, что у истоков советской археографии стоял матрос-большевик Н.Г.Маркин, под редакцией которого в 1917—1918 гг. изданы 7 выпусков сборника секретных документов. “Первая публикация—“Сборник секретных документов из архива бывшего Министерства иностранных дел” под ред. Н.Г.Маркина,--читаем во введении к “Хрестоматии по археографии”,-- осуществленная по прямому указанию В.И.Ленина, имела огромное значение для развития молодой советской археографии. Этой публикацией Советское правительство разоблачило перед всем миром тайную дипломатию европейских буржуазных првительств, в том числе самодержавного и буржуазного временного правительства России Она вскрыла империалистическую сущность первой мировой войны и показала ее истинных виновников” .

Между тем эта публикация, к слову сказать, крайне неряшливо подготовленная, предпринималась в четко обозначенных политических целях и не предназначалась для научных исследований. Как не предназначалась для аналогичных целей и подобная ей публикация, годом позже появившаяся в Ковно и также носившая обличительный характер . Мы имеем в виду книгу К.Б.Езовитова “Белорусы и поляки: Документы и факты из истории оккупации Белоруссии поляками в 1918 и 1919 гг.”

Сторонник наиболее догматических и консервативных взглядов на проблемы археографии, возглавлявший в 1960—нач. 1980-х гг. кафедру археографии Московского историко-архивного института, проф. М.С.Селезнев до недавнего времени, например, продолжал настаивать на необходимости включения оперативных публикаций в объект археографии . Как ни странно, подобную точку зрения разделяет и нынешний руководитель Росархива, член-кор. РАН В.П.Козлов, связывая начало систематической подготовки документальных публикаций в России с именем Петра 1. “Именно при нем,--пишет он в дискуссионной статье о теоретических основах археографии,--возникла практика опубликования официальных документов—императорских указов, распоряжений высших и местных правительственных учреждений” Заметим, что данное положение вызвало критическое замечание со стороны участника дискуссии Б.Г.Литвака. В нем он увидел продолжение смешения археографических и неархеографических публикаций, характерных для советской археографии.

Так что же следует понимать под археографической публикацией документов и в чем состоит ее отличие от иных документальных публикаций, предпринимаемых разными людьми в разное время и с разными целями?

В предыдущей лекции уже отмечалось, что традиционно основное внимание археография уделяет ретроспективным публикациям документов. С учетом этого обстоятельства (т.е. времени создания документов), а также принимая во внимание целевое назначение публикации, можно выделить признаки, наличие которых дает возможность отнести публикацию к разряду археографических.

Итак, археографической может быть публикация, которая осуществляется в целях познания, или способствования познанию прошлого (а не в управленческих и иных целях.). Во-вторых, публикуемый документ берется из архива (музея, рукописного отдела библиотеки, частной коллекции, среды бытования), а не из текущего делопроизводства. В-третьих, публикацию осуществляет археограф ( а не создатель документа), причем источник не только вопроизводится, но и “обогащается” археографическим оформлением и научно-справочным аппаратом .

Такое определение археографической публикации исключит из объекта археографии многочисленные оперативные публикации в различных официальных и ведомственных изданиях (помещенные в последних документы могут выступать и выступают как в качестве объекта публикации, в том числе и археографической, так и в качестве объекта исследования историков и представителей других наук), широко выходившие до недавнего времени “труды”, “сочинения”, “статьи и речи” партийных и государственных деятелей при их жизни, а также прижизненные издания воспоминаний участников революцинных событий, фронтовиков, партизан, подпольщиков, ныне издающиеся “записки”, “размышления”, “исповеди” и пр. политических лидеров, военных, представителей политического истеблишмента и т.п.

Главной задачей археографической публикации является обеспечение доступности включенных в нее документов для широкого круга читателей ( в том числе и ученых-исследователей). Она призвана если не заменить, то минимизировать обращение исследователя в архив , что, как мы отмечали в предыдущей лекции, само по себе бывает в ряде случаев затруднительно, а порой и невозможно.

Несколько слов о том, как понималась сущность документальной публикации в разное время. Уже начиная с ХУ111 в. в Беларуси, Польше, России, Украине начинает осознаваться практическая значимость научных публикаций документов.С ее учетом были изданы в 1758-59 гг 1 и 5-й тома из запланированных восьми сборника документов “Codex diplomaticus Regni Poloniae et Magni Ducatus Lithuaniae…” (составитель--уроженец Лидского повета Матей Догель (1715—1760 ); в 1761—1777 гг.-- т. 1-5 “Historiarum Poloniae et Magni Ducatus Lithuaniae scriptorum…collectio…” (составитель-- Митцлер де Колофф (1711—1778 ) .

Один из основоположников источниковедения и археографии в России, ученик крупнейшего представителя библейской экзегетики в Германии Михаэлиса, Август-Людвиг Шлецер (1735—1809 ) полагал, что для издания летописей необходимо сравнение многих списков с целью создания “совершенной и совсем верной Российской истории”. Подготовленная им и изданная в 1767 г. первая часть Никоновской летописи отличалась большой тщательностью. В предисловии к ней Шлецер отмечал: “Всякий лист правлен был по крайней мере четыре раза; и всякий раз сношон был не только от слова до слова, но и от буквы до буквы с подлинником” как переписчиком С. Башиловым (1740—1770), так и самим Шлецером .

Другой видный российский археограф (и одновременно просветитель) Н.И.Новиков (1744—1818 ), внесший большой вклад в развитие русской археографии, отмечал большую пользу для ученых “от издания во свет манускриптов”. Благодаря практической деятельности по публикации документов, он едва ли не впервые в российской археографии вышел на методические обобщения, касавшиеся необходимости точной передачи текстов, составления к публикуемым документам указателей, примечаний, легенд и т.п. В статье об издании “Древней российской вивлиофики”, помещенной в 4-м номере “Санктпетербургских ученых ведомостей” за 1777 год, он, в частности, писал:”Впрочем, желали бы мы, чтобы при издании подобных сим записок, каковые составляют Древнюю российскую вивлиофику, наблюдаемо было следующее: чтобы прилагаемы были ко всякой части алфавитные росписи находящимся во оной части материям, которые при книгах сего рода весьма нужны для приискивания желаемых вещей; чтобы сколько возможно делаемы были примечания на темные и невразумительные места и слова; чтобы в леточислении всегда прибавляем был год от Р.Х.; чтобы древнее правописание не было изменяемо на новое, а наипаче, чтобы ничего прибавляемо, убавляемо или поправляемо не было, но печатано было бы точно так, как обретается в подлиннике; и, наконец, чтобы означаемо было точно, откуду получен список, где находится подлинник, и каким почерком писан, старинным или новым” .

Критикуя А.-Л. Шлецера и его последователей за “буквалистский” подход при публикации документов, предполагавший сохранение в тексте всех ошибок писцов, вышедших из употребления букв, неверного словоразделения и т.п., будущий организатор археографической экспедиции в России П.М.Строев (1796—1876) считал, что “не в сохранениии древних букв и сокращений состоит истинная точность изданий исторических рукописей, но в правильном словоразделении. Старинные писцы наши писали сплошь, без всяких расстановок, а потому все искусство издателей должно заключаться в уменье рассекать сии сплошные строки и посредством препинательных знаков давать им надлежащий смысл. В подтверждение сего можно представить великое множество неправильных и даже смешных рассечений из всех доселе изданных летописей и других памятников древности. Например, в Русской летописи по Никонову списку, ч. У11, стр, 219, вместо и Нагаи бы к Асторохани кочевали напечатано: и Нагаи быка Сторохани кочевали...”.

Поэтому, готовя в 1820 г. к изданию летопись, обнаруженную в 1817 г. в Воскресенском монастыре (вышла в 2-х частях в 1820-21 гг. под названием “Софийский временник”), П.М.Строев в противоположность Шлецеру и его сторонникам, применил научно-критический прием при передаче текста памятника. В предисловии к изданию он, в частности, писал: “При печатании Временника Софийского наблюдаема была возможная точность...дабы доставить сему изданию сколь возможно более ясности, я должен был допустить следующие отмены против рукописей.: 1) исключил буквы, неупотребительные в нынешней гражданской печати, 2) дополнил слова, стоящие под титлами, 3) расставил в приличных местах препинательные знаки и 4) выправил орфографические ошибки писцов, нимало не касаясь древних грамматических форм, невразумительных архаизмов и самого выговора” .

Сущность и задачи археографической публикации документов были достаточно четко определены и белорусским историком и археографом М.В.Довнар-Запольским (1867—1934). Так, в упоминавшейся в историографическом обзоре нашего курса рецензии на 1-й том “Актов Литовской метрики”, подготовленный проф. Варшавского университета Ф.И.Леонтовичем, ученый отмечал: “Всякое издание первоисточника в археографическом отношении [подч. мною—М.Ш.] должно, по нашему мнению, преследовать троякую цель: Прежде всего, издание должно точно передавать подлинник. Во-вторых, издание должно дать в руки читателю все средства к тому, чтобы он мог самостоятельно отнестись к первоисточнику. Наконец, третья сторона издания—это та, чтобы оно давало возможность быстро ориентироваться в сыром материале. Тут все имеет значение, начиная с таких мелочей, как правильная пунктуация, вразумительность заглавий отдельных документов и кончая такими важными сторонами археографического издания [подч. мною—М.Ш.], как указатели, предисловие, группирующее материал и примечания” .

На значение археографической публикации указывал и зачинатель белорусской археографии И.И.Григорович в предисловии к “Белорусскому архиву древних грамот”. Он отмечал, что с появлением предпринятого по инициативе графа Н.П.Румянцева документального издания “Собрание государственных грамот и договоров” (вышло в 4-х томах в 1813-28 гг) “история нашего Отечества под пером искусным озарилась новым светом и трудолюбивому историографу принесла уже всеобщую дань признательности”.

Анализ этих и других многочисленных наблюдений российских, белорусских и др. историков ХУ111-ХХ вв. вполне определенно свидетельствует, что под археографической публикацией ими понималась публикация как единичных документов, так и их собраний с адекватным оригиналу текстом, снабженная научно-справочным аппаратом, облегчавшим работу исследователя с данной публикацией.

Очевидно, что появление документальных публикаций нельзя связывать только с развитием исторической науки, которая, как известно, сформировалась на довольно позднем этапе развития человеческого общества. Нельзя связывать ее и с появлением книгопечатания, хотя, разумеется, последнее значительно способствовало ее расширению. О публикациях документов в примитивной форме можно говорить, на наш взгляд, с зарождением письменности. И те немногочисленные, дошедшие до нас из глубокой древности письмена (на камне, бересте, пергамене и др. материале) могут и должны рассматриваться как прообразы появившихся .значительно позже археографических публикаций, предназначавшихся преимущественно для нужд исторической науки.

Еще в древности обнародование документов, осуществлявшееся в сугубо практических целях (политических, идеологических, религиозных и пр.) предпринималось как посредством их прочтения перед собравшимися, так и путем копирования. Известна, например, практика переписывания книг в специальных мастерских-скрипториях в монастырях Полоцка. Созданные по инициативе Евфросиньи Полоцкой в Х11 в., они стали центрами переписки книг. По свидетельству “Жития преподобной Евфросиньи Полоцкой” и сама Евфросинья занималась переписыванием книг: “..нача книгы писати своими руками” Из скрипториев книги затем распространялись по всей Полоцкой земле и за ее пределами .

Наряду с памятниками духовного содержания копировались и тексты литературного характера, тиражировались законодательные акты для знакомства с ними граждан. Документы копировались как для доведения их содержания до сведения и исполнения, так и в актуальных политических целях: для доказательства или подтверждения всевозможных имущественных, сословных прав, обоснования действий, изобличения политических противников и т.п.

На последнее обращали внимание многие исследователи, занимавшиеся изучением источников актового характера. Так, например, сравнительный анализ подлинных договорных грамот московских великих князей ХУ в. с их копиями, изготовленными гораздо позже, дал основание академику Л.В.Черепнину установить причину изготовления последних: “Обычно это делалось тогда, когда старый документ приобретал актуальное значение в политической борьбе более позднего времени” .

Зачастую документы копировались и с целью обеспечения их сохранности. На это указывает, например, переписка книг архива великокняжеской канцелярии—т. наз. Литовской метрики, предпринятая по распоряжению канцлера Великого княжества Литовского Льва Сапеги в конце ХУ1—нач. ХУ11 вв.. Подобная практика (замена обветшавших грамот на новые путем их копирования) широко применялась в средние века.

Постепенно сфера применения публикаций документов расширяется. Наряду с информационными появляются издания в справочных, учебных целях. К последним может быть отнесен и “Сборник палеографических снимков с древних грамот и актов, хранящихся в Виленском центральном архиве и Виленской публичной библиотеке” (Вильна, 1884) . Он включал ряд сделанных с помощью литографии снимков с пергаменных и бумажных грамот за 1432—1548 гг. , как ранее уже издававшихся, так и оригинальных и предназначался для овладения навыками работы с аналогичными документами как архивариусов, так и будущих исследователей, преподавателей гимназий, студентов и др.

Однако, и с появлением научных изданий документов, рассчитанных прежде всего на ученых, документальные публикации , предназначавшиеся для удовлетворения потребностей общества в ретроспективной информации, не исчезают. Таким образом, исходя из целевого назначения, можно говорить о существовании двух потоков документальных публикаций, условно названных археографическими и неархеографическими. Общим для них является объект публикации, т.е. документ, независимо от его вида, времени создания, места нахождения (в архиве, текущем делопроизводстве, среде бытования и т.п.). Общим также для обоих потоков публикаций является и наличие воспроизведенной информации ( текста ) документа.

Что касается различий, существующих между археографической и неархеографической публикациями, то их можно свести к следующим:

Во-первых, они, как уже отмечалось, различаются по целевому назначению, что, собственно говоря, и определяет характер работы составителя при подготовке документа к изданию. Целью любого неархеографического издания является донести до потребителя содержание публикуемого документа, познакомить его с имеющимся в документе описанием фактов, событий, не вдаваясь в подробности, связанные с происхождением документа, изучением личности его автора, установлением причин, вызвавших его появление и т.п. Публикуя, допустим, в сегодняшней газете текст вчерашнего выступления Президента Республики Беларусь, составитель (а им может быть как сотрудник Администрации Президента, так и работник редакции газеты) преследует лишь одну цель, а именно: довести высказанные в нем мысли и положения главы государства до читателя. Узнать из такой публикации нечто большее (например, о причинах выступления Президента, вариантах текста выступления, лицах, готовивших его, характере правок, внесенных главой государства при знакомстве с ним и т.д.) не представляется возможным, да это и не нужно, исходя из целевого назначения публикации.

Время создания документа при этом не играет существенной роли: точно так же, неархеографически может быть издан и текст выступления политического деятеля древности.

