Глава 9

Современная теория феминизма

Патриция Маду Ленгерман Университет Джорджа Вашингтона

Джилл Нибрюгге-Брантли Геттисбургский колледж

Феминистская теория — это обобщенная сложная система воззрений на социальную жизнь и человеческий опыт, предус­матривающая в качестве отправной точки приоритет женщи­ны. Она сфокусирована на женщине или женщинах, при­чем это выражается в трех главных аспектах. Во-первых, основным «объектом» изучения становится ситуация (или ситуации) и трудности, с которыми сталкиваются женщи­ны в обществе. Во-вторых, эта теория рассматривает женщин в качестве важнейших «субъектов», т. е. стремится смотреть на мир, исходя из специфически женской позиции — роли женщины в социальном мире. В-третьих, феминизм как тео­рия выступает с критикой от имени женщин и действует в их интересах, стремясь создать для них лучший мир, а сле­довательно, согласно самой этой теории, — и для всего че­ловечества.

Данное представление отличается от большинства социо­логических теорий двумя ключевыми особенностями. Во-первых, это продукт междисциплинарный, в создании ко­торого участвуют не только социологи, но и представите­ли других областей, например антропологии, биологии, экономики, истории, права, литературы, философии, поли­тологии, психологии и теологии. В ее образовании прини­мают участие люди, добившиеся известности как писатели, политические деятели, активисты движений в защиту цвет­ных женщин, представители самых разных интеллектуаль­ных обществ из Европы и стран третьего мира¹. Во-вторых, социологи феминистского толка, как и иные теоретики это­го направления, преследуют двойную цель — расширить из­начальные параметры своей области (в данном случае — со­циологии), пересматривая ее с учетом совершаемых привер­женцами феминистских направлений открытий; и вырабо-

В данной главе рассматривается по преимуществу тот вклад в разработку теории феминизма, который внесли представители англоязычных стран.

[358]

тать критическое понимание общества, дабы сделать мир более справедливым и гуманным. Такая двойная задача представляется отличительной чертой любой критически нацеленной теории.

Основные теоретические проблемы

Современный феминизм вырос из кажущегося простым вопроса: а как насчет женщин? Это означает, какое место в той или иной ситуации занимают женщины. Если же они вообще отсутствуют, то почему? Если присутствие женщин очевидно, то каково их конкретное занятие? Какие чувства они испытывают в данный момент? Что привнесено благодаря им? Что означает данная ситуация для женщин?

За три десятилетия, с момента появления этих вопросов, ученые пришли к опре­деленным выводам. Большинство социальных ситуаций не обходится без участия женщин. Если вдруг случается наоборот, то причиной тому оказывается не недо­статок у женщин способностей или интереса, а предпринятые кем-то меры, на­правленные на их вытеснение. Там, где присутствие женщин заметно, они выпол­няют роли, существенно отличающиеся от тех, что закрепляет за ними привычное мнение (например, покорных жен и матерей). Будучи женами и матерями и вы­полняя целый ряд иных ролей, женщины вместе с мужчинами активно формиро­вали рассматриваемые ситуации. Несмотря на то что женщины проявляют актив­ность в большинстве социальных ситуаций, ученые, общественность и даже сами действующие в социальном мире субъекты (как женщины, так и мужчины) как бы не замечают их присутствия. Более того, даже если роль женщин в социальных ситуациях оказывалась значимой и весомой, она, в отличие от роли мужчин, все равно не была приоритетной, неся подчиненный характер. Незаметность — лишь один показатель подобного неравенства.

Второй основной аспект, который волнует сторонников феминизма: почему же тогда все именно так, как есть? Если первый вопрос призывает к описанию соци­ального мира, то этот требует его объяснения. Описание и объяснение социаль­ного мира — две стороны любой социологической теории. Поэтому попытки, пред­принятые последователями феминизма, ответить на эти вопросы вызвали к жизни теорию, имеющую в социологии универсальную значимость.

Третий вопрос, который ставят все феминисты, звучит так: каким образом мы можем изменить и улучшить социальный мир, чтобы сделать его более справедли­вым для женщин и для всех людей? Приверженность идеям социальных преобра­зований в интересах справедливости является отличительной чертой критической социальной теории. Такая позиция характерна для феминизма, марксизма, неомарк­сизма и социальных теорий, свойственных племенным и этническим меньшинствам, а также постколониальным обществам. Патриция Хилл Коллинз (P. H. Collins, 1998, p. xiv) подчеркивает важность приверженности идее справедливости и борь­бе с несправедливостью: «Критическая социальная теория представляет собой корпус знаний... нацеленных на разрешение важнейших вопросов, встающих перед группами людей, которые терпят несправедливость в определенных политиче­ских, экономических, социальных и исторических ситуациях». Это предполагает, что теоретики феминизма задаются следующим вопросом: «К каким последстви­ям ведет подобный способ мышления, направленный на уменьшение несправед-

[359]

ливости в жизни женщин? Как этот способ объяснения мира сможет улучшить ясизнь всех женщин?» (Henessy & Ingraham, 1997, p. 5).

За более чем тридцатилетний период круг феминистов, исследующих эти во­просы, постоянно расширялся, включая все больше людей из различных сфер, как в Соединенных Штатах, так и во всем остальном мире. Это привело к тому, что ак­цент в значительной степени был сделан на «квалификационном» вопросе, опреде­ляющем ныне теоретические изыскания феминистов: каковы различия среди жен­щин? Мы называем этот вопрос «квалификационным», поскольку ответ на него ведет к главному признанию, что незаметность, неравенство и отличие от ролей, выполняемых мужчинами (в общем, все, чем обычно характеризуется жизнь жен­щин), обусловлены социальным положением женщины — т. е. расой и классом, к которым она принадлежит, возрастом, привязанностями, семейным положением, религиозными верованиями, этнической принадлежностью и местом жительства.

Насколько универсальна является теория феминизма? Казалось бы, поскольку рассматриваемые ею вопросы связаны с положением женщин, теория не может быть общей, она окажется ограниченной по масштабу, аналогично социологическим тео­риям девиантного поведения или процессов, свойственных малым группам. Однако на самом деле основные вопросы, которыми интересуются сторонники феминизма, привели к созданию теории социальной жизни, универсальной по своей применимо­сти. Подходящими параллелями к ней будутся не теории малых групп или деви­антного поведения, предполагающие, что социологи отвлекаются от «целостной картины», уделяя внимание ее деталям. Подходящим оказывается одно из гно­сеологических достижений Маркса. Его теория помогла ученым, занимающимся социальными науками, выяснить, что знание людей об обществе, считавшееся аб­солютным и универсальным описанием реальности, является, по сути, только от­ражением опыта тех, кто экономически и политически управляет социальным миром. Марксистская теория убедительно показывает, что на мир можно смот­реть, исходя из превосходства рабочих, которые, будучи политически и эконо­мически подчиненными, являются неотъемлемыми создателями нашего мира. Это представление помогло выявить относительность знаний правящего класса и, благодаря возможности сопоставления этого знания с тем, что открывается, если принять во внимание точку зрения рабочих, повысило нашу способность анализировать социальную реальность. Через сто лет после смерти Маркса ста­новится ясным смысл этого открытия.

Основные теоретические вопросы, волнующие приверженцев феминизма, сход­ным образом привели к революционному перевороту в нашем понимании мира. Они подвели к пониманию того, что знание о мире, которое мы принимали за уни­версальное и абсолютное, на самом деле всего лишь продукт части общества, рас­полагающей властью, его «господ» — мужчин. Но это знание относительно, если заново посмотреть на мир, учитывая превосходство до сих пор незаметного, не­признанного «дна» — женщин, которые, исполняя роли подчиненного, или «об­служивающего» плана, но являющиеся в то же время необходимыми, способ­ствовали поддержанию и воссозданию общества, в котором мы живем. Это вновь поднимает вопросы обо всем, что, как нам казалось, известно об обществе. Данное открытие и связанные с ним выводы определяют значимость современной теории феминизма в социологической теории.

[360]

Радикальный вызов, который бросает феминизм общепринятым системам зна­ния, противопоставляя их пониманию реальности, предполагающему в центре точ­ку зрения женщины, не только утверждает относительность утвердившегося зна­ния, но также «деконструирует» его. Заявить, что знание «деконструировано», — значит сказать, что мы обнаруживаем за представлением знания как авторитетно­го, единственного и естественного некую сокрытость, — а именно: открываем, что такое представление является конструкцией, покоящейся на социальных, относи­тельных и властных устроениях. Феминизм разрушает системы общепринятого знания, выявляя их »мужскую» обусловленность, а также гендерную политику, со­здаваемую и формируемую ими. Однако и сам феминизм, особенно в последнее десятилетие, стал субъектом относительности и испытал на себе деконструктивист-ское воздействие, которое порождается внутри его собственных теоретических границ. Первое и наиболее сильное давление оказывают женщины, находящиеся в оппозиции к белым, к людям из привилегированных классов, ко многим известным феминисткам гетеросексуальной ориентации. То есть оно исходит от цветных жен­щин, женщин из постколониальных обществ, женщин, принадлежащих к рабочему классу, лесбиянок. Они атакуют с «маргинальной» (Hooks, 1984) позиции. Это де­монстрирует, что в равной степени много женщин, занимающих различное положе­ние, и систем знаний, исходящих из приоритета женской позиции, которые проти­востоят как распространенному «мужскому» знанию, так и любым феминистским притязаниям на гегемонию единой женской точки зрения. Второе деконструктиви-стское воздействие на феминизм оказывает постмодернистская литература, подни­мающая вопрос о гендере как недифференцированном концепте и о самоидентич­ности индивида как устойчивом ядре сознания и личности, отталкиваясь от которого постигаются гендер и мир. Эти аспекты влияют, главным образом, на феминистскую эпистемологию — систему ее притязаний на истину; более основательно они будут рассмотрены ниже.

Социологические теории гендера: с 1960-х гг. по настоящее время

Взаимосвязь теории феминизма и социологии очевидна по меньшей мере, в двух ключевых областях. Первое значимое соприкосновение, роль которого в течение последних пяти лет все более возрастает, — это влияние феминистской теории на важнейшие предметы, рассматриваемые социологией: проблему девиантного по­ведения (Barry, 1995; Bergen, 1996; Stiglmayer, 1994), семейной жизни (McMahon, 1995; Stacey, 1996), занятости и профессиональной деятельности (Pierce, 1995; Williams, 1995), на политическую социологию (Fraser, 1997;Jackman, 1994; Stetson & Masur, 1995), вопрос о социальных движениях (Ferree & Martin, 1995; Taylor, 1989; Whittier, 1995; «Гендер и общество», 12, р. 6,1998 and 13, р.1,1999) и страти­фикации (Ferree and Hall, 1996; Ridgeway, 1997). Второй гранью их соприкоснове­ния и главной темой настоящего раздела являются работы, относящиеся к социоло­гическим теориям угнетения (см. в сборнике, под ред. England, 1993, критическое рассмотрение взаимосвязи феминизма с социологическими теориями; см. также: Chafetz, 1997). В большинстве работ, соотносящих феминизм с существующими социальными теориями, исследуются вопросы гендера. Предлагаемое нами обозре-

[361]

ние таких трудов построено на основе их классификации на макросоциальные и микросоциальные теории гендера.

Макросоциальные теории гендера

На первый вопрос феминизма — «А как насчет женщин?» — были даны оказавшие­ся существенными ответы теоретиков, придерживающихся трех важнейших макро-социальных подходов, более подробно описанные в других главах книги, — струк­турного функционализма (глава 3), теории конфликта (глава 3) и неомарксистской теории мировых систем (глава 4). Все эти теоретики прибегают к одинаковому про­цессу анализа, обращаясь к вопросу о гендере в рамках общего теоретического опи­сания крупных социальных явлений. Во-первых, они определяют последние в качестве системы взаимосвязанных и взаимодействующих структур, которые понимаются как «шаблонный, регулярный порядок человеческого поведения» (Chafetz, 1984, р. 23). Функционалисты и сторонники аналитической теории конф­ликта изучают государственно-национальные образования, а также (это особенно свойственно аналитической теории конфликта) предшествующие нынешним куль­турные сообщества. Теория мировых систем исследует глобальный капитализм как транснациональную систему, в которой государственно-национальные объедине­ния выступают в качестве важных структур. Различия между этими теориями свя­заны с тем, каким отдельным структурам и системным процессам придается основ­ное значение. Во-вторых, эти теоретики пытаются найти место женщин внутри описанных систем. Теоретики всех трех направлений приходят к одному и тому же выводу: основное место женщин — а оно понимается в качестве чисто женской «сферы» в рамках всех культур — это дом/семья. Это положение изначально, и жен­щины никогда не переступают за его рамки, однако они проявляют активность, от­воевывая в структуре общества и другие важные позиции, что в большей степени проявляется при рыночной экономике. Отсюда вытекает другой вопрос — о пони­мании функций дома/семьи в социальной системе и схеме взаимосвязи между до­машним хозяйством и экономикой. В-третьих, каждая упомянутая группа теорети­ков гендера стремится объяснить гендерную стратификацию — рассматриваемую как социальное зло для женщин — с точки зрения структурного образования, име­ющего вид треугольника: дом/семья — экономика — общие потребности и процес­сы в социальной системе.

Функционализм

Основной сторонницей функционализма в теории гендера является Мириам Джонсон (Johnson, 1988,1989,1993). Поборница функционализма и феминистка, она, прежде всего, признает неспособность первого удовлетворительным образом проанализировать невыгодное положение женщин в обществе. Джонсон считает, что в теории семьи, которую выдвинул Талкотт Парсонс, непреднамеренно ска­зался дискриминационный крен и что функционализм оставляет за рамками сво­его рассмотрения аспекты социального неравенства, господства и подавления. Эта тенденция коренится в изначальном интересе, проявляемым функционализмом к социальному порядку. При этом Джонсон убедительно демонстрирует, что много­гранность и сложность парсоновского функционализма необходимы при анализе гендерных вопросов, поскольку эта теория обладает гигантским аналитическим раз-

[362]

махом и гибкостью. Таким образом, она вторит позиции многих неофункциона­листов (см. главу 3). В своих трудах Джонсон исследует соотношение многих клю­чевых типологий Парсонса с вопросами гендера: роль как основная единица со­циальной системы; экспрессивные ролевые ориентации в противопоставлении инструментальным; семья как институт, связанный с другими институтами; функ­циональные предпосылки социальной системы (адаптация, достижение цели интеграция и сохранение латентной структуры); аналитические уровни социаль­ного действия (социальный, культурный, личностный и поведенческий); стадии социетальных изменений (дифференциация, адаптивное обновление, интеграция и генерализация ценностей).

Наиболее значимо для понимания гендера в рамках функционализма исполь­зование Джонсон парсоновского понятия экспрессивных ролей в их противопо­ставлении инструментальным, его тезиса о взаимосвязи семьи с другими института­ми и модели функциональных предпосылок. Джонсон видит истоки возникновения гендерного неравенства в структуре патриархальной семьи, отмечаемой почти во всех известных обществах. Семья выполняет функции, отличные от функций эко­номики и других «общественных» институтов: это задача социализации детей и эмоционального обогащения взрослых членов семьи, что имеет существенное зна­чение для социальной солидарности и воспроизводства ценностей (интеграция и сохранение ценностного образца). Изначальное положение женщины в структу­ре семьи определяется тем, что она предстает основным исполнителем этих зна­чимых функций. И ей следует быть экспрессивной, иметь эмоциональный настрой и отзывчивость к родственникам. Функции женщин в семье и экспрессивность сказываются на том, что они выполняют во всех прочих социальных структурах, особенно в экономике. Например, подходящими для женщин считаются откровен­но экспрессивные занятия, в типично мужских профессиях от женщин ожидают экспрессивности, но одновременно применяют к ним за такое поведение санкции; кроме того, участие женщин в экономической жизни ограничено их ответствен­ностью за семью.