Неархеографически могут быть опубликованы и законодательные акты, как древние, так и абсолютно новые. В первом случае это может быть сделано для удовлетворения каких-либо учебных или иных (не связанных с научными) потребностей, во втором—для введения этих актов в жизнь современного общества. И в первом, и во втором случаях работать с такими публикациями исследователю (историку, юристу, политологу и пр.) крайне затруднительно, поскольку помимо текстов самих документов здесь не имеется никакой другой информации: о происхождении документов, этапах и особенностях их создания, существовании различных точек зрения у лиц, причастных к созданию документов и т.п.

Приведем несколько примеров подготовки публикаций как древних, так и современных актов законодательного характера. Так, в 1936 г. в Ленинграде проф. И.И.Яковкиным был подготовлен и издан сборник документов “Законодательные акты Великого княжества Литовского”. Он предназначался для студентов-- историков и юристов и включал 20 документов (полностью или в извлечениях); среди них—фрагменты трех редакций Статута Великого княжества Литовского 1529, 1566, 1588 гг., Судебник короля Казимира Ягеллона 1468 г., Устава на волоки 1557 г. и др. Кроме текстов документов, к тому же ранее уже публиковавшихся в других изданиях, дополнительной информации в данной публикации нет. Однако, с учетом назначения данной публикации (для учебных целей) она может быть причислена, как и аналогичная работа, подготовленная на юридическом факультете Белгосуниверситета—“Дагаворы і граматы як крыніца беларускага феадальнага права: Дапаможнік для студэнтаў юрыдычнага факультэта” (Мн., 2000)-- к разряду археографических изданий (учебного типа).

Совершенно иной характер носит подготовленный в 1960-80-е гг. сотрудниками МИД БССР совместно с Отделом правовых наук АН Беларуси двухтомный сборник документов “Белорусская ССР в международных отношениях: Международные договоры, конвенции и соглашения Белорусской ССР с иностранными государствами ( 1944—1959)” (Мн, 1960); Белорусская ССР в международных отношениях: Многосторонние международные договоры, конвенции и соглашения БССР ( 1960—1980)” (Мн., 1983). В отличие от вышерассмотренной публикации настоящая не носит учебного характера. Целью ее является свести воедино по возможности все, принятые республикой с момента ее вступления в ООН, международные договоры, соглашения и конвенции и таким образом облегчить работу дипломатов при подготовке в будущем аналогичных документов.

Здесь также кроме текстов документов, систематизированных по тематическому признаку, нет никаких других элементов, указывающих на то, что перед нами--археографическая публикация. Несмотря на то, что большая часть включенных в данный сборник документов к настоящему времени утратила свое практическое назначение, превратившись исключительно в исторические источники, двухтомник, тем не менее , не превратился в археографическую публикацию вследствие того, что при своем создании не преследовал ни учебных (как “Законодательные акты Великого княжества Литовского”), ни научных ( как продолжающееся документальное издание “Знешняя палітыка Беларусі”) целей.

Точно такой же неархеографической является и публикация ныне действующей Конституции Республики Беларусь с поправками и дополнениями, внесенными в ходе референдума 1996 г., растиражированная в республиканских периодических (официальных и неофициальных) изданиях, в форме брошюр и т.д. К числу неархеографических следует отнести и 8-томную публикацию собрания законов Речи Посполитой начиная с Х1У в. и до Четырехлетнего сейма включительно, предпринятую пиарами в 1733—1782 гг.в Варшаве и известную под названием “Volumina Legum”. ( В 1859-60 гг. сборник был переиздан в Петербурге Иосафатом Огрызко. В 1889 г. юридическая комиссия Академии наук в Кракове выпустила 9-й том “Volumina Legum”, в состав которого включила конституции сеймов 1782, 1784, 1786 и 1788-1792 гг.) И дело здесь не только в том, что это издание носит частный характер, но прежде всего в полноте корпуса опубликованных документов (пропущенными оказались многие конституции (до 1661 г.), относящиеся к Великому княжеству Литовскому), погрешностях, допущенных при передаче текстов, составе научно-справочного аппарата и т.д. .

Как выше уже отмечалось, целью археографического издания (прежде всего научного типа) является предоставить в распоряжение пользователя не только текст публикуемого документа, но и по возможности полную информацию о нем, которая в совокупности с текстом создаст как бы образ вводимого в научный оборот исторического источника. Исходя из этого историческая (как, впрочем и любая другая наука) стремится получить в свое распоряжение именно археографические издания, даже при наличии других, но неархеографических публикаций этого же документа. Отсюда проистекают неоднократные переиздания документальных памятников, имеющих особое значение, но предыдущие публикации которых не отвечают запросам исследователей.. Известно, например, что Соборное уложение 1649 г. помимо его двукратного издания в год принятия переиздавалось около десятка раз в ХУ111 в. и еще много раз в Х1Х --ХХ вв. Дважды издавались белорусско-литовские летописи только в серийном издании “Полное собрание русских летописей” (первый раз—в т. 17 ( 1907); второй раз—в тт. 32 (1975), 35 ( 1980). А наиболее любопытный летописный памятник регионального характера—Баркулабовская летопись—переиздавалась свыше десяти раз. Неоднократно переиздавался и такой важнейший памятник законодательного характера, как Статут Великого княжества Литовского .

Дабы у вас не создалось впечатление, что необходимость археографических изданий документов при наличии неархеографических публикаций этих же документов возникает применительно лишь к памятникам письменности древности или средневековья, укажем на пример, связанный с научным изданием источников новейшего времени. Речь идет о публикации декретов органов власти и органов управления Советской России, предпринятой по инициативе и с участием С.Н.Валка. В 1939 г. ученый опубликовал специальную статью, в которой, тщательно проанализировав имевшиеся к тому времени публикации декретов и их источники, пришел к выводу: “Ни одно из существующих изданий не может удовлетворить требованиям исторической науки”. Исходя из этого Валк поставил вопрос о настоятельной необходимости “иметь научное издание декретов”, которое бы давало “на основе всех имеющихся источников текста—критически установленный правильный текст документов” и “историю текста каждого из декретов” . К этой статье Валка мы еще будем обращаться, касаясь вопросов выбора основного текста документов официального характера для публикации.

Подводя итог вышесказанному, отметим, что цель археографической публикации состоит в том. что она должна включать публикуемый документ в процесс исторического познания. Пользователь ею должен иметь возможность работать с текстом публикуемого документа не как простой читатель, но как ученый, т.е. анализировать текст, сравнивать его различные редакции и списки (при этом сравнительный текстологический анализ может привести его к важным выводам источниковедческого, палеографического, филологического характера), знать по возможности все о документе (его происхождении, времени и месте создания, авторе, физической сохранности, внешних особенностях и т.п.) Одним словом, пользуясь терминологией М.В.Довнар- Запольского, археографическая публикация предполагает опубликование документа в таком виде, чтобы исследователь мог отнестись к нему как к первоисточнику. Затем, пользователь должен иметь своеобразный отчет публикатора о проделанной им научной работе, без которого сложно проверить ее научную достоверность и качество, убедиться в ее научной состоятельности.

И, наконец. пользователь должен знать о приемах и методах, которыми публикатор руководствовался, готовя публикацию. Это имеет значение не только для адекватного восприятия текста опубликованного документа тексту оригинала, но и помогает решению вопросов практического свойства.(однажды, в археографической части предисловия познакомив пользователя с тем, как он будет передавать текст публикуемого документа, публикатор в дальнейшем избавится от необходимости делать текстуальные примечания в каждом конкретном аналогичном случае, что позволит сократить объем публикации и удешевит подготовку ее издания).

Таким образом, анализ внутренней структуры археографической публикации позволяет сформулировать ряд положений, наличие которых наряду с внешними признаками , о чем шла речь в начале лекции (целевое назначение; место хранения документа; лицо, готовящее публикацию) выделяет ее среди других документальных изданий .Итак, археографическая публикация должна включать в свой состав три блока информации: а) информацию документа (т.е. собственно текст документа); б) информацию о документе; в) сведения о приемах и методах, с помощью которых археограф подготовил данное издание. Присутствие этих блоков создает источниковедческую полноценность публикации и при наличии внешних признаков дает основание причислить ее к разряду археографических. Отсутствие первого блока делает невозможной саму публикацию. Отсутствие или недостаточность же двух других снижают ее научный уровень и исключают публикацию из разряда археографических.

Археографическая публикация имеет позитивное значение не только для развития наук, включая и историческую, но и для общества в целом. Дело в том, что все публикации документов (как археографические, так и неархеографические) призваны удовлетворять самые разные потребности общества: научные, культурные, политические, идеологические, справочно-информационные и др. Но только археографические публикации оказывает мощное воздействие на развитие культуры и просвещения путем распространения исторических и общекультурных знаний среди населения.

Научно изданные документальные памятники используются не только профессиональными историками (или представителями любых других отраслей наук), но и “рядовыми” читателями, желающими приобщиться к познанию истории своей страны, ее культуры, литературы, искусства. Этим, на наш взгляд, объясняется огромный спрос на издания академического характера памятников мировой и отечественной истории, литературы. При этом пользователи такими изданиями , не принадлежащие к категории ученых, оставляют вне поля своего внимания различные источниковедчески-текстологические изыски, которые сопровождают публикуемый текст. Именно последний выступает для них в качестве главного объекта и при этом они уверены, что имеют дело с подлинным текстом, не урезанным купюрами, не отредактированным публикатором. Одним словом, научный характер публикации выступает в качестве своеобразного гаранта полноты текста , исключения подделок

В то же время археографические публикации могут выступать в качестве основы для подготовки других, неархеографических публикаций тех же самых памятников. Это делается с целью облегчения прочтения и восприятия текста документов большим, нежели только ученые, кругом лиц, возможностью их использования студентами, школьниками в качестве учебных пособий..

Иногда это становится причиной недоразумений между археографами, публикующими в разное время один и тот же документ (или документы). Так случилось, например, с публикацией универсала Б.Хмельницкого в “Помніках гісторыі і культуры Беларусі” (1977. № 1) (подгот. Е.Л.Бравер), до этого неоднократно публиковавшегося А.П.Грицкевичем ( в кн.: Слуцк. Мн., 1970. С. 18—20; Українськом історїчном журнале. 1970. № 12. С. 92—94; Acta Baltika—Slawica. Bialystok. 1969).

А.П.Грицкевич обвинил Е.Л.Бравер в плагиате, между тем, как публикации обоих археографов по своему целевому назначению не совпадали. Публикация Бравер не носила строго научного характера (в отличие от публикаций ее оппонента) и имела своей целью популяризацию документа, написанного рукой выдающегося государственного деятеля Украины

Кстати говоря, данный конфликт между двумя археографами (подобные примеры могут быть продолжены: вспомним историю с открытием и переводом с латинского языка знаменитой “Песни про зубра” Миколы Гусовского, о чем писала газета “Народная воля” 6 октября 1998 г.) высветил существующую и до сих пор неразработанную и неясную проблему “интеллектуальной собственности” в археографии. На нее обратил внимание , признанный специалист в области дипломатики и археографии С.М.Каштанов. Он, в частности, пишет: “ Ни у кого нет официальных и исключительных прав на издание тех или иных источников (такое право было в свое время у ИМЛ в отношении документов “классиков марксизма-ленинизма”). Право в этой сфере заменяется моралью. Каждый старается издать то, что ему понравилось, часто совершенно не считаясь с тем, что другие исследователи занимались теми же документами и тоже хотели бы “приложить руку” к их публикации…Избежать “археографического пиратства”, вольного или невольного, нельзя без морально-этического самосовершенствования археографов. Безусловное моральное право на публикацию отдельных актов имеют их находчики и исследователи [подч. мною—М.Ш.]. Что же касается составления больших сборников актов, то эту работу надо вести не захватным способом, подпольно и монопольно, а с приглашением к участию специалистов, занимающихся непосредственно теми источниками, которые предполагается включить в сборник”.

В числе важнейших функций, выполняемых археографической публикацией, назовем и такую, как обеспечение сохранности документальных памятников. По этому поводу один из участников научной конференции по проблемам археографии (Минск, 1976 г.) высказался вполне определенно: “Изданные источники остаются жить, тогда как неизданные рукописи часто погибают без следа” . В подтверждение данного тезиса он отметил, что именно благодаря дореволюционным изданиям (“Историко-юридические материалы, извлеченные из актовых книг губерний Витебской и Могилевской”, “Собрание древних грамот и актов Минской губ.” и др.) дошли до современного читателя (и исследователя также) тексты документов, подлинники которых не сохранились .

Нельзя также не согласиться с мнением современного российского исследователя о том, что “лучшей из всех известных ныне форм охраны документов является их публикация” . Скольким документальным публикациям обязано человечество возможностью ознакомиться с содержанием многих памятников письменности, физически утраченных!

Данная охранительная функция археографических публикаций проявляется как бы в двух ипостасях. Во-первых, как уже отмечалось, даже простое тиражирование текстов документальных памятников гарантирует сохранность их содержания в случае физического уничтожения оригиналов. Отсюда очевидна огромная ответственность археографа, берущего на себя труд сохранить для потомков не только содержание публикуемых документов, но и донести до них их образ путем включения в публикацию максимума информации о их внешнем виде, особенностях текста, материале, размере и т.п.

Во-вторых, научная публикация документа в значительной степени избавляет исследователя от необходимости обращения к подлиннику, что само по себе предполагает обеспечение его лучшей сохранности . Замечено, что чем квалифицированнее изданы документы, тем меньше обращение к их оригиналам . А это с свою очередь не может не создавать более благоприятных условий для их хранения . Каким бы аккуратным ни было обращение с подлинником, оно все равно сопряжено с его извлечением из места хранения, транспортировкой, изменением температурно-влажностного режима и т.п.

Несмотря на очевидные различия археографических и неархеографических публикаций, на практике до сих пор предпринимаются попытки совместить их в одном издании . Происходит это не только ввиду игнорирования публикаторами теоретических вопросов археографии или их неопытности, но в большинстве случаев по причинам сугубо прагматического свойства.

“Золотой век” многотомных серийных публикаций, который наступил в конце 1950-х гг., к настоящему времени практически закончился Безусловно, не все, созданные в это время серийные издания (в том числе и в Беларуси) могут удовлетворить запросы современных исследователей. Это в первую очередь касается общесоюзных документальных изданий типа “История индустриализации в СССР”, “История коллективизации”, “Великая Октябрьская социалистическая революция” и др. В то же время отметим такие, имеющие непреходящее научное значение и до сих пор продолжающиеся публикации, как “Декреты Советской власти”, “Восстание декабристов” и др. Как совершенно справедливо пишет современный российский историк, теперь вопрос “что публиковать?” все чаще сталкивается с вопросом “на что публиковать?”.