Однако ни одна из описанных выше функций не ведет с неизбежностью к гендерной стратификации, которая обесценивает и принижает положение женщин. Для того чтобы понять, почему она возникает, нужно обратиться к патриархаль­ной семье. В таком мире женщины, заботясь о детях, действуют благодаря име­ющемуся у них весу, авторитету, приобщая и мальчиков, и девочек к своему по­ниманию «общей гуманности». Рамки, которые продиктованы особенностями культуры и социальных институтов, предполагают, что женщина слаба и податли­ва мужу, чья экономическая конкурентоспособность, опосредованная наличием ряда средств (инструментов), позволяет ему добиться для своей семьи определен­ного уровня экономической безопасности. Поскольку для детей женщина пред­стает в роли «слабой жены», они усваивают почтительное отношение к патриар­хату и недооценивают такую родительскую установку, как эмоциональность, по сравнению с которой инструментальность мужчин кажется более мощной и зна­чимой. Эта оценка мужских способов как более эффективных, чем женская экс­прессивность, проникает в культуру. Но такая позиция никак не подтверждается на практике — разве только в том случае, когда она сформирована патриархаль­ной идеологией. Джонсон, в частности, рассчитывает, что женское движение вызо-

[363]

вет перемены общественного и культурного плана, которые, в свою очередь, при­ведут к общесистемной переоценке экспрессивности.

Однако Джонсон приходится касаться и вопроса о том, функциональны ли пат­риархальные структуры в создании системного равновесия и социального порядка. Джонсон предполагает (Johnson, 1993), что мы спросим: «Функциональны для кого?» Подобный вопрос удаляет от парсоновской позиции, согласно которой функ­циональность должна рассматриваться с точки зрения системы. Вопрос «функцио­нальны для кого?» выдвигает проблему неравного обладания властью и конфлик­та интересов и указывает скорее на критическую, нежели ценностно-нейтральную установку теоретика — установку, противоположную функционализму. Вопрос о женщинах — гендерный аспект — стал, как часто бывает, последней каплей, пере­полнившей чашу.

Аналитическая теория конфликта

Проблему гендера рассматривает в рамках аналитической теории конфликта Джанет Чафетс (Chafetz, 1984, 1988, 1990; см. также: Dunn, Almquist, & Chafetz, 1993), чьи работы наиболее значимы и показательны. В отличие от Джонсон ее интересы соответствуют ряду теоретических работ подобного рода (Rae Lesser Blumberg, 1978, 1979, 1984; Randall Collins, 1975; и антрополог Peggy Sanday, 1974, 1981). Подход Чафетс предусматривает скрещение разных культур и сбли­жение различных исторических фаз, поэтому его можно назвать межкультурным и трансисторическим. Во всех частных эпизодах, имеющих отношение к уровню сообществ, она стремится теоретически выделить тему гендера. Если быть точнее, она фокусирует внимание на гендерном неравенстве или, по ее словам, половой стратификации. Исходя из этого аспекта, Чафетс строит свою теорию в соответ­ствии с традициями аналитической теории конфликта. Она выявляет периодич­ность социального конфликта и анализирует, придерживаясь ценностно-ней­тральной позиции, структурные условия, вызывающие конфликт той или иной степени интенсивности.

Затем Чафетс исследует социальные структуры и условия, которые влияют на выраженность стратификации по половому признаку — или подчиненности жен­щин — во всех обществах и культурах. К этому относится дифференциация гендерных ролей, патриархальная идеология, организация семьи и работы, а также условия, ставящие определенные ограничительные рамки, в том числе модели воспроизводства населения, разделение домапкней работы и профессиональной Деятельности, экономическое перепроизводство, усложнение технологий, плот­ность населения и суровость окружающей среды — все эти параметры считаются переменными величинами. Взаимодействие их определяет масштаб стратифика­ции по половому признаку, поскольку ими формируются ключевые структуры хозяйства в рамках дома и производства на уровне экономики, а также способ­ность женщин свободно переходить от одной области к другой. Чафетс считает наименее ущербной ситуацию, когда женщины гармонично совмещают домашние обязанности и существенную и самостоятельную роль в рыночном производстве. Функция «дом/семья» оценивается не как внешняя по отношению к трудовой деятельности, эмоциональному поведению и воспитанию, а как область, кото­рую можно со всем основанием охарактеризовать в качестве рабочей: это забота

[364]

о детях, хлопоты по хозяйству, а иногда и работа (как, например, на семейной фер­ме), приносящая дополнительное материальное вознаграждение. Возможность получить материальное вознаграждение посредством домашнего хозяйства или рыночного производства делает социально невыгодное положение женщин не столь вопиющим, а форма ведения домашних и семейных дел, обусловленная вза­имодействием множества других переменных, представляет собой главную струк­туру, облегчающую этот доступ или препятствующую ему.

Затем Чафетс рассматривает вопрос о том, как следует целенаправленно идти к равенству полов. Она определяет основные структурные моменты, изменение которых могло бы улучшить положение женщин. Побуждая быть активными в достижении равенства полов, Чафетс выходит за рамки ценностного нейтралите­та, что со времен Вебера отличало аналитическую теорию конфликта. Изучение гендерных проблем снова уводит теоретика — в данном случае высокоответствен­ного профессионала — за границы теории, к проблемам власти и политики.

Теория мировых систем

Эта теория оценивает мировой капитализм, взятый во всех его исторических фазах, как единственную систему социологического анализа. Национальные и иные культурные сообщества (например, колонии и туземные племена) — значи­тельные структуры в мировой системе глобального капитализма, как и экономи­ческая стратификация этих сообществ и групповых образований (центральная, второстепенная и периферийная экономики), разделение труда, капитала и влас­ти между ними и внутри них и классовые отношения в каждом отдельном сооб­ществе. Поскольку данная теория сконцентрирована на капитализме, индивиды рассматриваются здесь с точки зрения той роли, которую они играют в создании прибавочной стоимости. Соответственно, этой теории свойственно оценивать роль женщин в социальной системе лишь постольку, поскольку их труд становит­ся частью капиталистического порядка — т. е. когда они выступают в качестве работников, поставленными в рамки капиталистического производства и рынка. Однако данную модель социальной системы колеблет цельное и прямое рассмот­рение проблемы гендера.

Кэтрин Б. Уорд (Ward, 1984,1985а, 1985b, 1988,1990,1993; Word & Pyle, 1995) утверждает следующее: 1) мировая система не может быть познана, пока не будут надлежащим образом проанализированы труд, который ведется в домашнем хозяй­стве, и труд в сфере неформальной экономики; 2) поскольку женщины составляют большинство занятых этими видами труда, им следует уделить в теории мировых систем особое внимание, а не просто упомянуть как «работников». Ведение домаш­него хозяйства предполагает всю работу по дому, направленную на поддержание и воспроизводство работников; неформальная экономика — это такая организация работы, в которой не существует четкого разделения между трудом и капиталом и регулирования труда с помощью закона или капиталистической организации. По мнению Уорд, почти 66 % всей работы в мире приходится на эти две экономиче­ские сферы, являющиеся некапиталистическими и в значительной степени игно­рируемые. Кроме того, ученый полагает, что их доля растет, точно так же, как расширяется в глобальных масштабах сам капитализм. Таким образом, если от­вечать на вопрос «А как насчет женщин?», то можно обнаружить в мировой си-

[365]

стеме обширный «субконтинент» некапиталистического производства, существу­ющий рядом с глобальным капитализмом, постоянно расширяющийся и вступа­ющий во взаимодействие с последним. Модель, показывающая трудовое участие женщин в масштабе всего мира — потребность в домашней работе здесь постоянна, помимо этого, женщины так или иначе задействованы в неформальной и капитали­стической экономике, — может, на наш взгляд, стать основой для создания теории структур труда в рамках мировой системы. Далее, Уорд утверждает, что бесплат­ный труд женщин как вклад в мировую экономику и доминирование мужчин над женщинами надлежит понимать и объяснять не просто как продукты капитализ­ма, но как «отличительные свойства явлений, обладающие своей собственной логикой» (Ward, 1993, р. 52).

Микросоциальные теории гендера

Теоретики, придерживающиеся микросоциального подхода, стремятся скорее не к тому, чтобы объяснить невыигрышное социальное положение женщин, а чтобы понять гендер в рамках восприятия общества как совокупности взаимодействую­щих людей. Их интересует, как проявляются в процессе взаимодействия гендер­ные характеристики и каким образом этот процесс вызывает их. Две главные мик­росоциальные теории гендера — символический интеракционизм (Cahill, 1980; Deegan & Hill, 1987; Goffman, 1979) и этнометодология (Feiistermaker, Berk, 1985; Fenstermaker, West, & Zimmerman, 1991; West & Fenstermaker, 1993; West & Zim­merman, 1987).

Гендерная теория, обусловленная рамками символического интеракционизма, исходит из свойственному ему общего положения: «Гендерная идентичность, по­добно иным ее социальным видам, возникает в процессе социального взаимодей­ствия и связана с самостью индивида, превосходящей границы одной ситуации, [и] должна постоянно подтверждаться в различных ситуациях взаимодействия... поскольку самость — это предмет постоянной эмпирической проверки» (Cahill, 1980, р. 123). Символический интеракционизм отвергает идею Фрейда о том, что ключевым в становлении гендерной идентичности признаком является отождеств­ление ребенка с одним из родителем, пол которого тождествен его полу. Привер­женцы символического интеракционизма утверждают: ребенок, овладевая язы­ком, узнает, что он вполне определенно отождествляется с представителями того или иного пола и учится идентифицировать себя как «мальчика» или «девочку», а следовательно, отождествлять себя с «мамочкой» или «папочкой». В своих ра­ботах сторонники данного научного направления поясняют, как в разных ситуа­циях сохраняется индивидами гендерная самость. Главным персонажем таких научных описаний становится осведомленный индивид, имеющий ряд идей и по­нятий, которые высказываются в его внутренних монологах и в разговорах с кем-либо, четко определяющих, что значит быть мужчиной или женщиной. Индивид в той или иной ситуации реализует свою самость, которая гендерно означена, и дей­ствует согласно с таким самоопределением, которое, правда, может подвергнуться изменениям в процессе взаимодействия, оставаясь вместе с тем хранилищем гендерного компонента, выявляемого в поведении человека от ситуации к ситуации.

Последователи этнометодологии сомневаются в устойчивости гендерной иден­тичности, изучая, «как осуществляется гендер». Следовательно, он воспринима-

[366]

ется в качестве «исполняемого» акторами в различных ситуациях. Ученые такого плана отталкиваются от выдвинутого Циммерманом (Zimmerman, 1978, р. 11) по­ложения о том, что «свойства социальной жизни, представляющиеся объективны­ми, реальными и превышающими рамки одной конкретной ситуации, на самом деле обусловлены совершением локальных процессов». Приверженцы этномето-дологии проводят различие между полом (биологическое определение человека в качестве мужчины или женщины), категорией пола (социальное определение че­ловека в качестве мужчины или женщины) и гендером (поведение, удовлетворя­ющее социальным ожиданиям, предъявляемым к мужчинам или женщинам). Это имеет важнейшее теоретическое значение. В том случае, когда упор, сделанный на усвоении индивидом четкой гендерной идентичности, сводит понятие гендер к такому атрибуту, как пол — к неотъемлемой части индивидуальности, аргументом, выдвигаемым сторонниками этнометодологии, становится то, что гендер не может быть понят в качестве присущего личности свойства, поскольку он «приобретает­ся» в конкретной ситуации взаимодействия. Так как категория пола — это посто­янно присущее личности качество, такое «обретение» гендера в социальных си­туациях всегда предполагается потенциально возможным. Разделяемые людьми представления о нормах, соответствующих поведению мужчин или женщин, ак­тивизируются ситуативно. В конкретной ситуации люди осознают «ответствен­ность» за выполнение гендерной роли, причем степень такой ответственности за­висит от того, в какой мере ситуация позволяет человеку вести себя как мужчина или как женщина, давая возможность другим людям распознать мужские или жен­ские образцы поведения. Люди, принадлежащие к разным культурам, — в том чис­ле классовым и расовым — вероятно, сочтут поведение друг друга неясным в плане гендерной идентичности: в этом случае то, что делает другая сторона, не опознается как поведение, свойственное представителям мужского или женского пола. С дру­гой стороны, этнометодологические исследования выявили, что разделение труда, которое происходит при ведении домашнего хозяйства, кажущееся непропорцио­нальным, рассматривается и мужчинами, и женщинами, пребывающими в самой этой ситуации, как справедливое и равное. Это происходит, потому что обе сторо­ны вполне охотно принимают нормативные требования, касающиеся распределе­ния гендерных ролей в быту, и соответствуют им'.

Согласно символическому интеракционизму и этнометодологии, нормативные концепции гендера реализуются в границах, обусловленных социальными инсти­тутами. Гофман (Goffman, 1979) одним из первых отметил (с этим все более со­глашаются сторонники символического интеракционизма, поддаваясь постмо­дернистскому влиянию (Denzin, 1993)), что такие нормативные концепции не вытекают исключительным или преимущественным образом из процесса взаимо­действия с другими людьми. Опосредованные послания — образы, порождаемые рекламой, телевидением, кинофильмами, книгами, журналами — прямо, без вли­яния процессов человеческого взаимодействия, показывают и взрослым, и детям, как исполняется гендерная роль. Эти опосредованные сообщения предлагают нам то, что Гофман называет «демонстрациями» гендера: «упрощенную, преувеличен­ную, стереотипную» информацию о том, какие «конструкты» свойственны в дан­ном взаимодействии либо мужчине, либо женщине. Этот анализ поднимает вопрос о причинно-следственных связях: имитируют ли средства массовой информации

[367]

жизнь или жизнь подражает СМИ? Микросоциальный подход к исследованию гендера успешен в границах заданных парадигм. Однако он оставляет без внима­ния проявление в самих этих парадигмах исключительно мужских, свойственных I элите предубеждений. Этой проблемы мы коснемся ниже, рассматривая феминист­скую социологическую теорию.

Разновидности современной теории феминизма

Любая социологическая теория феминистского толка, в том числе и та, что изло­жена во второй половине данной главы, покоится на современной теории феми­низма — системе воззрений общего плана, позволяющих изложить и объяснить социальный опыт людей, преимущественно фокусируясь на роли и значимости женщин. В этом разделе излагаются вопросы, которые феминистская теория вы­двигаются на первый план при создании социологических учений феминистско­го толка. Представленная «схема» теории феминизма — всего лишь одна из воз­можных конструкций или идеальных образцов, позволяющих смоделировать всю совокупность интеллектуального наследия¹.