Однако, как нам представляется, и в современных непростых экономических условиях расширение сферы практической археографии не должно идти за счет снижения научного уровня публикаций. И вдвойне расточительными и неоправданными представляются продолжающие иметь место попытки совмещения в редких документальных изданиях научных и популярных публикаций. Предпринимаемые в казалось бы благовидных целях, а именно, для расширения круга читателей, а, следовательно, и для увеличения тиража, такие публикации не отвечают требованиям ни профессиональных ученых, ни “рядовых” читателей. В то же время нередко за декларированием заботы об интересах пользователя ( а им может быть как исследователь, так и обычный читатель) скрывается пропагандистское назначение и идеологическая цензура документов Небезынтересно в этой связи привести фрагмент выступления одного из составителей сборника “Документы обличают” на заседании Научного совета Архивного управления Беларуси 19 февраля 1964 г. Он, как нам кажется, объясняет истинные причины (идеологического характера) публикации документов в извлечениях. “Так, в антирелигиозном сборнике “Документы обличают”,--говорила Э.Л.Козловская,--необходимость публикации документов в извлечениях диктовалась не только экономичностью помещения документов, но и стремлением отобрать только те документы и фрагменты из них, которые ни одной своей фразой не могли бы быть использованы для пропаганды религиозной идеологии, мракобесия и изуверства церковников и сектантов”.

Замечу, что это не помешало данному составителю заявить на семинаре сотрудников, занимающихся публикационной работой (2—3 декабря 1965 г.), что основным принципом археографического оформления документов сборника “Документы обличают” явилась научная добросовестность[выделено мною—М.Ш.].

По аналогичной же причине, проявляя “заботу” о читателе, издательство “Московский рабочий” выпустило в усеченном виде “Письма русского офицера” Ф.Глинки, опустив описание торжественного молебна в русской армии перед Бородинским сражением

В заключение отметим, что проблема определения археографической публикации, ее функций и задач, а также места среди других публикаций документов имеет не только сугубо научный, но и прикладной характер. Дело в том, что археографическая публикация может состояться в любой форме; главное, чтобы в ней присутствовали те признаки внешнего и внутреннего свойства, о которых шла речь выше. Но при этом есть формы, наиболее подверженные трансформации в неархеографические публикации. Речь идет о т. наз. “малых формах публикации” (т.е. публикациях документов в периодических изданиях), получивших по известным причинам особенно широкое распространение в настоящее время.

Несмотря на очевидные преимущества малых форм публикации перед книжными (оперативность, экономичность, широкий круг читателей и т.п.), они, тем не менее, представляются нам вынужденной мерой и не только по причине их “мимолетности”. На это обстоятельство обращает внимание и А.Д. Степанский , подчеркивая преобладание в настоящее время оперативных и компактных форм публикаций—журнальных и даже газетных—перед ретроспективными и книжными. Однако, ученый считает, что это—временное явление и только с возобновлением широкого издания сборников, серийных публикаций научного типа, специальных археографических журналов можно будет, по его мнению, говорить о становлении нового этапа в российской археографии. Не секрет, что журнал, как и газета, “живут” весьма непродолжительное время, а посему опубликованные в них документы зачастую становятся недоступными для исследователя. С другой стороны, вынужденные постоянно думать о расширении числа подписчиков, увеличении тиража, издатели периодики (особенно, неспециализированной) в погоне за сенсацией могут не останавливаться перед публикацией сомнительных, а то и заведомо подложных документов. (Вспомним хотя бы историю с листовкой антисемитского характера, присланной в конце 1980-х гг. в редакцию журнала “Знамя”. Как выяснилось вскоре после опубликования листовки, приславший ее сам же ее и сочинил .)

Говорить о присутствии хоть каких-то элементов источниковедческой критики при подготовке документальных публикаций в таких изданиях, конечно же, не приходится. Здесь отсутствуют признаки не только “культуры правил”, но даже “культуры традиций” в части передачи текстов публикуемых документов, их археографического оформления, состава научно-справочного аппарата. Действуя по наитию, дилетанты-публикаторы тиражируют тексты документов, пользоваться которыми затруднительно не только обычному читателю, но и профессиональным археографам, текстологам.

Позитивные изменения в области практической археографии могут произойти лишь в случае отказа от бытующего среди части историков мнения, что публикация документов-- дело простое и всем доступное. Хотел бы напомнить вам, что еще два столетия тому назад один из выдающихся российских археографов П.М.Строев, выступая 14 июня 1823 г на заседании Московского общества истории и древностей российских, предостерег своих последователей от поспешных и не соответствующих, по его мнению, действительности, выводов относительно археографии. Он, в частности, говорил: “ Книгоописание не есть дело, известное всякому; оно есть наука, имеет свои правила и требует познаний разнообразных и многочисленных” . Десятью же годами раньше главный смотритель Комиссии печатания государственных грамот и договоров К.Ф.Калайдович писал: “…намерение сохранить от гибели древние рукописи весьма похвально, но … люди, не учившись постепенно сему искусству, никогда не могут иметь совершенных понятий о сем деле”

.. Начавшаяся в республике работа по подготовке правил издания исторических документов вселяет надежду на то, что с их принятием завершится археографический беспредел в сфере практической археографии, а также будет уделено более серьезное, чем ныне, внимание изучению актуальных вопросов теории и методики археографии, включая и объект ее исследования.

Лекция 3 Источниковедческая критика в археографии как непременное условие подготовки документальных публикаций

В предыдущих лекциях речь уже шла о взаимодействии археографии и источниковедения. При этом отмечалось, что данные научные дисциплины роднит не только исторический источник, выступающий в качестве объекта публикации и исследования, но и общность исторических судеб возникновения и развития этих дисциплин, а также единство приемов и методов, применяемых историком-исследователем и археографом в работе с источниками. Последнее обстоятельство наводит на мысль о том, что нет абсолютно никакой разницы в подготовке научного исследования и документальной публикации и тогда между ними неизбежно должен быть поставлен знак равенства. Однако, как мы уже выяснили, данное предположение не выдерживает никакой критики: документальная публикация, являясь основой для подготовки аналитического исследования, в то же время ни в коей мере не должна замещать его собой. Примеры подобных явлений, имевших место в истории исторической науки (и археографии также), носили только негативный характер.

С учетом схожести приемов и методов работы с источниками, применяемыми историками-исследователями, с одной стороны, и археографами, с другой, следует в то же время присмотреться и к существующим различиям с тем, чтобы попытаться дифференцировать источниковедческую критику при подготовке исследований и документальных публикаций. В том, что такие различия существуют, убеждает нас обращение к изучению истории исторической науки, научного наследия известных белорусских, российских, украинских, польских и др. историков. Так же, как дифференцировался в прошлом труд археографа и архивиста, о чем мы уже говорили со ссылками на мнения И.Я.Спрогиса, Д.Я.Самоквасова и др., точно так же отделялись занятия археографа от работы историка.

Обратимся к творчеству российского историка В.О.Ключевского, счастливо сочетавшего в себе качества выдающегося историографа, источниковеда с блестящим мастерством педагога, популяризатора исторических знаний. В курсе лекций по источниковедению он, в частности, говорил: “Историк вынужден еще терпеливо сидеть сложа руки в ожидании, когда покончит свою пыльную инвентарную работу архивариус” .

Мы видим, что ученый достаточно четко отделяет функции историка-исследователя, задачей которого является осмысление содержания исторического источника для познания исторического процесса, от функций архивариуса (археографа), призванного привести этот источник в известность.

Другой российский историк и археограф С.Н.Валк также полагал, что издание исторических источников хотя и является важным этапом в процессе исторического познания, но не совпадает полностью с самим историческим исследованием. Он проводил четкую грань между публикацией исторического источника и его последующим использованием в историческом исследовании. Издание документов, в понимании Валка, хотя и важная, но все же “вспомогательно-историческая” работа, цель которой состоит в том, чтобы предоставить тексты документов историку-исследователю в виде, пригодном для их использования в качестве исторического источника.

Упоминавшийся в предыдущих лекциях И.Ф.Колесников писал, что труд археографа, требующий от него широкого образования, общего и специального, большой опытности и навыка в работе, все-таки только труд чернорабочего, а его работа—черновая работа, мимо которой большинство людей пройдет без внимания и понимания. “Давая материал для десятков ученых диссертаций,--подчеркивал Колесников,-- самому археографу она не сулит ни славы, ни известности, ни ученых степеней и денег”.

На дифференциацию труда археографа и историка-исследователя, а значит, и различия в подготовке документальных публикаций и аналитических исследований обращал внимание и занимавшийся в конце Х1Х в. описанием документов Московского архива Министерства юстиции В.Н.Сторожев. Научная археография, по его мнению, должна чутко прислушиваться к запросам исторической науки и согласно с этими запросами разрабатывать и издавать архивный материал в наиболее целесообразном для исследователей виде, стараясь, насколько возможно более, избавлять последних от черновой подготовительной работы разбора и описания массы материала” .

Исходя из различий в подходе к источнику, существующих у историков-исследователей и археографов, такие виды работы издателя, как установление характера текста (т.е. степени его подлинности), выяснение места, времени, автора публикуемого документа, упоминавшийся выше С.Н.Валк понимал как “самую сложную часть работы археографа, обуславливаемую общими требованиями исследователя, стремящегося получить издание в виде, пригодном для того, чтобы непосредственно приступить к исследованию”.

Различным, как уже отмечалось в предыдущих лекциях нашего курса , является и видение исторических источников историками и археографами. Для первых письменный памятник—это источник определенного исторического изыскания (т.е. изучения специального вопроса); для вторых—это “вообще исторический источник”, критическая обработка которого предполагает его использование в дальнейшем в разных направлениях. “Поэтому,--подчеркивал цитировавшийся выше И.Ф.Колесников,-- хорошо выполненная археографическая работа должна быть пригодною для поколения историков и для многих исторических исследований” .

Мы неоднократно указывали, что конечной целью археографа является предоставление в распоряжение исследователя как можно более точного образа исторического источника, который затем будет подвергнут всесторонней источниковедческой критике. Для того же, чтобы этот образ соответствовал оригиналу, к нему в процессе создания следует применить определенный набор источниковедческой критики. Получается своеобразный “ложный круг”, а именно: документ издается с целью последующего изучения; но для того, чтобы документ издать, его следует изучить.

Действительно, без предварительного изучения документа в процессе подготовки его к изданию обойтись невозможно—это вытекает из самого представления о целях археографической публикации и условиях ее осуществления. Однако, данное положение не противоречит другому тезису археографической теории, а именно: публикация рассчитана на то, чтобы предоставить пользователю возможность критического использования данного документа.

Как весьма точно подметил академик Д.С.Лихачев, “источник и в изданном виде должен оставаться источником, и свобода источниковедческой интерпретации должна быть в известной мере оставлена будущему исследователю. Издание должно давать возможность для более углубленной работы последующих исследователей. Издание текста не закрывает собой изучение памятника, а продуманно его открывает”

К сожалению, последнее не всегда имеет место в реальной жизни. Известно немало случаев, когда после опубликования источника его переставали использовать историки, видя, очевидно, в его доступности для всех недостаток и переключаясь на поиски ранее неизвестных широкому кругу исследователей архивных материалов. Это вело к экстенсивному пути развития исторической науки: вместо углубленного анализа уже известных источников шел процесс накапливания и приращения фактов путем введения в научный оборот новых источников.

Возражая против распространенного среди части историков мнения о том, что ценность подлинного документа после его опубликования существенно снижается, известный российский историк-архивист И.Л.Маяковский писал: “Но даже самые тщательные издания и воспроизведения оригиналов не могут исчерпать всей их ценности, т.к. неотделимой от оригиналов останется вся та индивидуальная, осязательная их сторона, которую Легер называет “прелестью подлинника, отражающей черты его времени”. Следовательно, оригинал или подлинник всегда остается принципиально неисчерпаемым источником новых данных" .

Возвращаясь к проблеме так наз. “ложного круга”, укажем, что кажущееся противоречие разрешается путем определения достаточности источниковедческой критики при подготовке археографической публикации. Дело в том, что в процессе подготовки документального памятника к изданию источниковедческие изыскания в большей своей части затрагивают проблемы внешней критики источника, а после его опубликования внимание исследователей переключается на внутреннюю .

Археограф берет на себя не всю, а лишь первоначальную критику публикуемого источника, составляющую так наз. “внешнюю критику”. При этом ее количество не должно превышать необходимого и достаточного объема. Недостаточность критики может негативно повлиять на создание источниковедчески полноценной публикации; превышение же ее сопряжено не только с опасностью заполнения ненужной информацией публикации, чем особенно грешили издатели “Актов Виленской археографической комиссии”, занимая иногда до половины объема томов различного рода “предисловиями—исследованиями”, к тому же не всегда имевшими прямое отношение к содержанию (а тем более—к характеристике внешних особенностей) публикуемых документов, но и с конвергенцией документального издания в “публикацию—исследование”.

Подводя итоги, отметим, что исходя из содержания понятия “археографическая публикация”, а также учитывая условия ее осуществления, применение источниковедческой критики в процессе подготовки документа к публикации является не только желательным, но и обязательным. Другое дело, что она должна иметь четко очерченные границы, глубину и направленность. Смысл ее заключается в том, что она призвана обеспечить готовящейся публикации источниковедческую полноценность, а это достигается путем предоставления в распоряжение пользователя точно воспроизведенного текста документа с его по возможности полным научным описанием. Критика же фактов, содержащихся в публикуемом источнике, выходит за рамки археографии и составляет предмет исследования историков.

Лекция 4 Проблема выбора объекта публикации в археографии

Не менее важной, но, к сожалению., недостаточно изученной в археографии, является проблема, суть которой можно свести к попытке ответа на вопрос “ что следует публиковать?” Эта проблема особенно актуализировалась в условиях постоянно продолжающегося увеличиваться разрыва между объемом создаваемых документов вообще, архивных, в частности и реальными возможностями их опубликования, а также в связи с приходом в практическую археографию людей, не всегда имеющих четкое представление о задачах археографических публикаций, условиях и методах их подготовки и т.п.

На последнее обстоятельство обращает внимание российский историк А.Д.Степанский, который, в частности, пишет: “Наши дни дают особенно много примеров того, как ценнейшие источники появляются на страницах не научных изданий усилиями лиц, никогда не слышавших слова “археография”. В лучшем случае дело здесь сводится к примитивному воспроизведению текста”

Анализируя современные документальные публикации, преимущественно журнального вида, его коллега О.В.Наумов подчеркивает: “К сожалению, определенная утрата навыков научно-археографической работы наложила отпечаток на процесс издания документов, предопределила известную отрывочность, фрагментарность, а иногда однобокость и некомплексность большинства публикаций, ошибки в комментариях”

Эти недостатки, характерные для российских документальных публикаций последнего десятилетия, присущи и сборникам документов и особенно журнальным публикациям, изданным в это же время и в Беларуси. Недостаточный уровень профессиональной подготовки белорусских археографов, с одной стороны, игнорирование ими “культуры правил” и “культуры традиций” в археографии, с другой, приводят к появлению документальных публикаций, сработанных по наитию, а потому малоценных для отечественной науки, в том числе и исторической

Вненаучное влияние (политическое, идеологическое и др.), в течение длительного времени оказываемое на археографа, определявшего выбор объектов публикации, привело к тому, что вопрос “что надо публиковать?” решался не на научной основе, а ответ на него не всегда зависел от историков, археографов, архивистов. Хотя, справедливости ради, отметим, что значительная часть часть последних целиком разделяла и поддерживала установки, задаваемые документальным публикациям господствовавшей идеологией. В такого рода публикациях конформисты—археографы, как и их заказчики, усматривали мощное средство идеологического воздействия на членов социалистического общества. По их мнению опубликованные источники должны были доказывать преимущества социалистической системы, изобличать пороки капиталистического общества .

“В использовании документальных материалов,--утверждал, например, белорусский археограф Е.Ф.Шорохов,-- недопустимы конъюнктурщина, подтасовка фактов в угоду так наз. необходимости и целесообразности, перенесение на прошлое оценок сегодняшнего дня. В то же время нельзя под маркой “правды- матки”, под маркой “объективности” тащить на свет каждый факт из прошлого нашего государства, который мог бы очернить его историю”[подчеркн. мною—М.Ш.].

Однако, было бы некорректным утверждать, что политизация и идеологизация археографии, проявляющиеся в заданности, тенденциозности отбора источников для публикации, присущи только советскому времени. Анализ документальных изданий Х1Х—нач. ХХ вв. свидетельствует, что этим же болезням были подвержены и они. Достаточно, например, обратиться к “Актам Виленской археографической комиссии”, чтобы убедиться в этом: в них, как правило, превалируют документы, доказывающие преобладание в средние века православия на белорусских землях, показывающие притеснения православных со стороны католиков, выясняющие “русское” происхождение древнейших магнатских родов в Великом княжестве Литовском и т.п.

После 1917 г. тенденциозность при отборе источников приобретает другой характер: начинают широко публиковаться документы правящей партии, ее лидеров, искусно отобранные и искусно подобранные. “ В них,--отмечает современный российский исследователь,-- содержится только то, что партийное руководство считало нужным предавать гласности” 4.

Известно, например, что незадолго до августа 1991 г. к заместителю генерального секретаря ЦК КПСС В.А.Ивашко обратился директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС академик Г.Л.Смирнов. Он указывал, что среди документов, относившихся к конкретной политической деятельности В.И.Ленина как руководителя государства, имеются такие, публикация которых, по его мнению, вызвала бы весьма неоднозначную реакцию в стране и мире. Речь шла о документах, свидетельствовавших о фактическом поощрении лидером российских большевиков насильственных действий против суверенных государств (в частности, против Эстонии и Латвии), раскрытии тайных методов работы государственных организаций Советской России по отношению к иностранным подданным (содержание их в концлагерях, организация слежки за прибывавшими в Россию иностранцами и т.п.). Приведя эти и ряд аналогичных примеров, содержавшихся в документах Ленина, руководитель историко-партийного института делал следующий вывод: “Документы подобного рода публиковать в настоящее время представляется нецелесообразным” .

По причине политического характера в течение более полувека советской стороной отрицалось существование секретного дополнительного протокола к советско-германскому Договору о ненападении от 23 августа 1939 г., документов о “катыньской трагедии” и т.п.

Сравнительный анализ дипломатических документов, опубликованных в двухтомном сборнике “Документы и материалы кануна второй мировой войны. 1937—1939 гг. (М.: МИД СССР, 1981), с одной стороны, книге “Альтернативы 1939 года” (М.: Изд. АПН, 1989), с другой, дают обильную пищу для размышлений относительно критериев выбора объекта публикации, которыми руководствовались советские археографы в период “развитого социализма”. Подобные примеры могут быть значительно дополнены.

Иногда немногие документы, все же проскальзывавшие сквозь цензурное сито, становились причиной приостановления или даже закрытия изданий, в которых они публиковались. Так случилось, например, с журналом “Исторический архив”, закрытым в начале 1960-х гг. из-за публикации в нем переписки К.С.Станиславского с В.И.Немировичем-Данченко.

Помимо воздействия господствующей в стране идеологии на выбор объектов публикации состав публикуемых документов может быть обусловлен и субъективными представлениями публикатора о ценности тех или иных источников или целых групп. А эти представления, в свою очередь, могут формироваться под влиянием причин интеллектуального, мировоззренческого, национального, конфессионального, художественного и пр. характера. Археограф, имеющий туманное представление об истории белорусского книгопечатания, скорее всего не обратит внимания на документы, либо написанные Ф.Скориной, П.Мстиславцем, И.Федоровым, либо в которых упоминаются эти фамилии. Публикатор, исповедующий православие, вероятнее всего отдаст предпочтение документам, вышедшим из-под пера православных, а не приверженцев какой-либо иной веры. В археографии известно немало случаев публикации случайно обнаруженных или случайно подобранных документов.

Учитывая эти обстоятельства, возникает мысль о том, что необходимо выработать специальные научные критерии, применяя которые можно определить круг документов, заслуживающих обязательной (первоочередной) публикации. Эти критерии должны, вероятно, базироваться не только на общих принципах, применяемых в исторической науке (историзм, объективность, всесторонность, комплексность), но и находиться в сфере тех специальных источниковедческих дисциплин, с которыми наиболее тесно взаимодействует археография (историография, архивоведение, источниковедение ). На последнее обстоятельство наталкивает и целевое назначение археографических публикаций, призванных снабжать науку новыми документами, которые в свою очередь будут служить источниками для историков-иследователей, занимающихся изучением преимущественно конкретных исторических сюжетов . При этом публикация должна быть не только источниковедчески полноценной (а это достигается достаточным уровнем источниковедческой критики при ее подготовке), но и обеспечивать источниковедческую полиинформативность и самоценность каждого документа в качестве исторического источника.

Наконец, выбор документов для опубликования в значительной мере как бы уже предопределен архивистом, отобравшим их на постоянное хранение в соответствии с критериями, действующими в архивоведении (На их основе были созданы в прошлом и ныне создаются всевозможные перечни (типовые, ведомственные) документов с указанием их сроков хранения).

Выработка критериев для определения объектов публикации в археографии должна быть подчинена главной задаче, которую ставит перед собой археограф, а именно: как добиться того, чтобы выбранные для публикации документы, будучи изданными, принесли науке больше пользы, чем иные, чтобы они способствовали объективному познанию исторического прошлого (применительно к исторической науке).

С учетом вышесказанного можно выделить три основных фактора, применение которых в совокупности будет способствовать решению вопроса о выборе объекта публикации.

Первый из них находится в сфере историографии. Анализируя состояние и уровень развития исторической науки в целом, отдельных ее направлений, в частности, археограф определяет те наиболее актуальные или приоритетные сферы исторических исследований, которые разрабатываются в настоящий момент и нуждаются в “документальном обеспечении”. Бывают и прямо противоположные ситуации. Иногда издание определенных документов может свидетельствовать о тех или иных тенденциях, господствующих в историографии. На это обстоятельство применительно к публикации “Сборника грамот Коллегии экономии” обратил внимание С.Н.Валк, который, в частности, писал: “В то же время выход “Сборника” теснейшим образом связан с очередными проблемами нашей тогдашней историографии: можно установить, что издание тех или других групп исторических источников являлось результатом господства то одних, то других историографических теорий”

Как бы то ни было, историографический фактор выступает для публикатора в качестве своеобразной лоции, указывающей наиболее активно используемый историками фарватер движения. Отсутствие или недостаточность археографических публикаций нередко выступали в качестве одной из основных причин отставания в тех или иных направлениях исторических исследований .

Отсюда вполне оправдано в историографию белорусской (как, впрочем, и российской, украинской и др.) археографии включаются работы и историографического характера, в которых, наряду с анализом основных направлений исторических исследований содержится и характеристика документальных изданий, послуживших основой этих исследований . То же самое можно сказать и применительно к историографическим обзорам о состоянии исторической науки в Беларуси, о которых упоминалось в историографическом обзоре курса..

Архивоведческий фактор предусматривает учет специальных архивных характеристик документов, которые могут претендовать на опубликование. Здесь прежде всего следует иметь в виду полноту, или точнее—репрезентативность (представительность) документов архивного фонда по отношению к материалам, созданным в делопроизводстве данного учреждения—фондообразователя. И если вследствие некачественно проведенного архивистами отбора документов на постоянное хранение или по каким-либо иным причинам (например, из-за физического уничтожения части документов и пр.) их совокупность в архивном фонде не дает представления об основных направлениях работы фондообразователя, не содержит важнейших материалов, которые в дальнейшем могли бы быть использованы в качестве исторических источников, археограф должен поставить под сомнение целесообразность публикации таких документов. К сожалению, ранее действовавшие перечни документов, подлежащих отбору на постоянное хранение (типовые и ведомственные), как раз-таки и не способствовали формированию в архивных фондах репрезентативных документов. Они в большинстве своем игнорировали многие комплексы документов (например, переписку), “обескровливая” таким образом архивные фонды учреждений и организаций.

Важным здесь представляется также и учет физического состояния потенциального объекта публикации. Находящиеся под угрозой физического уничтожения документы (вследствие угасания текстов, прогрессирующего процесса старения и разрушения носителя и т.д.) должны публиковаться в первую очередь, конечно же, с учетом их значимости: случайно попавшие в архив и сохраняющиеся там “третьесортные” документы, подвергающиеся разрушению, не могут претендовать не только на первоочередную, но и вообще на любую публикацию

Источниковедческий фактор проявляется в том. что археограф должен попытаться определить источниковедческий потенциал документов, претендующих на публикацию, установить их информационную ценность сегодня и через некоторое время. И здесь археограф, равно как и архивист, выступает в роли футуролога: от того, что они отберут к опубликованию (первый) или к постоянному хранению (второй), будет зависеть полноценность археографической или источниковой базы для подготовки будущих исторических исследований.

Сочетание этих трех факторов и должно, на наш взгляд, помочь в определении выбора объекта публикации. В этой связи заслуживает внимания предложение А.Д.Степанского согласовывать в процессе выработки тактики археографического освоения документальных комплексов, ранее неведомых не только публикатору, но и исследователю, публикацию источников с изданием справочников по составу и содержанию архивных документов и подготовкой научных исследований. Союз археографа, архивиста и историка таким образом является залогом успешного выбора “археографической политики”. Что же касается ее последующей реализации—то это дело не отдельных, автономно работающих научных и архивных учреждений, но труд в кооперации, труд, координируемый и направляемый специальным археографическим центром (комиссией, советом, институтом и т.п.)

К сожалению, начатая в республике в 1960-70-е гг. работа по кооперации и координации археографической деятельности через издание Главархивом выпусков “Тематики исследований, ведущихся в госархивах Белоруссии”, путеводителей и справочников по документам архивов в дальнейшем не получила должного развития, что не могло не отразиться на состоянии практической археографии в последующий период. Попытки решения этих же вопросов организационным путем (т.е. через создание археографической комиссии, научного совета по публикации документов и т.п.) также оказались малоэффективными.

Возвращаясь к критериям отбора документов для публикации, отметим, что помимо трех основных, названных нами, и имеющих, так сказать, “общеисторический характер”, существуют и другие, сугубо археографические. К ним следует отнести учет качества предыдущих публикаций, если таковые, разумеется, были, соотношение опубликованных и неопубликованных материалов и т.п.

И все-таки главное, что лежит в основе выбора объекта публикации—это ценностный фактор документа, или целого комплекса документов, предполагаемых к опубликованию. Именно с учетом этого фактора решается вопрос о включении или, наоборот, не включении источника в публикацию. Но поскольку понятие о ценности документа различно у разных археографов, ценностный фактор дает возможность обоснования целесообразности и необходимости публикации любых документов. Там, где выбор объекта публикации не ограничен его видовыми рамками или местом хранения, более всего возможен произвол публикатора, вынужденного руководствоваться только ценностным фактором Нетрудно заметить в этой связи, что наиболее уязвимыми с точки зрения проявления субъективизма в выборе объекта публикации являются тематические издания, предполагающие включение в них документов различных видов, хранящихся в разных местах, но объединенных одной темой. Именно они представляют собой наибольшую по объему часть археографической продукции, когда-либо созданной в Беларуси (подобная картина, кстати говоря, характерна и для других стран).

Однако, прежде чем продолжить разговор о проблемах выбора объекта публикации в археографии, необходимо сказать несколько слов о существующих в археографии классификациях документальных публикаций, обусловленных как их целевым назначением, так и характером документов. в них включенных. Это поможет разобраться в тех спорных вопросах, которые до сих пор дискутируются в современной археографии и во многом связаны как раз-таки с проблемой выбора объекта публикации.

Как известно, наиболее распространенными в археографии являются классификации документальных публикаций по типам и видам. Первая исходит из деления публикаций по их целевому назначению и предполагает издания научного, научно-популярного (популярного) и учебного типов. Вторая учитывает содержание документов, включенных в публикацию, их происхождение, вид (разновидность), место хранения и др. С учетом этих факторов публикации подразделяются на тематические, пофондовые, издания документов одного вида или одного лица . Нетрудно заметить, что в основе данной классификации лежит один или несколько внешних признаков, связанных с происхождением или содержанием документов.

Так, тематические публикации могут включать в себя самые разнородные виды документов, находящиеся в различных местах хранения и связанные своим происхождением с различными учреждениями, организациями, лицами. Объединяющим началом в таких публикациях, как мы уже отмечали, выступает тема.

Пофондовые публикации определяются местом хранения документов: в них должны быть включены все без исключения документы одного фонда (или его разновидности), нескольких фондов, или части фонда.

Публикации документов одного вида или одного лица объединяет общность видов источников или их создателей.

Уже из этой краткой характеристики встречающихся в археографии классификаций документальных изданий явствует, насколько сложным и подверженным различным влияниям субъективного, политического, идеологического, межконфессионального и иного характера представляется отбор документов для тематических изданий в отличие от пофондовых и даже видовых.

Среди археографов существуют различные точки зрения относительно того, какие документальные издания лучше других способны преодолеть большую массу документов, претендующих на опубликование, сохраняя при этом источниковедческую полноценность публикаций и предоставляя в распоряжение исследователей всесторонний и комплексный корпус исторических источников. Одни видят выход в издании тематических сборников документов, поскольку именно они, по их мнению, более других соответствуют удовлетворению запросов исследователей, в большинстве своем работающих по конкретным темам. Залогом успеха таких изданий считается правильно выбранная, актуальная тема .