Наша типология теорий феминизма выстроена вокруг основного феминистс­кого вопроса «Л как насчет женщин?». Из модели ответа на него определяются главные категории нашей классификации (см. табл. 9.1). В результате было вы­явлено четыре основных ответа на главный вопрос. Согласно первому, положе­ние женщин и их опыт в большинстве случаев отличаются от того места, которое отводится мужчинам, и их опыта. Второй подход утверждает, что место женщин в большинстве ситуаций не только отличается от того, что занимают мужчины, но также оказывается менее привилегированным или откровенно неравным по срав­нению с мужским. Третий ответ гласит, что положение женщин необходимо оце­нивать с точки прения непосредственного соотношения сил между женщинами и мужчинами. Женщины угнетены — для них определяют разного рода ограничения, заставляют подчиниться, подгоняют под стереотипы, их оскорбляют и пользуют­ся ими. Согласно четвертому типу, переживание женщинами существующего раз­личия, неравенства и угнетения обусловлено их местом в системе структурного угнетения или в системе координат, образуемых векторами угнетения и привиле­гии, — в зависимости от классовой, расовой и этнической принадлежности, воз­раста, выбора привязанностей, семейного положения и местожительства. Различ­ные варианты теории феминизма можно классифицировать как теории гендерного различия, гендерного неравенства, гендерного угнетения, структурного угнетения. Среди этих категорий также определяются различия, связанные с ответом на вто­рой вопрос: «Почему же положение женщин такое, какое оно есть?» (Различные

¹ Существуют и некоторые другие системы классификации, например, разработанные Chafetz (1988); Clough (1994); Glennon (1979); Jaggar (1983); Jaggar & Rothenberg(1984); Kirk & Okazawa-Rey (1998); Lengermann & Wallace (1985); Snitow, Stansell, & Thompson (1983); Sokoloff (1980). Читатели могут обратиться к ним, чтобы провести сравнение с указанной в данном разделе идеальной моделью или расширить ее. Все вместе эти работы дают множество типов теории феминизма, в том числе: «чер­ный» феминизм, консерватизм, экспрессионизм, инструментализм, лесбийский феминизм, марк­сизм, поляризм, психоаналитический феминизм, радикализм, сепаратизм, социализм и синтетиче­ское учение. В нашей типологии мы попытались учесть большую часть этих теорий, хотя и не все они описаны под такими названиями.

[368]

варианты ответов обобщены в табл. 9.1). Мы указываем и то, каким образом эти ответы связаны с «квалификационным» вопросом феминизма: «Каковы различия среди женщин?» В завершение внимание уделяется существующему и все более расширяющемуся соотношению феминизма и постмодернизма. Но, поскольку феминисты постмодернистского толка не выстраивают свои концепции, опираясь на главный вопрос «А как насчет женщин?», это направление выделено особо — на что указывает и его положение в таблице.

Таблица 9.1

Обзор различных теорий феминизма

Основные варианты теории феминизма — ответы на вопрос описательного плана: «А как насчет женщин?»	Отличия в теориях — ответы на вопрос пояснительного плана: «Почему же положение женщин такое,какое оно есть?»
Гендерное различие
Место, которое занимает женщина в той или иной ситуации, и ее опыт в большинстве случаев отличается от положения и опыта мужчин в тех же ситуациях	Культурный феминизм Биологический феминизм Институциональные феминистские теории и теории социализации Социально-психологический феминизм
Гендерное неравенство
Место, занимаемое женщиной в большинстве ситуаций, не только отличается от положения, свойствен­ного мужчинам, но еще и менее привилегированно или неравное по сравнению с последними	Либеральный феминизм Марксистский феминизм Трактовки Маркса и Энгельса Современные марксистские трактовки
Гендерное угнетение
Женщины по сравнению с мужчинами притесняются не просто иным, неравным образом — их усиленно подгоняют под мерки ограничений, шаблонов, заставляют подчиняться, мужчины оскорбляют их и пользуются ими	Психоаналитический феминизм Радикальный феминизм Социалистический феминизм
Структурное угнетение
Переживание женщинами различий, неравенства и притеснений разнится в связи с их социальным положением в системе капитализма, патриархата и расизма	Социалистический феминизм Теория пересечений
Феминизм и постмодернизм

[369]

Такой метод классификации позволяет нам схематично представить всю сово­купность современной феминистской теории и обширной социологической лите­ратуры по гендерной тематике, начиная с 1960-х гг. Направляя свои усилия на исследование вопросов феминизма, социологи обычно использовали некоторые положения существующей социологической теории в качестве отправной точ­ки для направления, названного гендерной социологией. Термин гендер часто заме­няет слово «женщины», однако ебли быть точным, социология гендера — это изуче­ние социально обусловленных мужских и женских ролей, отношений и особенностей личности (Acker, 1992). В настоящее время появляется все больше социологических исследований, посвященных вопросам маскулинности (например, Arendell, 1995; Connell, 1990.1995; Collinson & Hearn, 1996; Fine, Weis, Addelston, & Marusza, 1997; Hood, 1993; Kimmel, 1996; Messner, 1997; Pyke, 1996; Schwalbe, 1996). Рассмотре­ние отношений между мужчинами и женщинами неэквивалентно теории феми­низма, которое представляет собой критическое описание человеческого опыта, исходящим из сосредоточенности на женщинах и их роли. Но вместе с тем неко­торые ученые, работающие в рамках гендерной социологии, выпустили работы, обладающие значимостью для теории феминизма, а многие социологи прямо под­ключились к созданию феминистской теории.

В завершение раздела рассматриваются теории гендерного различия, гендерно­го неравенства, гендерного угнетения и структурного угнетения. Дается общее опи­сание подхода, указываются основные имеющиеся в его рамках расхождения и излагаются пути реализации их рекомендаций. Однако следует особо оговорить несколько моментов. Во-первых, наследие многих теоретиков не поддается жесткой классификации. Поэтому приходится отмечать либо их преобладающую теорети­ческую направленность, либо указывать различия в их теоретических положениях. Во-вторых, важнейшей тенденцией в работах феминистов стало «переплетение» идей, заимствуемых из разных теорий, которые оказываются необходимыми при рассмотрении таких специфических вопросов, как корпоративная политика или природа государства. Это можно охарактеризовать термином Куна — как «нормаль­ное построение теории». В-третьих, наш обзор носит выборочный характер. Учи­тывая весь объем недавно появившихся феминистских и социологических работ, посвященных положению женщин, можно сказать, что исчерпывающий обзор в масштабах данной главы невозможен.

Гендерное различие

На сегодняшний день сторонники феминизма продолжают обсуждать понятие «различие», ставшее предметом рассмотрения в пяти разных случаях. Во-первых, ученые обсуждают, подходит ли термин «различие» для описания дифференциа­ции мужчин и женщин лучше, чем термин «гендерныеразличия», чему посвяще­на данная глава, или к нему следует прибегать, когда имеется в виду теория, свя­занная с проблемой дифференциации только среди женщин. Вторым спорным вопросом является отмеченная постмодернистами вероятность того, что гендер нельзя понимать как неотъемлемое свойство человеческой личности и что он представляет собой «исполнение», продиктованное конкретным процессом взаи­модействия или связанным с ним контекстом (Butler, 1990, 1993; Connell, 1992b; Flax, 1990; Frye, 1996; Nicholson, 1994; Thorne, 1993). Предмет третьей дискуссии —

[370]

участие феминистов, придерживающихся позиции гендерного различия, в поли­тике; это спор о политике, направленной на удовлетворение специфически жен­ских потребностей (сюда относится, например, отпуск по беременности и уходу за ребенком или исследование рака груди). Когда-то данный аспект являлся самым сильным аргументом, к которому прибегали феминисты (Gordon, 1994; Skocpol 1992), однако сейчас сторонники этого направления все более задумываются о переходе от политики, провозглашающей, что «женщина и ребенок прежде всего», к твердому убеждению, что следует выявлять несправедливость, затрагивающую всех людей, например такую, как капиталистическая организация труда или здравоохра­нения (Bacchi, 1990; Barrett & Phillips, 1993; Fineman, 1995; Scott, 1990; Stacey, 1994; Vogel, 1993). Четвертая дискуссия, касающаяся гендерных различий, получила наиболее массовый отклик. Она развернулась вокруг вопроса о том, какие черты — «специфически женские» или «специфически мужские» — наиболее подобающий «образец» для индивида и для социальной организации. Пятый спорный вопрос со­стоит в том, являются ли теории гендерного различия в силу самого факта их суще­ствования «эссенциалистскими». «Эссенциализм» означает, что вещь или человек обладает или не обладает определенным качеством в силу заданных условий или сво­ей врожденной природы. Большинство теоретиков феминизма не разделяют его, по­скольку они придерживаются критического императива «не теоретизировать о мире, а изменять его», тогда как указанное направление мысли отрицает возможность из­менений. Обращение теоретиков феминизма к аспектам гендерного различия» при­вело к созданию трех ответвлений: культурного феминизма, доказывающего ценность женского способа существования, теорий объяснения, в рамках которых исследуют­ся возможные причины гендерного различия, и феноменологических и экзистенци­альных теорий, поясняющих взгляд на женщин как на «Других».

Культурный феминизм

Аргумент непреложного гендерного различия был, конечно, первоначально ис­пользован в мужском патриархальном дискурсе против женщин, с целью заявить, что женщины стоят ниже мужчин и выступают по отношению к ним подчинен­ными. Однако этим аргументом воспользовались феминисты «первой волны», пе­реиначившие его суть. Они создали теорию культурного феминизма, превознося­щую положительные аспекты того, что рассматривалось как «женский характер» или «женская личность». Такие теоретики, как Маргарет Фулер, Френсис Уил-лард, Джейн Адаме и Шарлотта Перкинс Гилман были сторонниками культурно­го феминизма, провозглашавшего, что для управления государством обществу требуются такие женские добродетели, как готовность к сотрудничеству, заботли­вость, пацифизм и неприятие насилия при улаживании конфликтов (Deegan & Hill 1998; Donovan, 1985; Lengermann & Niebrugge-Brantley, 1998). Это представление существует ныне в виде утверждений, что для женщин существуют особые стан­дарты этических суждений (Friedman, 1993; Gilligan, 1982; Held, 1993), что женс­кое сознание предполагает «заботливое внимание» (Fisher, 1995; Ruddick, 1980). Также подобная точка зрения выражается в убеждении о существовании различ­ных моделей мотивации, ведущих к достижению цели (Kaufman and Richardson, 1982), а также женского стиля общения (Bate & Taylor, 1988; Crawford, 1995;

[371]

Tannen, 1990, 1993, 1994), женской открытости эмоциональным переживаниям (Beutel & Marini, 1995; Lorde, 1984; Mirowsky & Ross, 1995), женских сексуальных фантазий (Hite, 1976; Radway, 1984; Snitow, Stansell, & Thompson, 1983) и уверен­ности в менее агрессивном поведении женщин и большей их способности обеспе­чить мирное сосуществование (A. Campbell, 1993; Ruddick, 1994; Wilso & Musick, 1997). Культурный феминизм, как правило, стремится подчеркнуть высокий ста­тус ценностей, отличающих именно женщин, но не объясняет исток таких отличий.

Теории объяснения

Согласно им, причины гендерного различия кроются в биологии, институциональ­ных ролях, социализации и социальном взаимодействии. Социолог и феминистка Элис Росси (Rossi, 1977, 1983) связала различие биологических функций мужчин и женщин с различными моделями гормонально обусловленного индивидуального развития на протяжении всей жизни. Это развитие, в свою очередь, она увязала с вариациями половой специфики, например такими свойствами, как чувствитель­ность к свету и звуку, различия в работе правого и левого полушарий мозга. По ее мнению, эти различия определяют дифференциацию игровых моделей у детей, на которые обратили внимание Гиллиган (Gilligan, 1982), Левер (Lever, 1978) и Бест (Best, 1983). Отсюда проистекает известная женская «боязнь математики» и тот очевидный факт, что женщины более предрасположены к воспитанию детей, не­жели мужчины. Росси полагает необходимым осуществить социокультурные пре­образования, дабы с помощью социального обучения компенсировать недостатки, которые биологически свойственны гендеру. Проведенное недавно последователя­ми теории феминизма исследование в области биологии показало, что многие жи­вотные регулируют поведение, связанное с делением на мужские и женские особи, в соответствии с изменениями, происходящими в окружающей среде (Fausto-Ster-ling, Gowaty, & Zuk, 1997).

Объяснения, учитывающие характер социальных институтов, опираются на то, что гендерные различия обусловлены разными ролями, которые женщины и муж­чины разыгрывают в различных ситуациях, связанных с социальными институ­тами. Основным фактором видится разделение труда по половому признаку, за­ставляющее женщин выполнять строго функции жены, матери и домохозяйки, привязывающее их к сфере домашнего хозяйства и семьи; это ведет к ряду собы­тий в жизни женщины и тем трудностям, которые ей приходится преодолевать, причем они отличны от ситуаций, с которыми сталкиваются мужчины. Роль жен­щин — матерей и жен — в формировании и воспроизведении женской личности и культуры анализировали Бергеры (Berger & Berger, 1983), Дж. Бернард (J. Bernard, 1981, 1982), Чодороу (Chodorow, 1978), Ризман и Ферре (Risman & Ferre, 1995) и М. Джонсон (M.Johnson, 1989). Теории социализации рассматривают, каким об­разом люди, в особенности дети (но также и взрослые, готовящиеся к вступлению в брак или к материнству), учатся исполнять эти жизненные роли в соответствии с гендерным сценарием (Best, 1983; Brown & Gilligan, 1992; Gilligan, 1982; Lever, 1978; Martin, 1998; Sidel, 1990). В некоторых работах (например, Kirk, 1997) утверж­дается, что опыт социализации и институциональная роль женщин способствуют Возникновению характерных форм политической деятельности, например участию

[372]

в движениях по охране окружающей среды. Однако некоторые социологи счита­ют, что теория социализации и ролевая теория придерживаются слишком статич­ной и детерминистски жесткой модели. Эти социологи пристально изучают челове­ческую деятельность, направленную на гендерное воспроизведение в непрерывной практике взаимодействия, обусловленного контекстом, когда устанавливаются, реализуются, проверяются и даже изменяются культурные стереотипы гендера. Эти теоретики видят людей как «исполняющих» гендерные предписания в по­вседневном процессе взаимодействия, а не как гендерно определенных личностей (Connell, Ashenden, Kessler, & Dowselt, 1982; Eder, Evans, & Parker, 1995; Passaro, 1996; Thome, 1993; West & Fenstermaker, 1995; West & Zimmerman, 1987).

Экзистенциальный и феноменологический анализ

Представители феминистской мысли, избравшие экзистенциальный и феномено­логический анализ, выдвинули одну из самых устойчивых в теории феминизма тем: оттеснение женщин созданной мужчинами культурой как «Других». В классиче­ском виде эта тема сформулирована в книге Симоны де Бовуар «Второй пол» (Simone de Beauvoir, 1949/1957). Среди иных работ такого плана отметим труды Бартски (Bartsky, 1992), Дели (Daly, 1978), Гриффин (Griffin, 1978,1981), Д. Смит (D.Smith, 1987) и Такс (Tax, 1970). Согласно выдвигаемым объяснениям, мир, в котором оби­тает человек, развился из культуры, созданной мужчинами. В рамках такой куль­туры полагается в качестве субъекта (т. е. в качестве сознания), рассматривающего и определяющего мир, мужчина. Эта культура вытесняет события женской жизни и способы их самоосознания на периферию концептуального построения. В своем наиболее пугающем проявлении она создает представление о женщине как о «Дру­гом», как о предметном бытии, которому приписываются качества, противополож­ные свойствам мужчины-субъекта. (Для Бовуар, вслед за Гегелем, Хайдеггером и Сартром, ясно, что представление о «Другом является фундаментальной категори­ей человеческого мышления» [Simone de Beauvoir, 1949/1957, p. xiv], что бинарная оппозиция — один из способов, посредством которых организуется культура, и что индивидуальный опыт других людей — это потенциальная угроза суверенности сознания субъекта, ограничение его способности к непрерывной самореализации.) Отличие женщин от мужчин, в частности, обусловлено культурной конструкци­ей, предусматривающей недопущение женщин, в том числе оттеснение, происходя­щее от усвоения ими собственной «Инаковости». Следовательно, возникает целый ряд очень важных вопросов, среди которых: смогут ли женщины самостоятельно пре­одолеть статус предмета/«Другого»; должны ли они, освобождаясь, становиться по­хожими на мужчин или могут приобрести особую индивидуальность. Доминирую­щим оказалось представление (которое развивали в радикальном плане французские психоаналитики феминистского направления — Элен Сиксу [Cixous, 1976, 1994] и Люс Иригарай [Irigaray, 1985a, b]) о том, что женщины создадут сознание и культу­ру, которые будут исключительно женскими.