Их оппоненты считают, что в основе выбора объекта публикаций таких изданий лежит лишь один из трех факторов, а именно—историографический, который почти всегда находился и находится под сильным вненаучным влиянием (политическим, идеологическим и др.). Тематические сборники документов, по их мнению, имеют малое значение для науки. Им противопоставляются издания, в которые включаются документы с учетом их внешних признаков, обусловленные местом хранения, видом, временем создания и т.п. В качестве примеров называются “Беларускі архіў”(Мн., 1928. Т.2), “Инвентари магнатских владений Белоруссии ХУ11—ХУ111 вв. Владение Сморгонь” (Мн., 1977); “Инвентари магнатских владений Белоруссии ХУ11—ХУ111 вв. Владение Тимковичи” ( Мн., 1982); “Помнікі старажытнай беларускай пісьменнасці” (Мн., 1975); “Белоруссия в эпоху феодализма” (Мн., 1959—1979. Т. 1—4); “Белоруссия в эпоху капитализма” (Мн., 1983, 1990. Т. 1, 2.) и др. (Заметим, правда, что два последних серийных издания могут рассматриваться и в качестве тематических).

Однако, сборники такого рода составляют лишь небольшую часть археографической продукции в Беларуси.

Готовя любое издание—тематическое, пофондовое, видовое--, археограф сталкивается с необходимостью решения проблемы выбора и отбора для него документов. Однако, степень ее остроты применительно к разным изданиям неодинакова. В первом, где объединяющим началом выступает тема, отбор происходит на уровне каждого документа. В зависимости от его содержания (имеет отношение к теме или не имеет) решается вопрос о включении или невключении документа в тематическую публикацию.

По этому поводу С.Н.Валк в свое время писал: “Кто хоть раз имел дело с подбором документов для такой цели, тот знает, сколько тревог и колебаний переживает каждый составитель, так как, не в пример первому типу сборников, где вопрос о подборе решается сразу в отношении целой группы документов [ выше речь шла о пофондовых и видовых изданиях—М.Ш.], теперь каждый отдельный документ заявляет свои притязания на право быть помещенным в сборник, и выбор документов должен быть сделан индивидуально, применительно к оценке значения каждого документа. Все, сказанное выше, показывает, как ответственна и сложна работа по подготовке такого рода сборника. Всякая малейшая методологическая ошибка, всякая малейшая неправильность в понимании исторического характера темы отразится на подборе документов” .

Проявление субъективизма составителей при формировании тематических изданий не исключалось прежде, когда главной задачей отбора документов, исходя из принципа коммунистической партийности, являлось определить “идейное содержание и направленность любой публикации” , не исключается оно и сегодня, когда вышеуказанный принцип канул в Лету, уступив место другим, еще более политизированным и идеологизированным.

В пофондовых и видовых изданиях, где выбор объекта публикации не связан с темой, содержание документа не влияет на решение вопроса о том, включать или не включать его в публикацию. Этим гарантируется исключение проявления субъективизма при оценке документа, а также достигается возможность использования пофондовых и видовых публикаций при разработке значительного количества исследований.

Однако, это не свидетельствует о том. что данные издания лишены недостатков. К числу последних, на наш взгляд, следует отнести издержки финансового характера, сопутствующие процессу подготовки пофондовых или видовых изданий: призванные включать все без исключения документы фонда или источники одной разновидности, такие публикации значительно разрастаются в объеме, что требует увеличения расходов на их издание. В этой связи заметим, что в современной археографической практике вопрос “на что публиковать?” все чаще берет верх над вопросом “что публиковать?”. И нередко выбор объекта публикации зависит от финансовых возможностей организаций и учреждений, заказывающих археографам подготовку документальных изданий .

Нельзя также не учитывать и качества научной обработки многих архивных фондов, документы которых предполагаются к опубликованию. Наличие в них дублетных, а также второстепенных материалов неизбежно ставит перед археографом вопрос о необходимости селекции документов (хотя, разумеется, и не с той степенью остроты, как это имеет место при подготовке тематических изданий). Наконец, степень сохранности документов фонда также порождает проблему выбора источников.

В то же время эти и другие подобные проблемы, связанные с выбором объекта публикации в пофондовых и видовых изданиях несравнимы с аналогичными проблемами, возникающими при подготовке тематических .

Все вышесказанное вовсе не говорит за то, что следует полностью отказаться от подготовки тематических изданий и переключиться на пофондовые и видовые. Это нецелесообразно делать как по причине уже существующего значительного количества таких изданий, так и вследствие невозможности по причинам финансового характера готовить исключительно пофондовые и видовые издания.

Сборники документов тематического характера окажутся полезными для исторической, как, впрочем, и для любой другой науки в том случае, если каждый документ в них будет публиковаться с учетом всех археографических установок, выработанных в процессе многолетней практической деятельности по изданию документов и в большинстве своем зафиксированных в правилах, методических рекомендациях, памятках, инструкциях, а также вошедших в “культуру археографического обычая”.

В заключение отметим. что проблема выбора объекта публикации предусматривает рациональное преодоление массы документальных богатств, хранящихся в архивах, рукописных отделах библиотек, музеев, частных собраниях. Над ее решением стали задумываться уже в Х1Х в. в связи с расширением объема источников, претендующих на опубликование и в то же время ограниченностью технических и материальных возможностей реализовать эти публикации.

Признавая недостаточно высоким “коэффициент полезного действия” отбора документов “под тему”, тем не менее, исходя из сложившихся реалий историки имели, имеют и будут иметь дело со всякими видами документальных публикаций, в том числе и тематическими. Что же касается пофондовых и видовых изданий, то их подготовка еще долгое время будет позволительна исключительно для наиболее древних, а потому малочисленных исторических источников, а также отдельных комплексов документов новейшего времени, создававшихся, например, в экстремальных условиях. Однако, приоритет пофондовых и видовых публикаций сравнительно с тематическими в изданиях научного типа должен сохраняться.

Лекция 5. Нормативно-методическая база археографии

Данное понятие включает в себя вопросы отбора, оценки, систематизации, упорядочения и кодификации приемов и методов создания научной публикации документов. Выше я уже обращал ваше внимание на то обстоятельство, что именно благодаря нормативно- методическому творчеству археография сформировалась как научная дисциплина, а также выделилась в особый вид практической деятельности по публикации документов с характерными для него особенностями, приемами.

Не останавливаясь подробно на истории развития правил, методических рекомендаций, инструкций, создававшихся в разное время и регламентировавших порядок публикации документов различных видов и периодов, отметим здесь лишь место нормативно-методической базы в археографии ( и как науки, и как сферы практической деятельности).

Дело в том, что правила, инструкции, методические рекомендации и в целом нормативная деятельность публикаторов призваны прежде всего воздействовать на работу издателей исторических документов. Помимо сугубо практического значения (способствовать унификации приемов публикации документов и таким образом делать их одинаково понятными и доступными для любого пользователя) нормотворческая деятельность имеет большое значение и для развития собственно археографической мысли.

К сожалению, история археографии свидетельствует и о другом: правила, инструкции, рекомендации имеют тенденцию и “заражать” догматизмом археографическую мысль, не способствуя ее развитию и совершенствованию. Именно из них в археографию нередко переносилось формалистическое отношение к различным ее проблемам. Зачастую правила, инструкции, рекомендации становились своеобразным “тормозом”, сдерживавшим развитие теории и методики археографии. Особенно это заметно по отношению к решению вопросов отбора документов для издания. Зафиксированные во многих правилах основные принципы селекции документов (коммунистической партийности, классового подхода и т.п.) висели своеобразными веригами на археографах, лишая их возможности публиковать многие исторические источники, не соответствовавшие этим принципам. На данное обстоятельство применительно к истории белорусской археографии и архивоведения мы неоднократно обращали внимание в работах последнего десятилетия .

Очевидно, что правила и подобные им нормативно-методические документы призваны обобщать опыт предшествующей издательской практики, выделяя из нее сложившиеся, общепринятые нормы. Они должны отбирать те приемы, которые наиболее соответствуют научным, источниковедческим представлениям своего времени, исследовательской парадигме определенного научного коллектива. Их направленность призвана формировать своеобразную публикационную культуру. При этом важно представлять, что в данное время (время публикации тех или иных документальных собраний) входило в понятие правил, а что оставалось само собой разумеющимся, не требующим фиксирования.

К примеру, когда археограф Х1Х—начала ХХ вв. исправлял орфографию древнего памятника, подставляя в конце слов после согласных отсутствовавшую в оригинале букву “ер”, он едва ли задумывался о значении этого знака или об исторической обусловленности естественного языка. Он передавал текст так, как тот передавался в его время (а не во время создания документа), полагая это само собой разумеющимся и не требующим пояснения.

Так, публикуя в 1865 г. в журнале “Русский архив” “Собственноручные бумаги князя Потемкина-Таврического” (последний, как известно, жил в ХУ111 в.), редактор-издатель журнала П.И.Бартенев писал в комментариях к ним: “Мы ввели правописание нынешнее[подч. нами—М.Ш.], сообразно принятому нами правилу удерживать подлинное правописание лишь в случаях характерных и в памятниках более отдаленной старины, где иногда способ начертания имеет некоторую важность для истории языка”. Далее Бартенев объяснял, что поскольку публикуемые им документы не являлись ни древними, ни характерными, то и стала возможной замена их “правописания”.

С другой стороны, передавая в 1997 г. текст “Всеподданнейшего отчета” виленского, гродненского и ковенского генерал-губернатора Д.П.Святополк-Мирского ( 20 мая 1904 г. направлен Николаю 11) с сохранением в нем орфографии подлинника, белорусские археографы, вероятно, полагали, что таким образом они создают сугубо научную публикацию, хотя в данном случае объект публикации никак нельзя отнести ни к уникальному, ни к древнему. Игнорирование публикаторами не только “культуры правил” (последние гласят, что документы нового времени публикуются без сохранения орфографии оригинала), но и “культуры археографической традиции” (как это, например, имело место в случае с подготовкой П.И.Бартеневым публикации бумаг кн. Потемкина- Таврического) привело к тому, что этот явно не уникальный документ нового времени оказался опубликованным в виде, затруднительном для понимания его содержания пользователями, не относящимися к категории ученых (студентами, школьниками, учителями и т.п.).

Нельзя также согласиться и с современными украинскими археографами, исповедующими буквалистский подход в передаче текстов документов не только раннего периода, но и первой четверти ХХ в., исполненных на русском языке. Приведем в качестве примера фрагмент опубликованного ими письма В.Л.Модзалевского профессору Киевского университета св. Владимира В.Ю.Данилевичу от 31 ноября 1919 г.: “ДЬятельность Архивнаго Управленія возникшаго на УкраинЬ въ революціонный пЬріодъ и существовавшаго два года, закончилась 15 октября 1919 года: въ этотъ день оно распоряженіемъ Попечителя Кіевскаго Учебнаго Округа опечатано и тЬм самымъ лица, въ немъ работающія,распущены…” 4.

Не сомневаясь в точности передачи современными украинскими археографами орфографии и правописания письма В.Модзалевского, возникает вопрос в целесообразности сохранения последних. К тому же, как известно, в начале 1918 г. в России произошла реформа орфографии и правописания, в результате которой ликвидировались “ять”, “ер” в конце слов после согласных, “и десятиричное”; упрощалась орфография и т.п. Безусловно, в занятом Добровольческой армией Киеве Модзалевский не мог писать так, как писали в советских Москве, Петрограде (заметим, что и в последних реформа правописания непросто реализовывалась даже в официальном делопроизводстве: люди долго еще не могли отучиться писать так, как они это делали в течение предыдущих десятилетий). С учетом всех этих нюансов, требующих пояснений, а также исходя из сложившихся археографических традиций и обычаев, более целесообразным и не нарушающим стиля документа приемом, была бы передача его текста по современным орфографии и правописанию.

Далее на примере российской (а затем и советской) археографии рассмотрим, как развивалась ее нормативно-методическая база. К сожалению, белорусская археография, развивавшаяся в рамках преимущественно российской, не дает сколько нибудь значительных примеров, свидетельствующих о попытках создания национальных правил издания исторических источников. Всевозможные инструкции и памятки, разрабатывавшиеся белорусскими археографами применительно к конкретным документальным изданиям, находились в русле общесоюзных (российских) правил и рекомендаций, и не отличались оригинальностью. Однако, далее мы скажем и о них..

Как известно, несмотря на то, что к началу ХХ в. российская археография имела значительный фонд опубликованных источниколв и в связи с этим большой опыт методики подготовки документальных изданий, общих правил публикации источников, как актового, так и нарративного характера, выработано не было. И даже те учреждения, обязанностью которых являлась только публикация документов (Петербургская, Киевская, Виленская, Кавказская археографические комиссии), не ставили перед собой задач выработать хотя бы для подготовки своих изданий каких-либо единообразных эдиционных приемов.

Как правило, археографы основывались на сложившейся традиции, брали за образец предшествовавшие публикации подобного материала, внося при этом свои дополнения и изменения в приемы изданий. Таким образом “культура правил” в это время, как очень точно подметил современный историк археографии, была вытеснена из археографии “культурой обычая”.

Обратившись, например, к “Положению о Комиссии для разбора и издания древних актов в г.Вильне”, утвержденному в 1869 г. и регламентировавшему основные направления ее деятельности, мы с удивлением обнаруживаем, что среди 13 параграфов документа лишь два (3-й и 7-й) имеют отношение и то больше к организации археографической работы в данном учреждении, нежели к методике ее проведения. Так, параграф 3 определял круг документов, подлежавших опубликованию: “акты государственные и юридические (т.е. грамоты, уставы, наказы, судебные дела, привилеи, фундуши, записи и др.), объясняющие состояние местного населения и Православной церкви, законодательство, управление и судопроизводство Западно-русского края до конца ХУ11 ст., а также исторические записки, дневники и др. материалы” .

В параграфе 7-м говорилось буквально следующее: “Члены комиссии обязаны: а) рассматривать древние акты, распределять их по отделам, определять их достоинство в историческом отношении и отбирать их для печатания; б) иметь надзор за правильностью переписки актов, поверять списки с подлинниками, свидетельствовать верность каждого собственноручной подписью, присоединять к каждому акту, если понадобится, обстоятельные заглавия, описания и примечания и в) при печатании держать корректуру и вообще наблюдать за исправностью печатания. При издании актов и рукописей должны быть соблюдены все условия, требуемые от подобных трудов исторической наукой” .