Стремясь к изменениям, ученые, разделяющие теорию гендерного различия, требуют, чтобы способы существования женщин были признаны жизнеспособной альтернативой мужским образцам, чтобы общественное знание, академические учения и организация социальной жизни были пересмотрены с целью реального

[373]

учета женских способов бытия. В своем самом активном феминистском вариан-_те _ культурном феминизме — этот теоретический подход заново формулирует старейшее феминистское заявление: когда в общественной жизни закрепится зна­чительное число женских образцов, мир станет более безопасным, более справед­ливым для всех.

Гендерное неравенство

феминистский теоретический подход в части гендерного неравенства характери­зуется четырьмя аспектами. Во-первых, мужчины и женщины занимают в обще­стве не только различные, но и неравные положения. Конкретнее, женщины по­лучают меньше материальных ресурсов, имеют более низкий социальный статус, меньше власти и возможностей для самореализации, чем мужчины того же соци­ального положения — будь оно основано на классовом, расовом, профессиональ­ном, этническом, религиозном, образовательном, национальном или любом другом социально значимом факторе. Во-вторых, такое неравенство возникает вследствие самой организации общества, а не каких-то существенных биологических или лич­ностных различий между женщинами и мужчинами. В-третьих, хотя люди отлича­ются друг от друга по своим возможностям и характерным чертам, нет никаких ес­тественных различий, разделяющих мужской и женский пол. Напротив, всем людям свойственна потребность свободы в самореализации и гибкость, помогающая им адаптироваться к условиям или границам ситуаций, в которых они оказываются. Сказать, что существует гендерное неравенство — значит заявить, что женщины по своему положению имеют меньше возможностей, чем мужчины, осуществить такую же потребность в самореализации. В-четвертых, все теории неравенства исходят из того, что и мужчины, и женщины прореагируют на более уравнитель­ные социальные структуры и ситуации безболезненно и достаточно органично. Иными словами, утверждается, что изменить ситуацию возможно. В этом теоре­тики гендерного неравенства не согласны с последователями теории гендерного различия, которые воспринимают социальную жизнь так, что гендерные различия, какова бы ни была их причина, более устойчивы, более глубоко проникают в лич­ность и не столь легко изменяются.

Либеральный феминизм

Теория гендерного неравенства наиболее ярко воплотилась в форме либерально­го феминизма, сторонники которого полагают, что женщины могут претендовать на равенство с мужчинами, поскольку человеку присуща способность сознатель­ной духовной деятельности, а также потому, что гендерное неравенство — резуль­тат патриархальной и дискриминационной модели разделения труда. Достичь же гендерного равенства, по их мнению, можно благодаря изменениям в разделении труда, реализуемым путем преобразования ключевых институтов — закона, рабо­ты, семьи, образования и средств масс-медиа (Bern, 1993; Epstein, 1988; Friedan, 1963; Lorber, 1994; Rhode, 1997).

Исторически первым элементом либерального феминизма является требова­ние гендерного равенства. Ключевой документ, позволяющий понять это требо­вание, — «Декларация чувств», которую выпустил первый Съезд борьбы за права

[374]

женщин, состоявшийся в городе Сенека-Фоллс (штат Нью-Йорк) в 1848 г. Пере­фразируя Декларацию независимости, подписавшие заявили: «Мы считаем само­очевидными истинами: что все мужчины и женщины [«и женщины» добавлено] созданы равными; что создатель наделил их определенными неотчуждаемыми пра­вами; что среди этих прав — жизнь, свобода и стремление к счастью; что, с целью защитить эти права, учреждаются правительства [«среди мужчин» опущено], кото­рые получают право власти с согласия управляемых». Далее они продолжают в том же ключе, подтверждая право на революцию, когда «любая форма правления ста­новится губительной для достижения этих целей». Избрав такую идеологию, жен­ское движение определило свои притязания на усвоение интеллектуальных дис­курсов, касающихся достижений Просвещения, Американской и Французской революций и движения аболиционистов. Движения этих эпох выдвигали требова­ния, чтобы права для всех людей были едины и основаны на естественном законе и человеческой способности к разумной и духовной деятельности. Было заявлено, что законы, которые отказывают женщинам в праве на счастье, «противоречат велико­му предписанию природы и... неправомерны». Прозвучал призыв изменить законы и обычаи, чтобы позволить женщинам занять равное с мужчинами место в обще­стве. Отрицание этих прав правительствами, учрежденными мужчинами, нарушает естественный закон и является тираническим насаждением патриархальной идео­логии, усиливая дискриминацию по половому признаку. Суть этого фундаменталь­ного документа заключается в том, что он оценивает женщину вне контекста дома и семьи, воспринимая ее как независимого индивида, имеющего неотчуждаемые пра­ва (DuBois, 1973/1995).

Либеральный феминизм зиждется на следующих убеждениях: 1) все люди об­ладают определенными неотъемлемыми свойствами — способностью к разумной, духовной деятельности и самореализации; 2) осуществление этих способностей может охраняться благодаря законодательному признанию всеобщих прав; 3) припи­сываемое половой принадлежности неравенство между мужчинами и женщинами на самом деле — социальная конструкция, не укорененная в «природе»; 4) социальные изменения, направленные на установление равенства, могут осуществиться благо­даря организованному призыву к интеллектуальной части общественности и с использованием возможностей государства. Современный феминистский дискурс расширил эти аргументы, введя понятие «гендер» как способа понимания всех социально сконструированных особенностей, выстроенных в связи с идеей поло­вой идентичности и взятых на вооружение, чтобы породить неравенство людей, разделив их на мужчин и женщин (например, Lorber, 1994; Ferree, Lorber, & Hess, 1999). Свою роль в развитии феминистского дискурса сыграл и глобальный фе­минизм, борющийся с расизмом в Северной Америке и повсюду отстаивающий «человеческие права женщин». Фундаментальными заявлениями, отражающими данный дискурс, стали такие документы, как Заявление о намерениях националь­ной организации за права женщин и Пекинская декларация. Эти заявления опи­раются на теорию о равноправии людей, которое власть — местного уровня, об­щенациональная, интернациональная — должна уважать. Эти аргументы заново были упомянуты в дебатах с политиками правого толка о свободе воспроизвод­ства (Bordo, 1993; Pollitt, 1990; Solinger, 1998), в дебатах с постмодернистами о

[375]

возможности и полезности формулирования правовых принципов (Green, 1995; Phillips, 1993: Williams, 1991), а также вошли в систему феминистских рассуждений о гендерном характере либеральной демократической теории и практики (Напеу, 1996; Hirschmann & Di Stefano, 1996; Pateman, 1989; Phillips, 1993).

Сторонники либерального феминизма, объясняя гендерное неравенство, ис­следуют роль четырех факторов: социального конструирования гендера, гендер­ного разделения труда, доктрины и практики публичной и частной сферы, патри­архальной идеологии. Разделение труда по признаку пола в современных обществах ведет к подразделению области производства как в плане гендерном, так и в плане выделения сфер, называемых «публичной» и «частной». Обязанности, отводимые женщинам, связаны, прежде всего, с последней, тогда как мужчинам предоставля­ется привилегированный доступ к публичной сфере (последователи либерально­го феминизма рассматривают ее как средоточие настоящих вознаграждений, получа­емых в социальной жизни, — денег, власти, заметного статуса, свободы, возможностей роста и высокой самооценки). Доступ женщин в общественную сферу, несомненно, является завоеванием женского движения, а также либерального феминизма и феминистской социологии, равно как и тот факт, что женщины предъявляют мужчинам определенные требования, касающиеся помощи в работе, ограничен­ной рамками приватной сферы. В жизни женщин взаимосвязь двух указанных сфер играет особую роль (в большей степени, чем в жизни мужчин), но обе эти сферы по-прежнему формируются на основе патриархальной идеологии и дис­криминации по половому признаку, распространенной даже в современных сред­ствах массовой информации (Davis, 1997). С одной стороны, женщины находят свое место в общественных областях деятельности — образовании, работе, поли­тике — и в публичном пространстве, где еще вполне реальны дискриминация, от­торжение и сексуальное домогательство (Benokraitis, 1997; Gardner, 1995; Hagan & Kay, 1995; Reskin & Padovic, 1994; Ridgeway, 1997). С другой стороны, возвра­щаясь домой с работы, за которую они получают деньги, женщины оказываются в своем приватном пространстве и ощущают там себя в «тисках времени»; это их «вторая смена» — забота о доме и детях, внушенная идеологией активного мате­ринства (Hays, 1996; Hochschild, 1989,1997). Это приводит к появлению сложно­го переплетения различных стрессов, понять специфику наложения которых друг на друга и пытается современная теория феминизма. Требования, которые дикту­ются рамками частной сферы, мешают проявиться конкурентоспособности женщин в карьерной и профессиональной области (Waldfogel, 1997). Патриарх выдвигает жесткие условия, диктующие в общественной сфере приоритет полной отдачи, что усиливает стресс, вызываемый домашними обязанностями, сокращает ресурсы как времени, так и энергии. Это, в свою очередь, еще более ужесточает предъявляемые к женщинам требования по ведению домашнего хозяйства (Hochschild, 1997). Иде­ологическая привязка женщин к деятельности, свойственной частному порядку, — заботе, эмоциональной поддержке, сохранению привычного режима и устоя — обусловливает то, что от них и в общественных рамках ожидается выполнение Дополнительной и неэквивалентно оплачиваемой работы, в которой эти «жен­ские» навыки овеществлены и предложены на рынке труда (Adkins, 1995; Pierce, 1995). Патриархальная модель профессиональной деятельности и ведения домаш-

[376]

него хозяйства оставляет мать-одиночку, женщину, пытающуюся поддерживать дом и детей, без помощи мужчины — добытчика заработка, оставляет ее в ситуа­ции, когда огромен экономический риск. Это становится одним из факторов возра­стающей «феминизации бедности»: женщина, как правило, зарабатывает меньше мужчины; положение матери-одиночки, поскольку у нее имеются жесткие домаш­ние обязанности, становится шатким; и при этом становится меньше возможно­стей изменить что-либо в этой сфере (Edin & Lein, 1997; Harris, 1996).

Один из вопросов, рассматриваемых сторонниками либерального феминизма при анализе гендерного неравенства, — это проблема равенства в браке. Данная тема в классической формулировке приводится Джесси Бернард в ее исследовании под названием «Будущее брака» (Bernard, 1972/1982). Она рассматривает брак как од­новременно и культурную систему взглядов и идеалов, и институциональную рас­становку ролей и норм, а также как сложное взаимодействие конкретных женщин и мужчин. В культуре брак идеализируется: он представляется судьбой и источни­ком самореализации для женщин; смешением освященной традицией домовитости, ответственности и ограничения для мужчин; а для американского общества в це­лом — эгалитарной связью мужа и жены. Как институт брак закрепляет за ролью мужа авторитет и свободу, а по сути дела обязанность преодолевать рамки домаш­него порядка. К этому добавляется идея о мужском превосходстве в сексуальном отношении и о мужской силе. Соответственно, женам предписывается быть уступ­чивыми, покорными, готовыми к самоотдаче и сконцентрированными исключитель­но на делах и нуждах определенного домашнего хозяйства. Таким образом, на самом деле в институте брака имеются два типа. Во-первых, это мужской брак, в котором муж придерживается мнения, что на него возложили тяжелое бремя и ряд ограниче­ний и в то же время пользуется властью, независимостью и правом на домашнее, эмоциональное и сексуальное обслуживание со стороны жены, что продиктовано установленными нормами. Во-вторых, это женский брак, в котором жена подтвер­ждает присутствующий в культуре тезис о самореализации, в то время как реально ее положение характеризуется безвластием и зависимостью, обязанностью предостав­лять домашние, эмоциональные и сексуальные услуги, какие ей предписывается ре-ализовывать, а потому «сходит на нет» та независимость, которой она обладала до замужества. Результаты такого положения дел проявляются в стрессе. У замужних женщин, что бы они ни говорили о самореализации, и неженатых мужчин, что бы те ни говорили о своей свободе, обнаруживается высокий уровень стресса по всем позициям, включая учащенный сердечный ритм, головокружение, головные боли, обмороки, ночные кошмары, бессонницу и боязнь нервного срыва. Что касается не­замужних женщин, независимо от того, ощущают ли они социальный позор, и жена­тых мужчин, то эти категории демонстрируют низкие показатели стресса по всем позициям. Таким образом, брак хорош для мужчин и плох для женщин и переста­нет быть столь неравным по своему воздействию только тогда, когда пары почув­ствуют себя достаточно свободными от преобладающих ограничений, накладывае­мых социальными институтами, и выберут такой вид брака, который лучше всего подходит их индивидуальным потребностям и свойствам личности. Недавно было выдвинуто мнение, что, хотя анализ Бернард справедлив для большинства браков (Steil, 1997), некоторые пары целенаправленным усилием достигают либерально-феминистского идеала эгалитарного брака (Schwartz, 1994).

[377]

Джесси Бернард: биографический очерк

Жизнь и исследовательская деятельность Джесси Бернард характеризуют необычайный рост и развитие. Она постоянно открывала новые интеллектуальные области. Процесс ее развития был описан самой Бернард в книге «Четыре моих революции: автобиографиче­ский отчет Американской социологической ассоциации» (1973). Знакомясь с этими ре­волюциями, можно проследить всю историю участия женщин в становлении американ­ской социологии XX в. и движения мыслящей женщины к феминизму.

Родилась Джесси Рэвич 8 июня 1903 г. в Миннеаполисе. Свой первый прорыв она сдела­ла, когда покинула свою семью еврейских иммигрантов и в возрасте 17 лет поступила в университет Миннесоты. Там она училась у Сорокина, основавшего социологическое отделение в Гарварде, и у Л. Л. Бернарда, принимавшего участие в появлении «Амери­канского социологического обозрения». В 1925 г. она вышла за Бернарда замуж. У него она почерпнула знания из области позитивистской социологии, что в дальнейшем сказа­лось в ее умении подключать подходы качественного плана к исследованиям количе­ственного и критического характера. Степень доктора философии она получила в Вашинг­тонском университете (Сент-Луис) в 1935 г.

К середине 1940-х гг. Бернарды оказались в Пенсильванском государственном универ­ситете, и Джесси попала в центр развивающегося позитивизма. Холокост разрушил ее веру в то, что наука обладает необходимым знанием и способна создать справедливый мир. Тогда она стала придерживаться той точки зрения, что смысл знания скорее связан с контекстом, нежели носит объективный характер. У нее появилась своя репутацию в ака­демических кругах. Муж Джесси умер в 1951 г., но она осталась в Пенсильвании пример­но до 1960 г., занимаясь преподаванием, написанием научных трудов и воспитанием тро­их детей. В 1960-е гг. она переехала в Вашингтон (округ Колумбия), чтобы полностью посвятить себя написанию научных трудов и исследованиям.

Наибольший прорыв в деятельности Бернард пришелся на последнюю треть ее жизни — с 1964 г. до ее смерти в 1996-м. Этот период значителен как с точки зрения выдающихся на­учных достижений, каких добилась Бернард, так и с точки зрения его показательности для женских моделей карьеры. В это время Бернард стала ведущим толкователем гендерной со­циологии, выпустила 12 книг и бесчисленное множество статей. Она отклонила предложе­ние возглавить Американскую социологическую ассоциацию, дабы посвятить себя исключи­тельно исследованиям, написанию научных работ и участию в женском движении. В свете «второй волны» феминизма она переосмыслила многие из своих работ на тему семьи и ген-дера. В числе ее основных сочинений: «Брак и семья у негров» (1956), «Женщины-ученые» (1964), «Сексуальная игра: общение полов» (1968), «Женщины и общественный интерес: эссе о политике и протесте» (1971), «Будущее брака» (1972), «Будущее материнства» (1974), «Жен­щины, жены, матери: ценности и возможности» (1975), «Женский мир» (1981) и «Женский мир с глобальной точки зрения» (1987).

Эти работы характеризуют четыре особенности: привлечение данных макроуровня для анализа микровзаимодействий; понимание взаимосвязи индивидуальной деятельности и социальных структур; интерес к зависимости знания от контекста и признание необхо­димости изучать маргинальные группы сами по себе, а не в сравнении с каким-либо гос­подствующим, патриархально установленным образцом; перемена позитивистского под­хода к изучению жизни женщин на критический феминистский анализ.

За свою жизнь Бернард получила множество наград, самой высокой из которых, возможно, было то, что несколько наград было названо в ее честь. Они, утверждает Липман-Блумен, введены, чтобы отметить «тех, кто, как и Джесси Бернард, интеллектуально, профессиональ­но и человечески посвятил себя миру науки и феминизма» (Lipman-Blumen, 1979, р. 55).

Источники: Bannister (1991), Bernard (1973), Howe & Cantor (1994), Lipman-Blumen (1979).

Программа перемен, провозглашенная сторонниками либерального феминиз­ма, адекватна анализу обоснованности требований равенства и определению при­чин неравенства: они стремятся нейтрализовать категорию гендера как органи-

[378]

зующего принципа при распределении социальных «товаров» и задействовать универсальные принципы в поисках равенства. Они хотят добиться перемен по­средством закона — законодательства, судебной практики и регулирования пра­ва—и взывают к разумным нравственным суждениям человека, к общественно­сти, дабы та восприняла призывы к справедливости. Эти теоретики выступают за равные образовательные и экономические возможности, равную ответственность в сфере семейной жизни, исключение дискриминационных высказываний в се­мейной и образовательной сферах, а также в средствах массовой информации; за борьбу с дискриминацией по половому признаку в обыденной жизни. Либераль­ные феминисты демонстрируют замечательную изобретательность в переосмысле­нии стратегий, которые должны привести к установлению равенства. Пользуясь расширяющимися экономическими возможностями, они предложили законода­тельные изменения, чтобы гарантировать равенство в сфере образования и предот­вратить дискриминацию на рабочем месте. Они отслеживали все контролирующие действия, которые были направлены на проведение этой законодательной иници­ативы в жизнь. По их почину сексуальные домогательства на рабочем месте полу­чили узаконенное определение «дискриминации на работе». Они потребовали «ра­венства в оплате» (равной оплаты за одинаковую работу), а также «сопоставимой оценки» (равной оплаты за работу сопоставимой значимости) (Acker, 1989; England, 1992; Kessler-Harris, 1990; Reskin, 1988; Rosenberg, 1992).

Для либеральных феминистов, идеальное гендерное устройство — это когда каждый индивид, действуя как свободный и отвечающий за свои действия нрав­ственный субъект, избирает тот стиль жизни, который наиболее для него подхо­дит, и этот выбор принимают и уважают, будь это выбор домашней хозяйки или «домашнего хозяина», неженатого карьериста или одного из члена семьи, в кото­рой работают супруга, бездетного или имеющего детей, гетеросексуала или го­мосексуалиста. Последователи либерального феминизма полагают, что такое устрой­ство позволяет увеличить свободу и добиться равенства — основных идеалов американской культуры. Таким образом, они вполне адекватны преобладающему в Америке этосу, который отличается фундаментальным приятием демократии и ка­питализма, реформистской ориентацией и для которого актуален призыв к ценно­стям индивидуализма, выбора, ответственности и равенства возможностей.

Гендерное угнетение

Теоретики гендерного угнетения считают положение женщин следствием не­посредственных властных отношений, складывающихся между мужчинами и женщинами, в которых фундаментальный интерес мужчин состоит в контроле, ис­пользовании, подчинении и угнетении женщин — т. е. в практике господства. Под последним приверженцы данной теории понимают любые отношения, когда од­ной, господствующей, стороне (индивиду или коллективу) удается сделать другую сторону (индивида или коллектив) подчиненной, орудием своей воли, и при этом первая сторона отказывается признать субъективную независимость второй. Или, наоборот, если смотреть с точки зрения подчиненного, в таком отношении его роль сводится исключительно к тому, чтобы быть орудием воли господина (Lenger-mann & Niebrugge, 1995). Таким образом, теоретиками гендерного угнетения по­ложение женщин рассматривается как ситуация использования, контроля, подчи-

[379]

нения и угнетения со стороны мужчин. Этим пронизана организация общества, в этом состоит структура господства, обычно именуемая патриархатом. Послед­ний не является непроизвольным побочным результатом, вызванным влиянием ряда факторов — будь то биология, социализация, половые роли или классовая си­стема. Он представляет собой основную структуру власти, поддерживаемую умыш­ленно, намеренно. С точки зрения сторонников рассматриваемой теории, гендерные различия и гендерное неравенство — следствия патриархата.

Тогда как большинство ранних теоретиков феминизма фокусировались на во­просах гендерного неравенства, одной из отличительных черт современной тео­рии становится широкий и мощный интерес к аспектам угнетения (Jaggar, 1983). Большинство современных феминистов в той или иной степени разделяют тео­рию угнетения, и многие из наиболее плодотворных и новаторских разработок в области феминизма принадлежат именно этой группе теоретиков. Мы обратимся к двум основным вариантам теории гендерного угнетения: психоаналитическому и радикальному феминизму.

Психоаналитический феминизм

Нынешние сторонники психоаналитического феминизма объясняют патриархат, переформулируя теории Фрейда и его последователей (al-Hibri, 1981; Benjamin, 1985,1988; Chodorow, 1978,1990, 1994; Dinnerstein, 1976; Kittay, 1984)¹. Эти тео­рии указывают и выделяют эмоциональную динамику личности, когда эмоции скрыты глубоко в подсознательном или бессознательном слое психики. Кроме того, упор сделан на роли, какую играют в формировании таких эмоций младен­ческие и детские годы. Обращаясь к теории Фрейда, феминисты однако фунда­ментальным образом перерабатывают выводы этого ученого, чтобы одновремен­но не отступать от тех направлений, что вытекают из представлений Фрейда, и не принимать тех из его выводов, которые имеют специфически гендерную окраску и носят дискриминационный и патриархальный характер.

Представители рассматриваемого направления придерживаются особой моде­ли патриархата. Как и все сторонники теории угнетения, он осознается ими как система подчинения мужчинами женщин, как охватывающая всю социальную организацию универсальная система, устойчиво существующая во времени и в пространстве и выдерживающая изредка возникающие трудности. Вместе с тем главной отличительной чертой психоаналитического феминизма остается пред­ставление, что все мужчины в своей повседневной практике постоянно и настой­чиво утверждают и сохраняют эту систему патриархата. Женщины лишь изредка оказывают сопротивление, но чаще всего они идут на уступки или делают все, чтобы оказаться в подчинении. Загадка, которую стараются решить феминисты психоаналитического толка, такова: почему мужчины без устали расходуют мас­су энергии на поддержание системы патриархата и почему женщины не оказыва­ют этому противодействия?

¹ Существует французский психоаналитический феминизм, базирующийся на феминистской трактов­ке пересмотренных Жаком Лаканом произведений Фрейда; см.: Cixous, 1976, 1994; Irigaray, 1985a, 1985b; Kurzweil, 1995.

[380]

Теоретикам такого плана не кажется убедительным аргумент, предполагаю­щий, что для поддержания мощи патриархата мужчинам достаточно осознать свою практическую выгоду. Мобилизация когнитивных ресурсов, на их взгляд недостаточна, чтобы столь интенсивно проявилась энергия, приложимая мужчи­нами для поддержания патриархата. По мнению этих исследователей, такого не может быть, поскольку человек испытывает сомнения и вообще «крепок задним умом», мужчины далеко не всегда уверены, что патриархат представляет для них безоговорочную ценность. Кроме того, если исходить из аргумента, основанного на том, что человек преследует свои собственные интересы, то следует признать: женщины должны восстать против патриархата с особой энергией. Сторонники рассматриваемой теории прибегают к другому способу аргументации, они рас­сматривают те аспекты психики, которые описали фрейдисты: зону человеческих эмоций, полуосознанных или неосознанных желаний и страхов, а также невроза и патологии. В этом им видится источник как необычайно сильной энергии, так и слабости (причем клинически устанавливаемый), который связан со столь глубо­кими психическими структурами, осознать или отследить которые сознание ин­дивида не способно. Стремясь выяснить, откуда же проистекает энергетическая сила патриархата, приверженцы психоаналитического феминизма дали два воз­можных объяснения, почему же существует господство мужчин над женщинами: это страх смерти, а также социальное и эмоциональное окружение, в котором фор­мируется личность ребенка.

Страх смерти рассматривается в психоаналитической теории как один из тех экзистенциальных вопросов, с которым сталкивается каждый индивид и который заставляет всякого человека испытывать ужас. Теоретики феминизма, разрабаты­вающие данную тему, утверждают, что женщины, как правило, значительно мень­ше мужчин подавлены страхом собственной смерти, поскольку они продолжитель­ное время заняты воспитанием детей (al-Hibri, 1981; Dinnerstein, 1976). Мужчины реагируют на перспективу прекращения жизни иначе: они испытывают ужас и пред­принимают серию защитных мер, которые и приводят к господству над женщина­ми. Они стремятся создать что-то, способное надолго их пережить — предметы ис­кусства и архитектуры, огромные состояния и оружие, науку и религию. Все это становится средством, с помощью которого мужчины обретают господство над женщинами (и друг над другом). Они также стремятся (завидуя репродуктивной способности женщин и страстно желая достичь бессмертия благодаря потомству) к тому, чтобы контролировать даже репродуктивный процесс. Мужчины хотят обладать женщинами, распоряжаться их телами и благодаря нормам законности и отцовства стремятся контролировать детей. Наконец, под влиянием страха они избегают напоминаний о своих бренных телах, желая отдалить себя от рождения, природы, сексуальности, человеческого тела, природных функций, а также от жен­щин, чья связь со многими из этих явлений делает их символом последних. Все эти аспекты существования им надобно отринуть, подчинить и контролировать, по­скольку мужчины всегда настроены на то, чтобы удалиться от смертности, отри­нуть и не признавать ее. Женщины, которые символизируют эти запрещенные темы, тоже должны тогда рассматриваться как «Другое», как то, чего боятся, из­бегают, что стремятся взять под контроль.

[381]

Вторая тема, поднимаемая сторонниками психоаналитического феминизма, связана с двумя аспектами развития человека в раннем детском возрасте. Это 1) предположение, что человеческое существо вырастает во взрослого человека, научившись жить с учетом неразрешимого противоречия между желанием свобо­ды действия — индивидуализации — и желанием получить одобрение со стороны других — признания; и 2) тот факт, что во всех обществах самые близкие, нераз­рывные, тесные отношения младенцы и дети на ранней и важнейшей стадии сво­его развития имеют с женщинами — матерью или той, кто ее заменяет (Benjamin, 1985,1988; Chodorow, 1978,1990,1994; Dinnerstein, 1976; Doane & Hodges, 1992). В младенческом и раннем детском возрасте, не обладая даже знанием языка — средством познания, — люди переживают первые фазы своего развития как вихрь примитивных эмоций: страха, любви, ненависти, удовольствия, гнева, неудачи, желания. Эмоциональные последствия раннего опыта навсегда остаются для че­ловека влиятельными, но чаще всего это бессознательные, «чувственные воспоми­нания». Важнейшую роль в этом играет совокупность амбивалентных чувств, ис­пытываемых к женщине/матери/няне: потребность в ней, зависимость от нее, любовь, обладание, но также страх и гнев, вызываемый тем, что она может перечить чужой воле. Отношение детей к отцу/мужчине — случайно, вторично и в плане эмо­циональном однородно. Следовательно, ребенок мужского пола, вырастая в куль­туре, где позитивно оценивается мужественность и принижается женственность, и осознавая свою мужскую идентичность, стремится как можно скорее отделиться от женщины/матери. Такое отчуждение, инициированное культурой, деструктивно по своим последствиям. У взрослого человека эмоциональный остаток детского отношения к женщине — потребность в ней, любовь, ненависть, обладание ею — вызывает требовательность мужчины к женщине, удовлетворяющей его эмоцио­нальные потребности и при этом зависимой и контролируемой им. Мужчина хо­чет доминировать, а взаимное признание со своей стороны для него затруднитель­но. Дитя женского пола, испытывающее те же чувства по отношению к женщине/ матери, обнаруживает свою женскую идентичность в культуре, обесценивающую роль женщин. Девочка вырастает со смешанными позитивными и негативными эмоциями, связанными как со своей личностью, так и вообще с женщиной/мате­рью. Эта амбивалентность ведет к тому, что исчезает вероятность сопротивления социальному угнетению. Взрослая женщина стремится усилить свою способность Добиться признания: у мужчин при помощи сексуальной привлекательности, со­глашаясь с подчиненной ролью; у женщин, поддерживая родственные и дружеские отношения. Становясь матерью, она восстанавливает отношения, которые знако­мы ей с раннего детства — ребенок/женщина.

Последователи психоаналитического феминизма расширяют свой подход, об­ращаясь к анализу не только индивида, но и западной культуры в целом. В науке Запада основной упор делается на четком отделении «мужчины» от «природы», понимании первого как ее «властителя» и на «научном методе», базирующемся на этих отношениях и показывающем «объективную» истину. Такой подход по­лучил новую трактовку как проекция сверхличного мужского Эго с его устрем­ленностью к доминированию и опасением взаимного признания (Jaggar & Bordo, 1989; Keller, 1985). Мотивы, характерные для поп-культуры, - например, изоб-

[382]

ражение на сюжетном и образном уровне мужчины как господина женщины — ин­терпретируются теоретиками психоанализа как показатель дисбаланса между жаж­дой индивидуализации и потребностью в признании (Benjamin, 1985,1988; Brennan, 1994; Chancer, 1992). Если это равновесие нарушается (будь то рамки культуры или собственно индивид) и степень такого распада велика, возникают две патологии: появляется господин, «признающий» другого только как объект контроля, и под­чиненный, отказывающийся от независимости, чтобы стать зеркальным отражени­ем своего господина.