Как видим, здесь не упоминается ни о том, как должен передаваться текст публикуемых документов; ни об унификации приемов археографической подготовки документов к изданию (составление заголовков, легенд), ни о порядке составления научно-справочного аппарата. Не поднимались эти вопросы , судя по делопроизводственным материалам Виленской археографической комиссии, и на ее заседаниях, где обсуждались подготовленные к изданию тома серийного и несерийного характера. Схожая ситуация имела место и в работе созданных за два-три десятилетия до Виленской Петербургской и Киевской археографических комиссий (См., например: Правила для руководства Петербургской археографической комиссии, утвержденные 18 февраля 1837 г. (Хрестоматия по археографии: Пособие для студентов Московского государственного историко-архивного института/ Под ред. Проф. Г.Д.Костомарова (На правах рукописи). М., 1955. С. 148—153; проект Положения о Киевской археографической комиссии, подготовленный, вероятно, на основе аналогичного положения, утвержденного в 1840-е гг. (Журба О.І. Київська археографічна комісія 1843—1921: Нарис історії і діяльності. Київ, 1993. С. 166—169).

Однако, в связи с появлением большого числа серийных изданий, что вызывало необходимость коллективной археографической работы, требовавшей не только длительной подготовкой, но и соблюдения единства эдиционных приемов, крупные издательские планы, зарождавшиеся в начале ХХ в., начинают сопровождаться всевозможными правилами-инструкциями . От них затем ученые шли к созданию правил публикации источников определенного вида, к обобщению археографических норм.

Так, необходимость унификации эдиционных приемов при археографической подготовке одного из важнейших и вместе с тем сложнейших повествовательных источников, каким являлись летописи, привела к разработке А.А.Шахматовым в 1905 г. проекта правил для издания летописей. Он включал в себя вопросы выбора и передачи основного текста летописи, приведения разночтений, встречавшихся в других редакциях и списках этого же источника, употребления правописания применительно к летописным текстам, создававшимся до ХУ в. включительно и в более позднее время и т.д. А.А.Шахматов существенным образом дополнил и развил положения методического характера применительно к публикации летописей, высказывавшиеся А.Н.Олениным, К.Ф.Калайдовичем, П.М.Строевым и др. российскими археографами еще в первой четверти Х1Х в.

После обсуждения шахматовский проект вошел в сводный документ , носивший название “Правила для издания императорской Археографической комиссии”. И хотя официально правила не были утверждены, редакторы “Полного собрания русских летописей” использовали его в работе, о чем свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что вопросы о приемах передачи текстов стали реже обсуждаться на заседаниях комиссии.

Помимо шахматовских правил издания летописей, включавших 16 пунктов, в данный сводный проект были включены и правила издания документов актового характера (6 пунктов, регламентировавших издание грамот до ХУ1 в., 22 пункта— об издании актов и 9 пунктов, касавшихся составления указателей к изданиям), в разработке которых помимо А.А.Шахматова участвовали В.Г.Дружинин С.А.Андрианов и др. В 1907 г. этот проект был издан типографским способом..

Кроме Петербургской археографической комиссии, находившейся, как известно, в ведении Министерства народного просвещения, разработкой правил издания документов занимались некоторые центральные российские исторические архивы, а также высшее научное учреждение России—Академия наук, с деятельностью которой связана подготовка первого фундаментального нормативно-методического документа, регламентировавшего порядок публикации источников актового характера. Речь идет о “Правилах издания Сборника грамот Коллегии экономии”, инициатива подготовки которых, равно как и самого сборника принадлежала академику А.С.Лаппо-Данилевскому . Для изучения постановки археографической работы в западноевропейских странах А.С.Лаппо-Данилевский посетил Австрийский институт исторических исследований, Берлинскую и Мюнхенскую археографические комиссии по изданию источников, Итальянский исторический институт. Он подготовил для Академии наук планы издания документов ХУ1—ХУ111 вв.(1900 г.) и частных и правительственных великорусских актов (1901 г.).

Первый набросок правил был готов в 1901 г. Однако, вплоть до своей смерти 7 февраля 1919 г. ученый продолжал вести работу над их совершенствованием. “В итоге,--как отмечал ученик А.С.Лаппо-Данилевского, С.Н.Валк,-- оказался составленным труд, который далеко превзошел собою все аналогичные западноевропейские образцы правил издания документов , труд, значение которого для разрешения некоторых общих вопросов археографии далеко выходит за узкие прикладные рамки установления правил издания одного совсем особого фонда” .

Правила увидели свет в 1922 г.. Они подразделялись на 240 статей и охватывали вопросы начиная с передачи текста грамот, составления к ним заголовков и легенд, до указателей. Некоторые из впервые употребленных здесь А.С.Лаппо-Данилевским терминов (“легенда”, “начальный протокол”, “конечный протокол”, “клаузула” и т.п.) прочно вошли во всеобщее употребление в сфере археографии и дипломатики. Правила регламентировали порядок передачи текста публикуемых документов, составления к ним заголовков, научно-справочного аппарата и т.д., что вполне может быть использовано и современными археографами.

Можно с уверенностью сказать, что “Правила” А.С.Лаппо-Данилевского явились образцом для всех последующих аналогичных работ, хотя о их составителе до недавнего времени по известным причинам вспоминали немногие археографы –соотечественники ученого.

Таким образом эта, остающаяся до настоящего времени актуальной работа А.С.Лаппо-Данилевского, завершала дореволюционную литературу по методике археографии.

В связи с существенными изменениями, произошедшими после октября 1917 г. в организации археографической работы, тематике публикаций. приходом в практическую археографию людей, в большинстве своем не владевших навыками публикационной деятельности, остро встал вопрос о разработке нормативно-методической базы, которая позволила бы на первых порах продолжить эдиционную деятельность по отношению к документам, ранее не бывших объектами публикации. Первым опытом в этом направлении стали “Правила издания документов”, составленные сотрудниками Петроградского отделения Главного управления архивным делом (утверждены 15 сентября 1919 г. и перепечатаны в “Сборнике декретов, циркуляров, инструкций и распоряжений по архивному делу”.М., 1921. Вып. 1. С. 118—122). Несмотря на то, что “Правила”, по мнению составителей, носили универсальный характер (т.е. могли быть применимыми при подготовке публикаций как древнейших документов, так и источников нового и новейшего времени), в них все-таки преобладали вопросы методики публикации первой группы источников. Это обусловлено участием в их разработке ученых (А.А.Шахматова, С.Ф.Платонова, В.Г.Дружинина), связанных преимущественно с деятельностью Петроградской археографической комиссии, в большинстве своем занимавшейся публикацией документов допетровского времени. В отличие от лаппо-данилевских пространных “Правил” настоящие предельно сжатые—они включали всего 40 пунктов.

“Правила” 1919 г. определяли цели публикации, принципы передачи текста и археографического оформления документов, их систематизацию внутри публикации, порядок составления научно-справочного аппарата и т.д. В них указывалось, что издания документов могут предназначаться для исследований исторического, историко-юридического, историко-географического и иного характера; для лингвистических и палеографических же целей признавалось предпочтительным издание памятников “фотомеханическими способами”.

Передача текста документов в “Правилах” поставлена в зависимость от времени их создания и особенностей языка: при издании документов, восходивших к первой половине ХУ1 в. и ранее рекомендовалось печатать их “строка в строку с подлинниками”; тексты документов со второй половины ХУ1 в. до ХУ111 в. должны были воспроизводиться с “возможной точностью”, но без выделения вносимых в строку надстрочных букв и букв в словах, стоявших под титлами. Тексты документов ХУ111—Х1Х вв. предлагалось передавать с сохранением их фонетических особенностей; твердый и мягкий знаки употреблять по современному правописанию, букву “ять” заменять на соответствующую ей букву “е”. “Правила” учитывали особенности публикации документов на иностранных языках .

Изменение после октября 1917 г. археографической парадигмы (мы имеем в виду обращение к документам нового и новейшего времени) настоятельно требовало разработки нормативно-методического обеспечения этой деятельности. Созданное в 1918 г. Главное управление архивным делом России рассматривало свои подведомственные архивы (прежде всего центральные исторические) как учреждения, обеспечивающие сохранность находившихся в них документов и в то же время как научно-методические центры, призванные не только хранить, но и публиковать исторические источники.

Уже на Первой всероссийской конференции архивных деятелей в 1921 г. А.А.Шилов выступил с докладом “Разработка историко-революционных материалов архивного фонда в связи с издательской деятельностью”. В нем он предложил Главархиву составить в Госиздате отдельную секцию, которая бы занималась изданием историко-революционных документов и книг. В принятой конференцией резолюции Главархиву рекомендовалось организовать издание документов по истории революционного движения и особенно по истории движения в провинции .

Состоявшийся в 1925 г. Первый съезд архивных деятелей России в отличие от конференции 1921 г. перешел от вопросов организации археографической деятельности архивных учреждений к обсуждению приемов и методов издания источников нового и новейшего времени. В прозвучавшем здесь докладе А.И.Андреева “О правилах издания исторических текстов” особо подчеркивалась необходимость разработки нормативного документа для подготовки публикаций источников нового времени. Доклад С.Н.Валка касался вопросов, связанных с приемами издания историко-революционных документов . Докладчик ограничил свое выступление лишь анализом подготовки текста документа к изданию, оговорив при этом, что вопросы, связанные с историческим комментированием его содержания должны стать предметом особого обсуждения.

Отметив совершеннейшую неразработанность методики публикации историко-революционных документов (в отличие от документов других категорий, издание которых уже имело некоторые традиции), С.Н.Валк справедливо, на наш взгляд, указал, что “результатом этого явился ряд изданий первоклассного по своему содержанию значения, которыми вместе с тем почти невозможно пользоваться в целях тщательно поставленной научной работы”. С учетом этого и других обстоятельств вопрос о разработке более или менее обязательных норм издания такого рода документов становился настоятельно необходимым.

С.Н.Валк обратил также внимание на проблему выбора текста применительно к документам нового и новейшего времени. Учитывая авторство и условия создания подобного рода источников, он предлагал отказаться от такого формального, по его мнению, критерия выбора текста, как “последняя воля автора”, заменив его историческим критерием, предполагавшим изучение условий возникновения каждой из редакций или списков подготавливаемого к публикации документа. Заслуживали внимания выводы докладчика о редакции, транскрипции и эмендации текста; они сохранили свою актуальность до настоящего времени, войдя в различные правила издания документов и методические рекомендации. Как “Правила” А.С.Лаппо-Данилевского, так и доклад его ученика С.Н.Валка, переработанный затем в статью, во многом послужил основой для последующего развития теории и методики археографии.

В резолюции по обоим докладам (А.И.Андреева и С.Н.Валка) отмечалось, что съезд “настаивает на единообразной системе издания документов и полагает необходимой выработку подробных правил издания архивных документов силами специально созданной комиссии при научно-организационной коллегии Центрархива”. Однако данная резолюция осталась благим пожеланием российских архивистов и археографов. Единственным реальным делом в части ее реализации можно считать подготовленный С.Н.Валком “Проект правил издания трудов В.И.Ленина” (М., 1926), хотя и носивший предварительный характер, но тем не менее содержавший ряд исключительно важных вопросов теоретико-методического порядка: определение состава и задач издания, передача текста, составление научно-справочного аппарата и др. По мнению учеников и коллег С.Н.Валка, готовивших в 1990-е гг. “Проект правил трудов В.И.Ленина” к переизданию, “В полной мере эти правила могут быть использованы в будущем. Вместе с тем разработка этих правил и выполненная по ним археографическая обработка ленинских текстов позволили уже в 20-е гг. заложить основу важнейшего для советского источниковедения направления научных исследований—источниковедения ленинского наследия” .

Несмотря на серьезные подступы российских археографов к созданию нормативной базы в области археографии приоритет в этом направлении, тем не менее, должен быть отдан их украинским коллегам. В 1931 г. Центрархив Украины организовал курсы для работников архивов. На них в числе прочих были прочитаны два курса лекций – П.А.Билыка “Об археографической работе архивных органов” и В.И.Веретенникова “Задачи археографической техники” , представлявшие собой по существу изложение истории украинской археографии (первый) и методики публикации документов (второй).

В том же 1931 г. состоялся Второй всеукраинский съезд архивных работников. На нем были приняты “Основные установки к методологии и технике публикации документов для нужд научно-исторического исследования” (проект П.А.Билыка, по существу повторивший проект временных правил издания документов канцелярского происхождения ХУ111 и Х1Х вв., разработанный В.И.Веретенниковым) и “Правила научно-документальной публикации в журнале “Архів радянської України” (проект Е.И.Когана) .(Оба документа перепечатаны современными украинскими археографами в кн.: Едиційна археографія в Україні у Х1Х –ХХ ст.: Плани, проекти, програми видань. Київ, 1993. Вип. 1. С. 186—202).. Несмотря на обусловленную временем подготовки обоих документов крайнюю политизацию и идеологизацию ( современный украинский историк Г.В.Папакин называет готовившийся Коганом проект “апофеозом класово-документаційної війни”), они, тем не менее, могут рассматриваться в качестве первого опыта формирования нормативно-методической базы советской археографии .

Заметим, что и в Беларуси еще за несколько лет до съезда украинских архивистов предпринимались попытки хотя бы на уровне обсуждения подойти к решению вопроса о технике публикации документов. Мы имеем в виду заключительный раздел доклада заведующего Могилевского губернского архива Д.И.Довгялло “Археографические работы в Белоруссии”, с которым он выступал на Первой всебелорусской конференции архивных работников (май 1924 г.) Он назывался “Замечания о методе работы” и фактически носил характер методических рекомендаций в области практической археографии. (Подробнее о нем будет идти речь в лекции, посвященной организации археографической работы в Беларуси в 1917—1941 гг.)

По некоторым данным в 1933 г. в Центрархиве Беларуси готовилась работа о методологии и методике публикации документов, судьбу которой нам, к сожалению, не удалось установить .

С созданием в 1930 г. Московского историко-архивного института обсуждение вопросов методики (или техники) публикации документов переносится в его стены, где читался специальный курс археографии, разработанный А.А.Сергеевым. Последний редактировал журнал “Красный архив” и был более других подготовлен к составлению правил издания документов, сочетая в себе опыт практика-публикатора и педагога. К сожалению, преждевременная смерть А.А.Сергеева (скончался 19 сентября 1935 г. на 50-м году жизни) не позволила ученому завершить начатой работы .

Тем не менее, опубликованные А.А.Сергеевым в журнале “Архивное дело” статьи “Методология и техника публикации документов” (1932. № 1—2) и “К вопросу о разработке правил издания документов ЦАУ СССР” (1935. № 1) , имели позитивное значение для работы его последователей, хотя и не были свободны от недостатков. В качестве приложения к последней статье автор опубликовал проект “Правил издания документов ЦАУ СССР” .