Таким образом, сторонники психоаналитического феминизма объясняют угне­тение женщин, рассматривая эмоциональную потребность мужчин в контроле над ними — т. е. то побуждение, что порождено мужскими неврозами, обусловленны­ми страхом смерти и амбивалентным отношением к матерям. У женщин такие неврозы либо отсутствуют, либо они подвержены комплементарным неврозам, но, как бы то ни было, у женщин нет эквивалентного источника энергии, чтобы сопро­тивляться доминированию мужчин. Клинические исследования в области психи­атрии подтверждают, что такие неврозы широко распространены в западных обще­ствах. Вместе с тем следует особо сказать, что рассматриваемые в данном разделе теории, переходя от общечеловеческих эмоций прямо к вопросу всеобщего угне­тения женщин, не изучают промежуточные социальные установления, связыва­ющие эмоции и угнетение, а потому не могут указать возможные изменения в эмоциях, социальных установках или ситуациях подавления. Некоторые ученые задумались над этническим, классовым и национальным характером основных положений данных теорий и пришли к выводу, что они выведены на основе ис­следования исключительно семей, которые образуют белые люди, принадлежащие к высшему слою среднего класса, из стран Северной Атлантики (Segura & Pierce, 1993; Spelman, 1988; Zhang, 1993). Вообще, теория психоаналитического феминизма предлагает крайне мало стратегий изменения, за исключением, пожалуй, преобразо­вания практики деторождения и массовой культурно-психологической трансформа­ции отношения к смерти. Таким образом, эти теории выявляют корни гендерного угнетения, но при этом нуждаются в основательной разработке проблем социоло­гических факторов, а также стратегий изменения.

Радикальный феминизм

Радикальный феминизм базируется на двух эмоциональных утверждениях: 1) жен­щины обладают абсолютной позитивной ценностью сами по себе — это утвержде­ние выдвигается в качестве противопоставления обесцениванию роли женщин; 2) женщин подавляет — и жестоким образом — система патриархата (Т. Atkinson, 1974; Bunch, 1987; Chesler, 1994; Daly, 1993; С. Douglas, 1990; Dworkin, 1976,1987, 1989; Echols, 1989; French, 1992; Frye, 1983; Griffin, 1978; Jeffreys, 1991; Millett, 1970; Rich, 1976,1980,1993; Richardson, 1996). Радикальные феминисты, которым свойственна эта взрывоопасная смесь любви и гнева, напоминают некоторые во­инственные племенные и этнические группы; афроамериканцев, провозглашаю­щих, что «черное прекрасно», или евреев, переживших Холокост, с их подробнейшим образом записанными «свидетельствами». Опираясь на главные свои идеологи­ческие позиции, радикальные феминисты разработали теорию социальной органи­зации, гендерного угнетения и стратегий изменения.

[383]

Они распознают системы угнетения, в которых одни люди доминируют над дру­гими, в любом социальном институте и даже в базовых структурах общества — ге-теросексуальности, классах, кастах, расах, этнической принадлежности, возрасте и ' гендере. Из всех этих систем господства и подчинения гендер, система патриарха-_та _ наиболее фундаментальная структура подавления. Патриархальная система не только исторически первая структура господства и подчинения, но продолжает _свое существование как наиболее распространенная и устойчивая система неравен­ства, базовая общественная модель доминирования (Lerner, 1986). Благодаря ей муж­чины учатся презирать других людей, не считая их таковыми, и повсеместно контро­лировать их. В рамках патриархата мужчины опознают, а женщины узнают на своем опыте, что собой представляет подчинение. Эта система порождает целый набор со­стояний — виновность и подавление, садизм и мазохизм, манипуляцию и обман, что побуждает мужчин и женщин к проявлению других форм деспотизма. С точки зре­ния радикального феминизма система патриархата понимается как структура со­циального неравенства, которой уделяется наименьшее внимание, но которая, тем не менее, имеет наибольшее значение.

Анализ, проводимый сторонниками радикального феминизма, направлен на понимание патриархальной структуры как аппарата насилия, привлекаемого муж­чинами и социальными организациями, где доминируют те же мужчины, в отно­шении женщин. Насилие не всегда принимает форму откровенной физической жестокости. Оно присутствует как более сложные проявления эксплуатации и контроля: как стандарты моды и красоты; деспотические идеалы материнства, моногамии, целомудрия и гетеросексуальности; как сексуальные домогательства на работе; как правила, диктуемые гинекологией, акушерством и психотерапией; как бесплатный тяжелый труд по дому и низкооплачиваемая работа (MacKinnon, 1979,1989; Rich, 1976,1980; Thompson, 1994; Wolf, 1991). Насилие присутствует в том случае, когда одна группа, преследуя свои собственные интересы, контроли­рует жизненные возможности, окружение, действия и систему восприятия другой группы, как это и происходит в отношении мужчин к женщинам.

Кроме того, радикальные феминисты напрямую связывают систему патриарха­та с физическим насилием: изнасилованием, сексуальным оскорблением, вынуж­денной проституцией, оскорблением жен, кровосмешением, сексуальным совраще­нием детей, удалением матки и другими радикальными хирургическими действиями, садизмом в порнографии, историческими и культурными обычаями сжигать ведьм, избиением женщин за супружескую неверность камнями до смерти, преследовани­ем лесбиянок, убийством младенцев женского пола, перевязыванием в Китае девоч­кам ног с целью воспрепятствовать их дальнейшему росту, оскорблением вдов и практикой удаления клитора (Barnett & LaViolette, 1993; Barry, 1979,1997; Bart & Moran, 1993; Bergen, 1996; Buchwald, Fletcher, & Roth, 1993; MacKinnon, 1993; Owen, 1996; Russell, 1998; Sanday, 1996; Scully, 1990; Stiglmayer, 1994).

Патриархат — универсальная социальная форма потому, что мужчины для Установления контроля всегда могут задействовать свой основной ресурс влас­ти — физическую силу. Также привлекаются и другие ресурсы — экономические, идеологические, законодательные и эмоциональные. Однако превалирует физи­ческое насилие, используемое как в межличностных, так и в межгрупповых отно-

[384]

шениях для защиты патриархальной системы от индивидуального и коллектив­ного сопротивления женщин (Caputi, 1989; Faludi, 1991).

Мужчины воссоздают и поддерживают патриархальную систему не только по­тому, что располагают необходимыми для этого ресурсами, но и из-за своей заин­тересованности в том, чтобы женщина была всего лишь покорным орудием. Жен­щины служат удовлетворению сексуального желания мужчин. Их тело незаменимо для деторождения, а дети удовлетворяют как практические, так и, согласно психо­аналитикам, невротические потребности мужчин. Женщины — полезная рабочая сила. Они оказываются иллюстрацией статуса и власти мужчин. Сопровождая по жизни детей и взрослых мужчин, которые постоянно контролируют их, женщины — не только желательный партнер, но и источник эмоциональной поддержки и про­сто фон, оттеняющий мужское чувство первостепенной социальной значимости. Выполнение этих функций означает, что мужчины стремятся добиться от женщин покорности. Различные же социальные обстоятельства обусловливают вариации в установлении порядка значимости таких функций, что и приводит к межкультур­ным различиям в формировании патриархальной системы. Радикальные фемини­сты не только разъясняют всеобщее гендерное угнетение, но и выдвигают модель понимания межкультурных вариаций в этой сфере.

Как одолеть патриархат? Сторонники радикального феминизма считают, что для начала следует основательно изменить сознание женщины, дабы та поняла свою ценность и силу, отвергла давление патриархальной системы, принуждаю­щей ее быть слабой, зависимой и играть второстепенную роль, стала действовать единым фронтом с другими женщинами, игнорируя различия между ними, для того чтобы утвердить почти что сестринское сообщество доверия, поддержки, уважения и взаимной защиты (McCaughey, 1997). Если оно возникнет, следует прибегнуть к двум другим стратегиям: быть в критической оппозиции к любому аспекту патриархального господства и добиться сепаратизма, предполагающего, что женщины пребывают в рамках своего бизнеса, хозяйства, уходят в женские сообщества, становятся участниками центров творческой деятельности и прини­мают отношения лесбийской любви. Лесбийский феминизм, как важнейшее на­правление радикального феминизма, представляет собой реализацию на практике того убеждения, что «эротическая и/или эмоциональная привязанность к женщи­нам является частью сопротивления патриархальному господству» (Phelan, 1994; Taylor and Rupp, 1993, p. 33).

Как оценить радикальный феминизм? Реакция каждого из нас зависит от сте­пени личного радикализма. Некоторые посчитают это движение чрезмерно кри­тичным, другие же — вполне адекватным. Однако, пытаясь дать некоторую тео­ретическую оценку радикальному феминизму, следует иметь в виду, что данное направление включает положения, выдвигаемые как теми сторонниками феми­низма, которые разделяют социалистические взгляды, так и приверженцами пси­хоаналитического феминизма. Эти положения касаются причин подчиненного места женщин в обществе, но и при этом выходят за рамки указанных разновид­ностей теории феминизма. Кроме того, радикальные ее представители провели исследования, чтобы аргументировать свой тезис о том, что патриархальная си­стема, в конечном счете, основана на практике насилия по отношению к женгди-

[385]

нам. Эти ученые предоставили разумную, хотя, вероятно, все-таки не совершенную, программу необходимых перемен. Их обвиняли в том, что они уделяют внимание исключительно проблеме патриархата. Представляется, что рассматриваемый подход существенно упрощает реалии социальной организации и социального неравен­ства, соответственно, не вполне реалистично описывая и сам предмет насущных изменений к лучшему.

Структурное угнетение

Приверженцы теории структурного угнетения, как и гендерного угнетения, при­знают, что оно следует из той непосредственной выгоды, которую извлекают неко­торые группы людей, контролируя, используя, подчиняя и угнетая другие. Предме­том анализа является узаконивание господства с помощью механизмов социальной структуры, т. е. с помощью повторяющихся и общепринятых способов организа­ции социального взаимодействия. Теоретики структурного угнетения считают, что эти способы всегда представляют собой властные установления, возникшие в процессе исторического развития, с течением времени. В качестве главного пред­мета своего исследования они избирают структуры патриархата, капитализма, ра­сизма и гетеросексуальную систему, полагая, что причиной установления господ­ства и проявлений угнетения оказывается фактор взаимодействия этих структур, способ их совместной реализации. Ученые этого толка не отрицают роли индиви­дуального доминирования, но исследуют его как продукт структурных образова­ний. Мы рассмотрим два варианта теории структурного угнетения — социалисти­ческий феминизм и теорию пересечений.

Социалистический феминизм

Теоретический проект социалистического феминизма организован вокруг трех задач:

1. критически рассмотреть проявления угнетения в рамках патриархальной и капи­талистической систем, принимая в качестве центральной точки отсчета опыт женщин;

2. разработать четкие и адекватные методы социального анализа, широко трактуя исторический материализм; 3) учесть при материалистическом анализе факторов, определяющих состояние общества, сферу идей. Феминисты социалистического на­правления стремятся добиться теоретического синтеза всех имеющихся феминист­ских теорий и одновременно преодолеть их рамки. Точнее, они пытаются совместить Две традиции, которые представляются им наиболее емкими и значимыми, — марк­сизм и радикальный феминизм (Bartsky, 1992; Eisenstein, 1979; Fraser, 1989, 1997; Hansen & Philipson, 1990; Hartmann, 1979; Hartsock, 1983; Hennessey, 1992; Hen­nessey & Ingraham, 1997; Jaggar, 1983; MacKinnon, 1989; Rose, 1995; D. Smith, 1974, 1975,1978,1979,1987,1989,1990a, 1990b, 1992,1993; Vogel, 1995).

Как отмечалось выше, радикальный феминизм целенаправленно критикует патриархальную систему. Марксистский феминизм объединяет характерный для Марксизма классовый анализ и феминистский социальный протест. Однако этот сплав — называемый «неравным браком» (Hartmann, 1981; Shelton & Agger, 1993) — подчас вызывал к жизни, вопреки ожиданиям, вовсе не теорию гендерно­го угнетения, а всего лишь достаточно сдержанное признание гендерного неравен­ства, поскольку интересы женщин рассматривались вместе с критикой классово-

[386]

го угнетения, а не выделялись особо. Хотя собственно марксистский феминизм в современном американском феминистском движении занимает весьма скромное место, он оказывает влияние на теорию социалистического феминизма. Основы данного направления заложены Марксом и Энгельсом (см. главу 4). Главной проблемой, которую они рассматривали, оказалось социально-классовое угнете­ние, но они также обратили внимание и на вопросы гендерного подавления, при­мером тому служит работа «Происхождение семьи, частной собственности и го­сударства» (написана Энгельсом в 1884 г. с привлечением подробных заметок, сделанных Марксом ровно за год до своей смерти в 1883 г.). Мы даем краткое из­ложение этой книги, поскольку она помогает ввести читателя в классическую мар­ксистскую теорию гендерного угнетения и ознакомить его с методом историче­ского материализма.

Основной аргумент «Происхождения...» заключается в том, что угнетенное по­ложение женщины — следствие не ее биологических свойств, вероятно, неизмен­ных, а социальных отношений, которые можно исторически проследить и, вероят­но, изменить. В XIX в. рассуждения о гендерном вопросе выглядели радикальными, поистине феминистскими. Подчиненное положение женщин обусловлено суще­ствованием семьи — института, само название которого происходит от латинско­го слова, обозначавшего слугу, — поскольку та (как это сложилось в развитых обществах) является системой, позволяющей мужчинам контролировать дей­ствия женщин. Идеология современных обществ рассматривает семью в каче­стве фундаментального и универсального признака социальной жизни, однако Энгельс и Маркс приводят археологические и антропологические свидетельства, показывая, что семья — сравнительно новая форма отношений, что в доистори­ческий период мужчины и женщины существовали в рамках родовых структур, где женщины имели относительную автономность, поскольку их экономическое положе­ние как собирательниц, мастериц, заготовителей и распределителей необходимых вещей было независимым. Фактор, разрушивший социальную систему такого типа и вызвавший то, что Энгельс называет «всемирное историческое поражение женского пола» (Engels, 1884/1974, р. 87), носил экономический характер. В частности, это была замена охоты и собирательства скотоводческой и земледельческой экономи­кой, при которой имевшиеся у мужчин сила, мобильность, а также навыки, при­обретенные ими ранее при выполнении функций охотника, давали им система­тическое преимущество над женщинами. Это привело к понятию собственности, отражавшему идею класса мужчин, претендовавших на общественные ресурсы эко­номического производства как на свои собственные. В экономике нового типа муж­чинам как обладателям собственности нужны были покорная рабочая сила — будь то рабы, пленники, жены или дети — и наследники для сохранения и передачи соб­ственности. Так возникла первая «фамилия» — хозяин и его слуги-рабы, слуги-жены, слуги-дети. С тех пор эксплуатация труда принимала вид все более слож­ных структур господства, что особенно проявилось в классовых отношениях. Политическое устройство было предназначено для охраны этих систем господ­ства, а сама семья в ходе исторических преобразований экономической системы и системы собственности превратилась в зависимый социальный институт, отража­ющий наиболее масштабные формы несправедливости, порождаемые полити-

[387]

ческой экономией, и, соответственно, принудительно подчиняющий женщин. Энгельс и Маркс пришли к выводу, что женщины достигнут свободы социальных, политических, экономических и личных действий только при условии разруше­ния системы, построенной на праве собственности, в результате классовой рево­люции.

Определяя происхождение патриархальной системы вследствие возникновения отношений собственности, ученые рассматривают проблему угнетения женщин, придерживаясь общих рамок марксистского классового анализа. «Собствен­ность» — понимаемая не как личное обладание, но как владение ресурсами, необхо­димыми для общественного производства (средствами производства) — это основа классового разделения, поскольку создает ситуацию, при которой определенные группы способны заявить, что владеют средствами производства, тогда как дру­гие группы становятся наемными рабочими. Особое внимание в марксистском анализе уделяется тому, как осуществляется это классовое разделение при капи­тализме, экономической системе современных обществ. Отличительной чертой капитализма является то, что класс, обладающий средствами производства — ка­питалисты, стремится к постоянному накоплению капитала. Капитал — это богат­ство (деньги или иные ценности), которое может быть использовано для создания материальной инфраструктуры экономического производства. В отличие от дру­гих форм экономической организации, когда люди обменивают товары или день­ги на большее количество товаров, в этой системе капиталисты прибегают к отно­шениям обмена, чтобы накопить капитал, который, в свою очередь, инвестируется в материальную инфраструктуру экономического производства для создания то­варов, цель которого — добиться еще большего благосостояния. Механизм, позво­ляющий капиталистам обратить товар в капитал, — прибавочная стоимость. Это — разница между получаемой работниками компенсацией за свой труд и ценой про­изводимых ими товаров. Эта прибавочная стоимость (которую можно понимать как разницу между издержками на производство и ценой единицы продукции — или прибыль) присваивается капиталистом, который использует ее для улучше­ния условий своей жизни и упрочения власти и, прежде всего, для реинвестиро­вания в текущий процесс накопления капитала и в расширенное воспроизводство.

Особое значение для феминистов социалистического направления имеет опи­санный марксистами анализ классовых отношений, сложившихся при капитализ­ме, которые они считают главным источником угнетения. Проблематичным в ло­гике такого анализа оказывается то, что патриархальная система рассматривается как функция экономических отношений. Последователи социалистического фе­минизма берут на вооружение радикальный аргумент, доказывающий, что патри­архальная система, хотя и взаимосвязана с экономическими условиями, все же представляет собой независимую структуру угнетения.

Теория социалистического феминизма стремится преобразовать два представ­ления — об угнетении в условиях капитализма и об угнетении в патриархальной системе — в единое объяснение всех форм социального угнетения. Для этой цели, в частности, используется термин капиталистический патриархат (Eisenstein, 1979; Hartmann, 1979; Kuhn & Wolpe, 1978). Однако более распространен термин господство, выше определенное (в разделе «Гендерное угнетение») как отноше-

[388]

ния, при которых одной стороне, господствующей, удается сделать другую сторо­ну, подчиненную, орудием своей воли, тл первая отказывается признавать незави­симость подчиненного. Сторонники социалистического феминизма объясняют господство как крупномасштабное структурное образование, отношение власти между группами или категориями социальных акторов. Эта структура господства формирует деятельность, волевые установки и целенаправленные действия инди­видуальных субъектов и одновременно воссоздается в этой деятельности. Социа­листический феминизм главное внимание уделяет женщинам по двум причинам. Во-первых, как и для любого другого направления феминизма, угнетение жен­щин — первостепенная тема анализа. Во-вторых, положение женщин в обществе и их понимание мира — аспекты, позволяющие рассмотреть специфику господ­ства в любых его формах. В конечном счете, этих теоретиков интересуют всевоз­можные проблемы угнетения, причем без разницы, сталкиваются с ними женщи­ны или мужчины. Они также исследуют, каким образом некоторые женщины, испытывающие на себе силу подавления, при этом активно участвуют в угнете­нии других женщин, как, например, происходит в случае с представительницами привилегированного слоя американского общества, которые притесняют бедных. Фактически, одна из стратегий всех последователей социалистического феминиз­ма, заключается в том, чтобы противодействовать предубеждениям и угнетению в рамках женского сообщества как такового (Eisenstein, 1994; Lorde, 1984).

Преобладающее внимание как к вопросам капиталистического патриархата, так и к проблемам господства связано с явной или скрытой приверженностью теорети­ков к историческому материализму, ставшему аналитической стратегией (Hennes­sey & Ingraham, 1997; Jagger, 1983). Исторический материализм, базовый принцип марксистской социальной теории, предполагает, что материальные условия че­ловеческой жизни, включая деятельность и отношения, создающие эти условия, представляются ключевыми факторами формирования человеческого опыта, лич­ности, идей и социальных образований; что эти условия со временем изменяются, поскольку в них заложена определенная динамика; что история есть описание из­менений в материальных условиях групповой жизни и соответствующих перемен в практике, личности, идеях и социальных установлениях. Исторические матери­алисты считают, что социальный анализ должен в исторически конкретных под­робностях исследовать особенности материальных условий групповой жизни и взаимосвязь между этими условиями и характерными для группы знаниями, лич­ностными свойствами, событиями, представлениями и социальными установлени­ями. Связывая исторический материализм с важнейшим для себя вопросом господ­ства, представители социалистического феминизма пытаются осознать свою задачу в рамках теории, исследующей обобщенные социальные установления, проблемы господства, сохраняя при этом приверженность точному, исторически конкретно­му анализу материальных и социальных установлений, формирующих частные случаи господства.

Исторический материализм, отличительный признак социалистического фе­минизма, показывает, сколь многим эта школа обязана марксистской мысли. Од­нако феминисты социалистического толка в данном плане идут дальше маркси­стов. Последнее видно по трем моментам: они заново определяют материальные

[389]

условия, по-новому оценивают значение идеологии и выбирают в качестве глав­ного предмета своего рассмотрения проблему господства. Во-первых, они расши­ряют смысл категории материальных условий человеческой жизни. Марксисты обычно подразумевали под этим понятием экономическую динамику общества, прежде всего — способы создания и рыночного обмена различных видов товара. В существовании такого порядка эксплуатации, делающего одних богатыми, а дру­гих бедными, им видятся корни классового неравенства и классовых конфликтов. Сторонники теории социалистического феминизма учитывают не только развитие экономики, но и другие факторы образования и сохранения человеческой жизни: тело человека, половой инстинкт, рождение потомства и воспитание детей; веде­ние домашнего хозяйства и связанные с этим неоплачиваемые, малоприметные до­машние дела; эмоциональная поддержка; создание знаний. В случае со всеми жиз­ненно важными факторами установки эксплуатации приносят пользу одним и лишения другим. Неотъемлемой частью теории господства становится полный охват всех главных установок, направленных на жизнеобеспечение и эксплуатацию.

Это переосмысление понятия материальных условий ведет к трансформации мар­ксистского представления о том, что люди являются производителями товаров, в ут­верждение, согласно которому люди создают и поддерживают всю жизнь человека в целом. Такой сдвиг понятий направляет нас ко второму различию между марксист­ским историческим материализмом и историческим материализмом, какой сложил­ся в рамках теории социалистического феминизма. Последняя теория особое внима­ние уделяет тому, что иные марксисты пренебрежительно назвали бы ментальными явлениями или феноменами мышления: сознанию, мотивации, представлениям, соци­альным определениям ситуации, знанию, текстам, идеологии, стремлению действо­вать в своих интересах или желанию уступать интересам других¹. С точки зрения феминистов социалистического толка, все указанные факторы влияют на личность, действия человека и структуры господства, реализуемые в процессе таких действий. Кроме того, эти аспекты порождаются социальными структурами, неразрывно свя­занными со структурами производства товаров, которые существуют в экономике, и столь же сложны и влиятельны, как и те. Везде установки эксплуатации позволяют одним обогатиться и получить власть, а других доводят до бедности и сковывают их действия. Анализ процессов, влияющих на формирование человеческой личности, имеет существенное значение для теории господства, и его можно усовершенствовать как раз благодаря принципам исторического материализма.

Третье отличие теории социалистического феминизма от марксистского уче­ния состоит в том, что данная теория считает объектом анализа не классовое, а со­циальное неравенство, широкий диапазон его феноменов. Последователи социа­листического феминизма описывают социальную организацию, в которой структуры экономики, государственного устройства и идеологии сочетаются с потаенны­ми, приватными процессами воспроизводства людей, домашней жизни, сексуаль­ной сферы и аспектами субъективности, которые все вместе служат сохранению многогранной системы господства, чье функционирование затрагивает как ста-

¹ По общему признанию, некоторые неомарксисты, особенно представители критической теории, так­же по-новому оценили объяснительную роль идеологии (см. главу 4).

[390]

бильные обезличенные социальные образцы, так отличающиеся большей тонко­стью межличностные отношения. Анализируя эту систему, феминисты от социа­лизма обращаются и к описанию и крупных структур господства, и к исследова­нию деталей повседневной жизни угнетенных людей. Выдвигаемая ими стратегия изменений базируется на таком выявлении разного рода угнетения, в который они пытаются вовлечь рассматриваемые ими группы угнетенных людей. В результате этого, по их мнению, и сами индивиды, и группы научатся совместно действовать ради всеобщего освобождения.

Общий теоретический набросок социалистического феминизма позволяет оп­ределить три разных подхода. Первый, материалистический феминизм, концент­рируется на гендерных отношениях и оценивает их место в структуре классовой системы современного капитализма, во многом потому, что теперь она приобрела глобальный масштаб. Сторонников этой теории интересует та роль, которую гло­бальный капитализм играет в определении положения женщин, и то, как женский труд способствует благополучному существованию капиталистического мира. В системе глобального капитализма труд женщин оплачивается ниже, чем труд мужчин, потому что патриархальная идеология приписывает женщинам более низ­кий социальный статус. Кроме того, поскольку патриархат устанавливает для них от­ветственность за ведение домашних дел, в сфере оплачиваемой занятости у них оказы­вается менее надежное положение, чем у мужчин, и поэтому им сложнее устроиться на работу. Два этих фактора делают женщин источником легкой прибыли для клас­са капиталистов. Кроме того, капиталистическое благополучие обусловлено бес­платным женским трудом, чья работа в качестве домохозяек, жен и матерей суб­сидирует воспроизводство и сохранение рабочей силы и тем самым скрываются реальные затраты на это. Будучи же потребителями товаров и услуг для домашне­го хозяйства, женщины становятся важным источником получения капиталиста­ми прибыли (Hennessey & Ingraham, 1997; Vogel, 1995). Второй подход в совре­менном социалистическом феминизме, сформулированный Дороти Смит и ее учениками, касается отношений властного управления — осуществления капитали­стического патриархального господства посредством системы контроля, которая распространяется не только на экономику, но и на государство и привилегирован­ные профессии (в том числе и социальную науку). Динамика установления этого контроля изучается при рассмотрении повседневной деятельности женщин и их роли в поддержании материальной жизни. Отношения господства проявляются в виде контролирующих повседневную деятельность женщин «текстов» — «повсеме­стных», обобщенных требований, направленных на то, чтобы установить модели их труда и присвоить его результаты. Этими «текстами» выступают формы медицин­ского страхования, школьные реестры, реклама, указывающая, каким должен быть идеальный дом и идеальное женское тело (Campbell & Manicom, 1995; Currie, 1997). Третье направление дискурса социалистического феминизма — это культур­ный материализм (Hennessey & Ingraham, 1997). Его приверженцы исследуют, как сигналы государственной политики, социальной идеологии и средств массовой информации соотносятся с субъективным настроем людей, формируя и кон­тролируя мышление и под его воздействием вновь обретая формулировки. Иссле­дуя процессы создания таких «сообщений», приверженцы культурного материа-

[391]

лизма не всегда связывают эти процессы с моделью глобального капитализма и масштабными социально-классовыми установлениями. Вместо этого они фокуси­руются на аспектах тела, его изображениях, его смысле и удовольствиях, а также на вопросах политики как борьбы за представительство социальных групп и ка­тегорий (Clough, 1994; Davis, 1997; Walkerdine, 1997). «Культурный материализм отвергает антикапиталистический системный анализ, связывающий историю куль­туры и производство значений с классовой системой капитализма.... Вместо этого его приверженцы почти исключительно сосредоточиваются на идеологических, государ­ственных или культурных действиях, связывают смысл с телом и его удовольствия­ми или осознают социальные изменения, главным образом, с позиции борьбы за представительство» (Hennessey and Ingraham, 1997, p. 5)¹.

Выдвигаемая сторонниками социалистического феминизма программа пере­мен призывает к глобальной солидарности женщин для боротьбы против тех ос­корблений, что привносит в их жизнь, жизнь их сообществ и окружение капита­лизм. Они взывают к постоянной бдительности феминистского общества, дабы отследить опасность их вхождения в ряды привилегированной интеллигенции, служащей капиталистическим интересам. Их проект заключается в мобилизации людей для привлечения государства как средство эффективного перераспределе­ния общественных ресурсов. Это можно осуществить благодаря широкой сети общественных услуг, к которым относятся системы поддерживаемого государ­ством образования, здравоохранения, транспорта, попечения о детях, жилищная система; а также прогрессивная структура налогообложения, снижающая неравен­ство в доходах богатых и бедных слоев; гарантия прожиточного минимумам всем членам общества. Они считают, что такая мобилизация окажется эффективной только при условии, что люди осознают условия жизни других и будут заботить­ся о них так же, как о себе. Долг социолога, сторонника феминизма, состоит в том, чтобы выявить материальное неравенство, формирующее человеческую жизнь.

Теория пересечений¹

Она проистекает из осознания того, что женщины подвергаются угнетению в раз­личных формах и в различной степени (С. Anderson, 1996; Anzaldua, 1990; Aptheker, 1989; Caldwell, 1991; P. Collins, 1998; Crenshawe, 1989,1991,1997; E. Glenn, 1985; Lorde, 1984; Williams, 1991, 1995; Linn & Dill, 1993). Эти теории предлагают следующее объяснение (и оно является их центральным предметом) указанных различий: хотя все женщины подвержены угнетению по половому признаку, оно неодина­ково, поскольку возникает под влиянием переплетения множества других уста­новлений социального неравенства. Последние можно описать как векторы угнетения и привилегий (или термином П. Коллинз — как «матрицу господства» [P. Collins, 1990]), что предусматривает учет не только гендера, но также класса, расы, местожительства, сексуальных предпочтений и возраста. Вариации такого пересечения существенно изменяют бытие женщины, что необходимо принимать во внимание при построении теорий о жизни «женщин». Согласно теории пере-

¹ Читателям следует обратить внимание на то, что между теоретиками нет единства в отношении ука­занных терминов, особенно материалистического феминизма. История полемики относительно этих понятий хорошо изложена в работе: Hennessey & Ingraham (1997).

[392]

Дороти Э. Смит: биографический очерк

Дороти Э. Смит подчеркивает, что ее социологическая теория опирается на житейский опыт женщины, пребывающей в двух мирах — академической сфере, где господствуют мужчины, и дома матери-одиночки. Вспоминая о том, как в начале1960-х гг. она гото­вилась к получению докторской степени по социологии в Беркли, будучи матерью-оди­ночкой, Смит отмечает, что ее жизнь, судя по всему, сформировалась под влиянием «не столько... карьеры, сколько ряда случайностей, случайных обстоятельств» (Dorothy E. Smith, 1979, р. 151). Эта тема случайности —одно из множества переживаний, которые привели Смит к сомнению относительно социологической ортодоксальности, застави­ли, в частности, пересмотреть образ произвольно действующего субъекта в ролевых конфликтах.

Случайными или же нет были события в жизни Смит, — в любом случае они представ­ляются важными этапами в ее становлении. Она родилась в Великобритании в 1920 г.; в 1955 г. получила степень бакалавра социологии, окончив Лондонский университет, а в 1963 г. — степень доктора философии в области социологии (в Калифорнийском универ­ситете в Беркли). Тогда же она узнала, что такое «брак, иммиграция [в Канаду], которая последовала вскоре после замужества, рождение детей, уход мужа, вакансии работы» (Smith, 1979, р. 151). Мысленно возвращаясь к этим событиям, Смит говорит, что это «те моменты, когда у меня, по сути, почти не было выбора и почти ничего не предвиделось в будущем». Среди ее должностей — место социолога-исследователя, должность препода­вателя социологии в английском университете в Колчестере (графство Эссекс), младшего профессора и затем профессора на факультете социологии в университете Британской Колумбии, ас 1977 г. — профессора социологии образования в Институте исследования образования в Торонто (провинция Онтарио).