Статья другого российского археографа А.Л.Попова “К вопросу о наших публикациях исторических документов” появилась почти одновременно с вышеупомянутой последней работой А.А.Сергеева в том же журнале (1935. № 3) . Она, как и выше упоминавшиеся работы украинских ученых, содержала ряд нигилистических оценок археографической деятельности предшественников. Отмечая достижения советской археографии по сравнению с дореволюционной академической работой, “прославленной своими черепашьими темпами”, автор указывал, что “в области археографической обработки и способов воспроизведения текстов перед нами стоит большая, еще не преодоленная задача по критическому освоению старого, накопившегося в этой области технологического наследства” .

В завершение статьи А.Л.Попов сугубо по-большевистски, решительно призывал покончить с редакторским субъективизмом, произволом и анархией, господствовавшими в области издания документов. “Карфаген должен быть разрушен,--патетически восклицал он,--анархия в публикаторском деле должна быть уничтожена, правила издания документов должны быть выработаны”.

Несмотря на то, что в статье помимо вопросов теоретического характера (о соотношении публикации и исторического исследования, определении тематики публикаций и др.) затрагивались и методические проблемы (о составлении указателей, легенд и т.п.), она не имела практического значения для работы археографов и не могла удовлетворить запросы последних. С учетом данного обстоятельства попытки создания правил издания исторических документов, в которых в первую очередь были заинтересованы архивисты, продолжались. Попутно отметим выдающуюся роль в этом деле журнала “Архивное дело”, ставшего после создания в 1929 г. союзного ЦАУ, его органом.

Появившаяся в № 4 журнала за 1935 год статья А.А.Шилова “К вопросу о публикации исторических документов” представляла собой отклик на проект “Правил издания документов ЦАУ СССР” А.А.Сергеева, опубликованный в предыдущем номере. Дело в том, что Шилов, как и Сергеев, занимался разработкой аналогичного нормативного документа, правда, ограниченного в своем применении только источниками нового времени. Созданные им “Правила по подготовке к изданию документов нового времени (Х1Х—ХХ вв.)” были опубликованы в качестве приложения к книге Г.А.Князева “Теория и техника архивного дела” (Л., 1935. С. 108—120). Они выгодно отличались от “Правил” А.А.Сергеева стройностью и доступностью изложения материала и к тому же охватывали основные вопросы, связанные с изданием документов.

А.А.Шилов не ограничился 12-ти страничным вариантом “Правил”, но продолжил работу по их дополнению и совершенствованию, в результате чего к 1936 г. была подготовлена книга, изданная в 1939 г. Московским историко-архивным институтом (здесь Шилов читал курс археографии вместо умершего А.А.Сергеева) под заглавием “Руководство по публикации документов Х1Х и начала ХХ в.”. По мнению рецензировавшего “Руководство” С.Н.Валка оно должно было стать (и, заметим, стало на более чем десятилетие!) настольной книгой для историков и архивистов, занимавшихся публикацией выдвинувшихся в число наиболее приоритетных документов. Работа А.А.Шилова по существу стала первым основательным нормативно-методическим документом в области практической археографии нового времени и охватывала все вопросы, связанные с публикацией документов данного периода. Два ее обстоятельных раздела связаны с установлением текста публикуемых документов; затем следовали разделы, посвященные составлению заголовков, легенд, комментариев, вступительных статей. В самостоятельные автор выделил разделы, касавшиеся методики и приемов составления указателей и разного рода справочников.

“Руководство” А.А.Шилова учло весь многосторонний практический опыт подготовки документальных изданий, появившихся в течение двух предыдущих десятилетий. Его достоинством являлись четкость построения, а также простота и ясность изложения—качества, крайне необходимые для подобного рода изданий. “А А.Шилову,--писал рецензировавший “Руководство” С.Н.Валк,-- удалось, таким образом, на деле избежать опасности превратить свое руководство в книгу, где вопросы издания документов утонули бы в общих рассуждениях об общих свойствах документа, и мы можем найти в ней лишь частные увлечения подобного рода; в то же время можно упрекнуть автора в том, что некоторые важные вопросы издания документов оказались в его книге только в виде упоминаний” .

В числе недостатков издания рецензент называл: смешение автором регест с публикациями документов в извлечениях; отождествление “отпусков” с “черновыми проектами бумаг”; формальный подход к решению вопроса о выборе текста при наличии нескольких редакций подлинного авторского текста; недосточную четкость изложения вопросов эмендации текста и др.

Тем не менее, несмотря на отмеченные С.Н.Валком недостатки (кстати, заметим, что сама рецензия представляла собой блестящую работу теоретико-методического характера применительно к археографии, не утратившую своей актуальности до настоящего времени ), “Руководство” А.А.Шилова стало явлением не только в российской, но и в мировой археографической литературе. Российские, белорусские, украинские археографы, занимавшиеся публикацией документов нового времени, действительно, получили в свое распоряжение настольную книгу, дававшую ответы на многие сложные вопросы, неизбежно возникавшие в ходе практической деятельности.

Если шиловское “Руководство” “облегчило жизнь” публикаторам документов нового времени, то появившиеся за три года до него аналогичные “Правила издания документов ХУ1—ХУ11 вв.” были призваны регламентировать порядок издания документов раннего (допетровского) периода. Речь идет о разработанных Историко-археографическим институтом АН СССР (сост.: акад. Б.Д.Греков, В.Г.Гейман, Р.Б.Мюллер, К.Н.Сербина, Н.С.Чернов) и опубликованных в т. 2 сборника статей Института “Проблемы источниковедения” (Л., 1936. С.315—331) “Правилах издания документов ХУ1—ХУ11 вв.”. В них в числе прочего рассматривались вопросы, связанные с сокращенной передачей текста, что являлось крайне актуальным особенно при публикации документов нового и новейшего времени, ибо “чем далее историк удаляется от глубокого средневековья и чем ближе подходит ко все более и более новым временам, тем большая лавина документов обрушивается на него, и не только потому, что им естественнее было сохраниться в течение меньшего возраста их жизни, но и потому, что государственный аппарат увеличивался с каждым столетием, а рост государственного аппарата вел за собою все усиливающуюся деятельность разнообразнейших канцелярий этого аппарата” . Основу раздела о сокращенной передаче текста составил опыт, накопленный сотрудниками Института в ходе издания документов в сокращенном виде, путем регест или путем сведения документов в табличну. форму.

Другим важным обстоятельством, характерным для “Правил” Историко-археографического института, было то, что они, следуя в духе “Правил издания Сборника грамот Коллегии экономии” акад. А.С.Лаппо-Данилевского, более или менее подробно разрешали вопросы перевода орфографии документов ХУ1—ХУ11 вв. на современную.

Итогом всей предшествовавшей практической и методической деятельности археографов России, Украины, Беларуси стало появление в 1945 г. “Основных правил публикации документов Государственного архивного фонда СССР”. Они вышли под грифом ГАУ НКВД СССР и Института истории АН СССР. Составителем их был доцент МГИАИ П.Г.Софинов, одновременно возглавлявший и издательский отдел Главархива.

В предисловии к ним отмечалось, что “в отличие от всех предыдущих настоящие правила строились применительно не к документам одного определенного периода, а вообще к документам, независимо от их характера и времени происхождения”. Обстоятельный анализ “Основных правил” сделал С.Н.Валк, посвятив им целую главу (“Вопросы советской археографической практики”) в своей монографии “Советская археография”. К ним мы еще вернемся в соответствующей лекции нашего курса. Здесь же лишь отметим, что начиная со времени их подготовки прослеживается участие белорусских архивистов и археографов в обсуждении готовившихся в Москве аналогичных документов.

Активизация нормотворческой деятельности в области археографии, начавшаяся в 1950-60-е гг., напрямую связана с происходившими в это время в СССР событиями общественно-политического характера. Бурный всплеск практической археографии, которой наряду с научными и архивными учреждениями стали заниматься и представители вузов, музеев, библиотек, сотрудники издательств, редакций газет и журналов и др., появление новых объектов публикации в виде ранее засекреченных архивных фондов и т.п. настоятельно требовали методического обеспечения эдиционной деятельности. Именно этими обстоятельствами обусловлено появление в 1950--60—е гг. ряда правил издания документов. Сравнительно с предыдущими, готовившимися преимущественно одним учреждением и рассчитанными на применение к ограниченному кругу источников, правила 1950-60-х гг. создавались в кооперации и носили универсальный характер

Так, над “Правилами издания исторических документов” 1955 г. (в следующем, 1956 г., учитывая огромный спрос на них, была издана вторая их редакция) работали Институт истории АН ССР, Главархив СССР и Московский историко-архивный институт. В числе составителей документа мы встречаем известных российских археографов и историков-- С.Н.Валка, А.А.Новосельского, Л.Н.Пушкарева и др.

Как выше уже отмечалось, архивисты и археографы Беларуси в числе других принимали участие в обсуждении проекта этих правил (последние готовились в качестве новой редакции “Основных правил публикации документов ГАФ СССР”). Сделанные ими замечания и предложения в значительной мере носили теоретический характер (предлагалось, например, раскрыть понятие “внешняя и внутренняя критика документов”, дополнить критерии выбора темы не только ее научным значением и политической актуальностью, но и наличием документов по данной теме и др.) .

Утвержденные и изданные “Правила” содержали 205 пунктов, сгруппированных в 10 разделов с учетом основных этапов подготовки издания: 1.Выбор темы, выявление и отбор документов. 2. Установление текста. 3. Заголовки. 4. Легенды. 5. Научно-справочный аппарат издания. 6. Приложения. 7. Иллюстрации. 8. Расположение отдельных частей и документов в издании. 9. Оглавление. 10. Внешний вид издания.

Содержание первого раздела давало более глубокое по сравнению с “Основными правилами” 1945 г. представление о проблемах выбора темы, выявления и отбора документов, хотя и ограничивалось только тематическими изданиями.

Во втором разделе более четко излагались вопросы, связанные с установлением текста. Вопреки сложившейся археографической практике предлагалось при передаче древних и авторских текстов приводить исправное чтение в подстрочнике (а не в основном тексте). В 3-м пункте этого раздела рекомендовалось при передаче текста сохранять орфографию оригинала в документах, созданных до середины ХУ111 в. (Это было обусловлено появлением в данное время грамматики М.В.Ломоносова, основанной на морфологическом принципе, хотя, как известно, традиции старой орфографии, исходившей из фонетических и морфологических принципов, сохранялись в России до начала Х1Х в.).

В раздел о научно-справочном аппарате составители включили такие его разновидности, отсутствовавшие в “Основных правилах” 1945 г., как хроника событий, терминологический указатель, перечень использованных источников, список сокращений, библиографию.

Представлялось спорным предложение о необязательности сопровождать издание документов историческим предисловием, ограничиваясь только археографическим. На наш взгляд, оно было обусловлено искренним желанием составителей “Правил” покончить с проявлением засилья политики и идеологии. имевшим до этого место в археографии. (Как выше уже отмечалось, это было особенно заметно в нормативно-методических документах 1930-х гг. , созданных украинскими археографами). Сомнительным являлось и отнесение обоснования даты и авторства документа в примечания по содержанию. В этой связи нельзя не согласиться с замечанием рецензента, указывавшего, что “место такому обоснованию в текстуальных примечаниях, поскольку указание на дату и автора связано с историей создания текста документа” . Излишне пространными представлялись и изложения особенностей характера примечаний по содержанию: примечание как оценка, примечание как пояснение, примечание как дополнение, примечание как справка и т.п.

Несмотря на эти и другие, имевшиеся в “Правилах” недостатки, в целом они сыграли позитивную роль: благодаря им в археографической практике были достигнуты определенные успехи в смысле унификации приемов публикации исторических источников.

Особый интерес для истории белорусской археографии представляет подготовка “Правил издания документов советского периода”, осуществленная под руководством С.Н.Валка (изданы в 1960 г.) . В отличие от предыдущих они имели несколько “облегченный” характер, на что указывает хотя бы сокращение в них разделов до восьми: 1. Работы, предшествующие выявлению и отбору. Виды изданий. 2. Выявление и отбор. 3. Археографическое оформление. 4. Передача текста. 5. Систематизация документов. 6. Научно-справочный аппарат. 7. Приложения. 8. Иллюстрации.

Свыше 40 предложений и замечаний было сделано сотрудниками архивных органов и учреждений Беларуси на проект данных “Правил”. Наиболее существенные из них сводились к следующему: дать более точное определение типов, видов и форм публикации в соответствии с их целевым назначением; четче изложить принципы выявления и отбора документов для издания и др. Оригинальным, но оставшимся нереализованным являлось предложение белорусских архивистов дополнить имевшиеся типы публикаций: академический (научный), агитационно-пропагандистский (научно-популярный), учебный (хрестоматийный) еще и справочным.

Вторично белорусские архивисты и археографы ставили вопрос о включении в готовившиеся “Правила” параграфов, которые бы регламентировали передачу текстов документов “на языках народов СССР (белорусском, украинском)”. Данное обстоятельство может свидетельствовать как о понимании важности ими данной проблемы, с одной стороны, так и о недостаточном знакомстве с методической литературой в области археографии, с другой. Дело в том, что на Украине в это время близилась к завершению работа М.Пещака и В.Русановского над подготовкой “Правил видання пам’яток української мови Х1У—ХУ111 ст. (выйдут в свет в Киеве в 1961 г.), разрабатывались и другие аналогичные документы . Неясными и требовавшими пояснений, по мнению архивистов и археографов из Беларуси, представлялись определяемые в проекте “Правил” границы древних документов, нового времени.

Больше всего споров вызвали те пункты проекта “Правил”, которые касались допустимости повторной публикации документов в зависимости от типа издания. Белорусские археографы считали, что повторная публикация в изданиях научного типа возможна лишь в случаях, когда предыдущая публикация стала библиографической редкостью; если при публикации документ был искажен или опубликован неправильно; если готовились видовое или пофондовое издание.

Что касается научно-популярных и учебных изданий, то здесь, по мнению белорусских археографов, “повторные публикации документов возможны, а временем и необходимы”.

В то же время наиболее дальновидные практики –археографы усматривали в широко допускаемой проектом “Правил” повторной публикации документов опасность стирания граней между археографической публикацией и историческим исследованием. “Сборник документов—это не исследование, а пособие для работы над анализом той или иной темы,--говорил сотрудник Госархива Минской обл.-- Ранее опубликованные документы можно использовать для публикации только в совершенно исключительных случаях, когда публикации стали библиографическолй редкостью, либо утрачены” .

Попытка покончить с идеологическим диктатом в археографии, правда, сугубо административными методами, была предпринята представителями ЦГАОР республики. Они считали необходимым “вставить отдельно пункт о запрещении однобокого издания документов в целях восхваления или угоды тому или иному руководящему деятелю, когда документы специально подбираются и даже искажаются. Так было с ролью Сталина в гражданской войне, с ролью Хрущева в Отечественной войне и т.д.” . С учетом данного обстоятельства сотрудники ЦГАОР Беларуси предлагали ввести в “Правила” пункт об ограничении или даже запрещении подготовки сборников документов по современной тематике, “которая еще не стала историей, документы еще не поступили в архив” .Представители Госархива Минской обл. вообще требовали установить срок, по истечении которого документы могли бы быть опубликованы.

Разумеется, такого рода радикальные предложения не только не попали в готовившиеся “Правила”, но даже не вошли в сводный перечень предложений и замечаний, направленный из Минска в Москву. Хуже, что не были включены в перечень и предложения давать побольше примеров, взятых не только из московских, но и из местных (включая и белорусские) документальных изданий, а также примеров, поясняющих “стилистические особенности и выражения” .

Представляются важными замечания о воспроизведении подписей в публикуемых документах. Белорусские архивисты и археографы считали, что “Правила” должны включать специальные примечания к пункту о подписях. В нем необходимо оговорить, что подпись должна воспроизводиться независимо от дальнейшей судьбы ее носителя (троцкист, сталинист, эмигрант, коллаборационист и т.п.) “Об этом, -говорилось в замечаниях методической комиссии ЦГАОР республики,-- можно рассказать в комментариях или в подстрочных примечаниях. У нас и так из-за разных перестраховок обезличена история” .

Помимо упомянутых выше правил в это же время появляется ряд памяток, инструкций, методических рекомендаций, призванных унифицировать подготовку многотомных серийных документальных изданий—по истории революции 1917 г., гражданской войны, индустриализации, коллективизации, культурного строительства и др. . Все они составлялись в развитие и дополнение уже существующих правил и содержали конкретные рекомендации по передаче текста, особенностям археографического оформления документов, научно-справочного аппарата к ним и т.п.

Приступив в конце 1950-нач. 1960-х гг. к подготовке белорусских томов общесоюзной серии по истории культурного строительства, архивисты и археографы республики столкнулись с рядом проблем, обусловленных отсутствием в нормативно-методических документах указаний о принципах археографического оформления документов, написанных на национальном языке, приемах передачи их текстов. Это вызвало необходимость разработки специальной “Памятки по археографической обработке документов сборника “Искусство Белоруссии”, написанных на белорусском языке”. Памятка представляет собой интерес как едва ли не первая попытка обобщения опыта публикации документов на белорусском языке

Новым шагом в методике публикации документов стал выход в свет в 1969 г. “Правил издания исторических документов в СССР”. Они готовились рядом архивных и научных учреждений СССР: ГАУ, ВНИИДАД, Институтом истории СССР АН СССР, ИМЛ при ЦК КПСС, Комитетом по печати при СМ СССР, МГИАИ. Активное участие в подготовке и обсуждении проекта “Правил” приняли и белорусские архивисты и археографы, сделавшие ряд важных замечаний и предложений, призванных улучшить готовившийся документ.

В отличие от предыдущих в “Правилах” 1969 г. была отражена специфика подготовки изданий в зависимости от их типов и видов, а также методика работы с различными источниками (мемуарными, эпистолярными, статистическими, на иностранных языках, языках народов СССР и др.)Здесь более детально рассматривались вопросы классификации документальных изданий, давалось определение типов, видов и форм документальных изданий , подчеркивалось, что любая публикация независимо от типа, вида и формы должна отвечать всем научным требованиям.

Нововведением стал раздел о сокращенной передаче содержания документов в виде регест и таблиц (раздел 1У); были расширены и конкретизированы положения о передаче текста источников (раздел 111), об археографическом оформлении издаваемых документов (раздел У) и составлении научно-справочного аппарата издания (раздел У1). В приложении давались рекомендации об организационно-методической работе на различных этапах подготовки документальных изданий.

Учитывая детальную разработку приемов издания отдельных видов источников(например, древнейших ), эти вопросы в “Правилах” освещались в самой общей форме. Не получили достаточного отражения в “Правилах” и приемы издания кинофотофонодокументов, поскольку “современная археографическая практика не дает для этого необходимого материала” .

Если говорить о замечаниях и предложениях белорусских архивистов и археографов на проект “Правил”, то они, на наш взгляд, представляются весьма существенными и свидетельствуют о возросшем уровне археографической мысли в республике. Помимо множества частных замечаний, в большинстве своем учтенных составителями “Правил” (возможно, подобные замечания высказывались и другими участниками обсуждения проекта “Правил”), сотрудниками архивных учреждений республики высказывались и соображения теоретического характера. Так, вновь было повторено предложение дополнить тип изданий справочным, а форму—моноизданием .

В то же время в замечаниях к проекту “Правил”, поступивших из Беларуси, заметна тенденция к идеологизации и политизации документальных изданий Предлагалось, например, сделать больший акцент на использование принципа партийности при решении вопроса отбора документов для издания. Возможно, это было обусловлено не только обстоятельствами объективного характера, но и субъективными взглядами некоторых руководящих работников Главархива республики на цели и задачи археографических публикаций .

Как выше уже отмечалось, самостоятельная нормотворческая деятельность белорусских археографов и архивистов ни в довоенный, ни в послевоенный периоды не отличалась активностью. На это обстоятельство указывал руководитель архивной службы республики, отмечая, что многочисленные памятки, инструкции, методические рекомендации (в том числе и по вопросам публикации документов), разрабатываемые архивистами республики, оставались невостребованными в работе архивных органов и учреждений по причине их крайне низкого научно-методического уровня.

Необходимость разработки методических вопросов археографии осознавалась и рядовыми архивистами, отмечавшими отсутствие творческой атмосферы в научно-издательском отделе управления и апеллировавшими к опыту украинских коллег. Обращение к опыту украинских археографов было не случайным. Дело в том, что, как выше уже отмечалось, именно тогда, в конце 1950—нач. 60-х гг. ими был разработан и издан ряд методических рекомендаций и правил издания источников украинского происхождения 60. С воссозданием же в 1969 г. Археографической комиссии АН Украины и особенно с созданием в 1987 г. на ее базе академического Института украинской археографии (ныне Институт украинской археографии и источниковедения им. М.С.Грушевского Национальной АН Украины) разработка теоретико-методических проблем археографии, включая и создание нормативных документов в области археографии, приобрела широкий размах. Свидетельством тому служат многочисленные методические рекомендации, инструкции, правила издания исторических документов различных типов и периодов .

Из других нормативно-методических документов, появившихся в середине 1980-х гг., особого внимания заслуживают изданные в 1985 г. в Вильнюсе под грифами Института истории СССР АН СССР , Археографической комиссии при Отделении истории АН СССР, Института истории АН Литвы и Центрального государственного архива древних актов “Методические рекомендации по изданию и описанию Литовской метрики”( составители А.Л.Хорошкевич и С.М.Каштанов). Разработка рекомендаций была обусловлена заключенным в начале 1980-х гг. соглашением между историками СССР (включая Россию, где, как известно, хранится Метрика, Беларусь, Литву и Украину) и Польшей о подготовке двухсерийной советско-польской публикации документов Метрики .

Несмотря на казалось бы ограниченную сферу применения рекомендаций (при подготовке публикаций документов архива канцелярии Великого княжества Литовского), они фактически представляли собой вариант правил издания актов ВКЛ и в таком качестве использовались и продолжают использоваться археографами Беларуси, Литвы, России, Украины, занимающимися публикацией такого рода документов. Высокая научная квалификация составителей рекомендаций (А.Л.Хорошкевич—автор многих исследований по истории Северо-восточной Беларуси ХУ в., составитель многотомного документального издания “Полоцкие грамоты Х11—нач. ХУ1 в”, С.М.Каштанов—крупнейший специалист в области дипломатики ), а также участие в их обсуждении многих российских, белорусских, литовских, украинских, польских историков-медиевистов обеспечили высокий научный уровень этого документа .

При подготовке рекомендаций составители опирались на ранее созданные нормативно-методические документы, о которых шла речь выше, а также работы А.А.Зимина “Методика издания древнерусских актов” (М., 1959), Н.П.Ковальского “Источниковедение истории Укпраины (ХУ1—первая половина ХУ11 века)” (Днепропетровск, 1977—1979. Ч.1—4) и др. При составлении правил описания Метрики (часть 2 рекомендаций) за основу была взята “Инструкция по описанию славянорусских рукописей Х1—Х1У вв. для Сводного каталога рукописей, хранящихся в СССР”(сост. Л.П.Жуковская и Н.Б.Шеломанова) .

Первая часть рекомендаций представляет собой правила издания документов Метрики. Она разбита составителями на 3 главы: 1. Общие вопросы. 2. Тексты и их археографическое оформление. 3. Научно-справочный аппарат. Внутри глав материал систематизирован по разделам; содержание последних разбито на параграфы и подпараграфы.

В первой главе излагаются вопросы, связанные с оформлением титульных листов к томам, нумерацией последних, составлением введений и предисловий к томам.

Наиболее обширна вторая глава, охватывающая проблемы отбора документов и их расположения в томах, издания книг и отдельных грамот, а также переиздания ранее публиковавшихся документов. Самостоятельный научный интерес представляет 2-й раздел главы, касающийся составления заголовков к документам. Его содержание относится как к археографии, так и к дипломатике, поскольку здесь не только приводится перечень основных видов документов, существовавших в Великом княжестве Литовском, но и раскрывается их назначение, дается сравнительный анализ их с аналогичными документами, существовавшими в Русском государстве. Данный раздел представляет собой значительную основу для активизации работы белорусских историков в области дипломатики.

3-й раздел главы включает вопросы передачи текстов документов, написанных как кириллицей, так и латиницей, 4-й посвящен особенностям публикации иноязычных документов. 5-й раздел (“Легенда”) составители подразделили на два: в первый включили методику составления легенд к документам в сборниках; во втором изложили методику составления легенд как к отдельным документам, так и к публикуемым полностью книгам. 6—9 разделы касаются палеографических примечаний к тексту, вариантов, приложений, иллюстраций.

В заключительной главе рекомендаций выделены разделы, излагающие методику составления примечаний, хронологических перечней опубликованных документов (для полностью публикуемых книг), таблиц соотношения пагинаций книг, перечней разновидностей опубликованных документов, таблиц использованных архивных фондов и печатных изданий, переводных таблиц, списков сокращений, указателей, оглавлений, списков опечаток.

Третью часть рекомендаций составил список сокращений исторических, археографических и лингвистических терминов, названий учреждений и политико-административных единиц, архивов и архивных собраний, изданий источников и литературы и т.п.

В качестве приложения к рекомендациям приводится фрагмент польской “Инструкции по изданию исторических источников с ХУ1 до середины Х1Х века (Вроцлав, 1953), определяющий порядок воспроизведения текстов источника на польском языке. Вследствие отсутствия в Беларуси собственных правил издания исторических документов данные рекомендации, как выше уже отмечалось, в определенной степени восполняют этот пробел .

В заключение отметим еще один документ нормативно-методического характера, до недавнего времени являвшийся обязательным. Речь идет о “Правилах издания исторических источников в СССР” (2-е, переработ. и доп. изд. М., 1990), явившихся итогом дальнейшей разработки и усовершенствования основных положений и приемов, применявшихся при издании исторических источников и зафиксированных в первой редакции “Правил” 1969 г.

“Правила” содержат расширенное и конкретизированное определение изданий научного, научно-популярного и учебного типов. В них сравнительно с предыдущим документом 1969 г. добавились такие формы документальных изданий, как корпус и моноиздание (на необходимость включения последнего неоднократно указывали белорусские архивисты, обсуждая еще проект “Правил” 1969 г.).

Существенной отличительной чертой “Правил” 1990 г. является и включение в них основных теоретических и методических положений о подготовке к изданию кинофотофонодокументов. Был также значительно расширен раздел о выявлении документов: добавлены новые параграфы о выявлении документов, опубликованных в периодической печати, документов личного происхождения, статистических материалов, военной документации, картографических, технических документов и т.д.

Пополнились разделы, регламентировавшие отбор документов, передачу текстов. Переработан и дополнен раздел “Сокращенная передача текста и содержания документов”; введен новый параграф о публикации картографических документов в извлечениях. Фактически заново написана часть раздела о составлении регест; при этом составители уточнили само определение данного термина, выделили их типы и виды, более четко определили круг источников, подлежавших регестированию. Особое внимание при этом было уделено массовым источникам, применение которых в исторических исследованиях в данное время заметно расширяется.

“Правила” учли многочисленные предложения и пожелания практиков-археографов о насыщении их новыми примерами, взятыми не только из московских документальных изданий, но и из выходивших на местах сборников документов.

Таким образом “Правила издания исторических документов в СССР” 1990 г. представляли собой наиболее полное изложение методических положений и приемов публикации исторических источников (включая и кинофотофонодокументы), относившихся к различным периодам. Они нацеливали археографов на необходимость научно-критического изучения происхождения и содержания отбираемых для издания исторических документов, максимально точную передачу их текстов, хотя, заметим, по-прежнему в качестве одного из основополагающих принципов отбора документов для издания оставался принцип “коммунистической партийности”.

К числу недостатков данного документа следует отнести также и то, что в нем, как и в предыдущем, отсутствовало изложение особенностей публикации документов на иных, кроме русского, языках, хотя в предисловии и было отмечено, что “Настоящее издание Правил может послужить основой для разработки правил публикации исторических документов на языках народов СССР” . Вызывает возражение расширение в “Правилах” 1990 г. допустимость повторной публикации документов (в отличие от первой редакции “Правил”, допускавших возможность повторной публикации документов в изданиях научного типа в трех случаях, во второй редакции это количество было расширено до восьми). Оно не только не способствовало приращению археографической базы за счет введения в научный оборот оригинальных источников, но и давало “зеленый свет” перепечатке ранее уже издававшихся документов

Подводя итоги изучению формирования и нынешнего состояния нормативно-методической базы в сфере археографии, отметим, что создание конкретных правил, рекомендаций, инструкций самым непосредственным образом связано с потребностями практической деятельности по изданию исторических источников. Именно необходимость публикации тех или иных видов источников вызывала разработку всевозможных частных правил и рекомендаций, сводившихся затем в универсальные документы, которые могли быть применимы при подготовке публикаций, включавших в свой состав разнообразные по происхождению, содержанию, месту нахождения исторические источники. В то же время сама нормотворческая деятельность стимулировала развитие археографической мысли, зачастую приводила к выводам, имевшим не только сугубо прикладное, но и научное значение. Так, именно благодаря “Правилам” 1969 и 1990 гг. , на наш взгляд, выявились со всей очевидностью противоречия между заложенными в них принципами “коммунистической партийности”, с одной стороны, и историзма и объективности, с другой, особенно проявлявшиеся при отборе документов для издания.