Смит писала на различные темы, связанные с вопросом «бифуркации», ставшим в не­которых ее работах центральной темой, прошедшим через другие лейтмотивом. Смит утверждает, что «бифуркация» проявляется в разделении социально-научного описания и житейского опыта людей, житейского опыта женщин и патриархальных идеальных ти­пов, предлагаемых для описания этого опыта, микро- и макроуровневых структур, воз­действующих на опыт, которым характеризуется микроуровень, и особенно в разделении микроуровня тех, кто угнетен, и микроуровня, тех, кто доминирует в мире, чьи действия и порождают макроструктуры угнетения. Конкретные аспекты этих тем отражены в назва­ниях некоторых работ Смит: «Статистика о женщинах и психических заболеваниях: как не

сечений, конкретная ситуация угнетения порождена самой моделью пересечения, а не какой-либо одной переменной величиной. Креншау (Crenshawe, 1989), напри­мер, доказывает, что чернокожие женщины зачастую подвергаются дискримина­ции в работе потому, что они чернокожие женщины, однако суды обычно отказыва­ются признавать факт именно такой дискриминации — если невозможно доказать, что это случай, считающийся общей дискриминацией, «дискриминацией по полу» (читай «белых женщин») или «расовая дискриминация (читай «чернокожих муж­чин»). Характеризуя это как векторы угнетения и привилегий, хотелось бы ска­зать о фундаментальном выводе теорий пересечений, согласно которому приви­легии, которыми пользуются некоторые женщины и мужчины, оборачиваются угнетением других женщин и мужчин. Теория пересечений, в сущности, оценива­ет эти закрепления неравенства как иерархические структуры, базирующиеся на несправедливых отношениях власти. Тема несправедливости указывает на после­довательный критический разворот этого подхода.

Рассматриваемая теория признает связь идеологии с властью, что позволяет господствующим субъектам контролировать подчиненных, проводя такую поли­тику, в которой различие становится концептуальным орудием, используемым

[393]

Дороти Э. Смит: биографический очерк (окончание)

следует ее понимать» (1975), «Что означает заниматься канадской "социологией": мир повседневности как совокупность проблем» (1976), «У К. психическое заболевание: ана­томия фактического отчета» (1978), «Где угнетение — там и сопротивление» (1979), «Жен­щины, класс и семья» (1981) — и, прежде всего, «Социология для женщин» (1979). В 1987 г. Смит наиболее емко пояснила эти темы, создав работу, ставшую вехой в истории феми­нистской социологии, — «Мир повседневности как совокупность проблем». Затем по­следовали сочинения «Концептуальные действия власти» (1990) и «Тексты, факты и жен­ский пол» (1990).

Смит предоставляет социологам феминистского толка и, собственно, вообще социоло­гам, интересующимся теоретическими рамками этой дисциплины, учение, соединяющее неомарксистские подходы с анализом структур господства и феноменологическим по­ниманием различных субъективных миров, связанных с микроуровневыми взаимодей­ствиями. Смит считает, что различные миры повседневности формируются макрострук­турами, которые, в свою очередь, формируются историческими особенностями эко­номических потребностей. Развивая данное направление рассуждений, Смит избегает представления о мире, согласно которому угнетателей неизменно трактуют как индиви­дуальных субъектов, действующих из эгоизма. Она полагает, что такой эгоизм сам нахо­дится в рамках структуры, и призывает сосредоточиться именно на той, которая и по­рождает рассматриваемые последствия. Однако она в то же время убеждена, что эту струк­туру можно познать, отталкиваясь от имеющихся перед нами результатов ее действия, т. е. изучая индивидуальные миры повседневности, находящиеся в составе структуры. Смит озабочена тем, что социальная наука скорее затемняет, чем проясняет структуры, со­здающие такие миры, поскольку исходит из допущения, что структуры уже известны и их можно познать отдельно от миров жизненной повседневности. В самых последних сво­их работах Смит разрабатывает проект социологии для женщин, исследуя макрострукту­ры, организующие ежедневные/еженощные миры. Ее внимание особо приковано к орга­низации, базирующейся на тексте, и текстово опосредованным социальным отношени­ям, которые реализуются в повседневных действиях людей. В этом ее работы представ­ляют социологическую альтернативу феминистскому постмодернизму. Данная глава во многом основана на сочинениях Смит, которые являются существенным вкладом в соци­ологическую теорию.

для оправдания установок подавления. В социальной практике господствующие группы пользуются имеющимися между людьми различиями, чтобы оправдать деспотические действия, переводя различие в модель низшего/высшего положе­ния. В процессе социализации люди усваивают отношение к таким различиям не как к источнику разнообразия, интереса и культурного богатства, но в оце­ночном плане, с точки зрения «лучшего» или «худшего». Как утверждает Лорд (Lorde, 1984, р. 115), это «неприятие различий, характерное для социальных ин­ститутов, признается абсолютно необходимым в экономике, которая нацелена на получение прибыли, поскольку ей требуются аутсайдеры в качестве избытка лю­дей». Такие идеологии создают «мифическую норму», относительно которой люди оценивают других и себя. В обществе Соединенных Штатов это норма «белого, ху­дощавого, мужского пола, молодого, гетеросексуального, христианского и финан­сово надежного человека» (Lorde, 1984, р. 116). Она позволяет господствующим группам контролировать общественное производство (как оплачиваемое, так и бес­платное). Кроме того, она превращается в аспект субъективного настроя индиви­да, будучи усвоенным неприятием различий, что вполне способно повлиять на сни­жение самооценки, сказаться в отвержении других людей, принадлежащих иным

[394]

группам, и привести к созданию в рамках его собственной группы критериев ис­ключения, наказания или отторжения членов группы. Ансалдуа описывает по­следнее как «Отчужение»: принятое подчиненной группой определение, помо­гающее установить, что кто-либо не может быть в нее принят, он «другой» по какому-либо критерию. Исследовательница отмечает, что это действие, предпо­лагающее такое определение, устраняет возможность коалиции и общего сопро­тивления.

Различное скрещение векторов угнетения и привилегий обусловливает разно­образие как в форме, так и в мощи угнетения: «страдание неодинаково, боль исчи­слима» (Arguelles, 1993). Исследования, создаваемые в рамках теории пересечений, показывают конкретную реальность человеческой жизни как ее формирование по­средством пересечений указанных векторов. В наибольшей степени исследованы феминистами пересечения гендера и расы (Amott & Mathhaei, 1991; Glark-Lewis, 1994; Dill, 1994; Jacobs, Thomas, & Lang, 1997); гендера и класса (Cohen, 1998; Foner, 1994; Gregson & Lowe, 1994; Seitz, 1995; Sugiman, 1994; Wrigley, 1995), расы, гендера и класса (Anderson & Collins, 1992; Edin & Lein, 1997; Rollins, 1985). Существу­ют также исследования гендера и возраста (Findlen, 1995; Gibson, 1996; Lopata, 1996; Walker, 1995); гендера и местожительства (Goodwin, 1994; Momsen, 1993; Rueschemeyer, 1994; Scheper-Hughes, 1992), а также гендера и сексуальных пред­почтений (Dunne, 1997).

Реагируя на материальные условия своей жизни, женщины изобретают раз­личные объяснения, разрабатывают стратегии выживания и сопротивления по­стоянному проявлению несправедливой власти. Проект теории пересечений пре­дусматривает возможность выразиться знанию, которое выработано отдельными группами в рамках их специфического существования, обусловленного истори­чески сформированными пересечениями неравенства, и заявить такое знание в различных направлениях феминизма — будь то, например, «черный» феминизм или феминизм чикана¹ (R. Brewer, 1989; P. Collins, 1990; Cordova et al, 1990; Alma Garcia, 1989; James & Ousia, 1993; Zandy, 1990).

Приверженцы теории пересечений критикуют работы, созданные в период «вто­рой волны» феминизма (как, впрочем, и «первой волны»), видя в них отражение опы­та и интересов белых феминистов, принадлежащих к привилегированному классу североатлантических обществ. Некоторым из этих критических работ соответству­ют постмодернистские работы, хотя этот факт преувеличивать не следует. Теория пересечений — одна из старых традиций в движении феминизма, по крайней мере, в Соединенных Штатах; она восходит, например, к речи Соджорнер Трут «Разве я не женщина», произнесенной на Съезде по правам женщин в Акроне, который состоялся в 1852 г.; целому ряду работ, посвященных положению чернокожих женщин, что появились в 90-е гг. XIX ., это, в свою очередь, сказалось в появлении множества иных книг, в том числе таких, как «Голос с Юга от чернокожей Юга» Анны Джулии Купер (1892) или «Цветная женщина в мире белых» (1940) Мери Черч Террел. Эти критические работы подняли вопрос о том, что мы подразумева­ем под такими категориями, как «женщина», «гендер», «раса» и «женское сообще-

¹ Чикана — мексикаиоамериканский. — Примеч. пер.

[395]

Патриция Хилл Коллинз: биографический очерк

Патриция Хилл Коллинз родилась в 1948 г. По ее словам, она выросла в большой друж­ной семье чернокожих рабочих. Семья жила в негритянском районе Филадельфии. Пат­риция ходила в государственную среднюю школу для девочек, в которой к учащимся предъявляли высокие требования. Затем она училась в университете Брандеиса, где в 1969 г. получила степень бакалавра, а в 1970 г., уже в Гарварде, —степень магистра пе­дагогики. В 1970-х гг. Коллинз работала как специалист по учебным планам в школах Бо­стона, Питтсбурга, Хартфода, Нью-Йорка и Вашингтона (округ Колумбия). После этого она вернулась в Брандеис, где в 1984 г. получила степень доктора философии в области социологии. Сейчас Коллинз работает в университете Цинциннати, где занимает долж­ность профессора социологии в рамках программы, реализуемой фондом Чарльза Фел-пса Тафта, и профессора, исследующего афроамериканское своеобразие.

Коллинз пишет, что ее успеху в области образования сопутствовало противоречивое ощущение того, что она «первая», или «одна их немногих», или «единственная» афроа-мериканка и/или женщина, и/или человек из рабочей среды в... школах, сообществах и в рабочем окружении» (Collins, 1990. p. xi). Она открыла для себя, что ее оценивают ниже, чем других, имевших иное происхождение, людей, и усвоила, что образовательный про­цесс, по-видимому, требовал от нее, дабы она дистанцировалась от своих корней, ухо­дивших к чернокожему рабочему классу. Напряжение вызвало «утрату голоса».

Ответом Коллинз на данные проблемы стала формулировка альтернативного понимания социальной теории и альтернативного подхода к ее построению. С помощью такого проек­та она высказала теоретические убеждения своего сообщества. Наиболее ярко это прояви­лось в знаковой для феминистской и социальной теории книге «Феминистские воззрения чернокожих». Эта работа была включена во многие антологии и была отмечена наградой Джесси Бернард и наградой Ч. Райта Миллза. В упомянутой книге социальная теория опи­сана в виде воззрений специфической группы — чернокожих женщин. С этой целью Кол­линз привлекает множество высказываний как знаменитых, так и малоизвестных людей. Она предлагает социальную теорию, основанную на взглядах данного сообщества, теорию, которая выражает свойственное этой группе отношение к угнетению, что образуется бла­годаря пересечениям различных факторов — расы, гендера и класса, а также описывает ее историческую борьбу против угнетения. Коллинз показывает особую эпистемологию, благодаря которой чернокожие женщины оценивают степень истинности и надежности. Кроме того, она убедительно аргументирует эпистемологию феминизма. В «Феминистских воззрениях чернокожих» предлагается направление развития феминистской социальной теории, в частности, и социальной теории в целом. На практике и в теории Коллинз следо­вала своей концепции пересечений. Она помогла организовать отделение Американской социологической ассоциации под названием «Раса, гендер, класс», выступила совместно с Маргарет Андерсон редактором собрания эссе «Раса, класс и гендер» (1992). Ей принад­лежит множество статей, опубликованных в различных журналах.

Книга «Слова в защиту: чернокожие женщины и поиск справедливости» (1998) оказалась орудием борьбы за переосмысление социальной теории: за понимание ее не как сферы ком­петенции и занятий элитной группы интеллектуалов, а в качестве воззрений на социальный мир групп, чье положение различно. В этом сочинении Коллинз повторяет настойчивый при­зыв к социологам писать и работать, считая, что социальная теория — часть общего созида­ния социальной жизни, и сделать ее значимой и доступной для общественности.

ство» (Hooks, 1984; Kaminsky, 1994; Mohanty, 1991). В них было обращено внима­ние на разнообразие опыта, связанного с такими, казалось бы, универсальными ситуациями, как «материнство» и «семья». Кроме того, оказались переосмыслен­ными иные работы теоретического плана, в частности исследования Чодороу и Бенджамин (Dickerson, 1995; Glenn, Chang, & Forcey, 1993; Mahoney & Yngvesson, 1992; Segura & Pierce, 1993; Zhang, 1993), созданные в рамках психоаналитической социологии. Критика привела к пересмотру представителями «белого» феминиз-

[396]

ма самого понятия «белый», осознанию его как конструкции, а также желанию понять, каким образом это ведет к установлению привилегий, какие действия следует предпринять, чтобы уменьшить расизм и внести вклад в разработку бо­лее цельного феминистского подхода (Alcoff, 1998; A. Bailey, 1998; Breines, 1992; Chodorow, 1994; Frankenberg, 1993; Ward, 1994).

В процессе теоретических построений, исследований и критики теория пересе­чений подошла к одной из важнейших тем и одной из центральных проблем сегод­няшнего феминизма: как совместить принцип анализа, базирующийся на эмпири­ческой данности, показывающей различия женщин, и пристрастную политическую позицию, согласно которой определенные группы женщин придерживаются свой­ственной им точки зрения. Объясняя выражение «точка зрения», Патриция Хилл Коллинз (Collins, 1998, р. 224-225) уточняет, что это взгляд на мир, разделяемый группой, которая характеризуется «разнородной общностью». Слово «разделяе­мое» имеет отношение, по мысли Маркса, к «обстоятельствам, с которыми сталки­ваются, которые даны и унаследованы от прошлого». Таким образом, Коллинз за­ключает, что точку зрения группы формирует не эссенциализм, а тот факт, что, по словам чернокожей активистки Фанни Л у Хэмер, «мы в этом мешке все вместе». Хотя векторы угнетения и привилегий — раса, класс, гендер, возраст, местожи­тельство, сексуальные предпочтения — пересекаются в жизни каждого человека, указанные теоретики утверждают, что специфика такого пересечения заметно влияет на степень установления общей точки зрения. Среди факторов, которые способствуют этому утверждению, можно назвать такие: существование группы в течение определенного времени, ощущение группой своей собственной истории, ее нахождение в относительно изолированном, опознаваемом пространстве и раз­витие внутри нее системы социальных организаций, а также наличие знаний для борьбы с угнетением. Однако позиция группы никогда не бывает монолитной или герметичной: уже сам факт того, что последняя образована благодаря пере­сечениям разных векторов, означает вариативность в понимании членами груп­пы самих себя. Они нередко оказываются вырванными из своей исконной груп­пы и включенными в более крупное сообщество, в котором приобретают опыт «внутреннего постороннего» (P. Collins, 1990,1998). Кроме того, в исконную груп­пу проникают идеи извне, и она неоднородна: ей присуща своя внутренняя ди­намика различий. Более того, она подчас существует в «пограничной области» (Anzaldua, 1990) культуры. Приверженцы теории пересечений предупреждают, что хотя и возможно связать ситуации пересечения и точки зрения с индивиду­альной сферой, подобный редукционизм представляет теоретическую и полити­ческую опасность, поскольку зачеркивает исторически сложившиеся структуры неравноправной власти, породившие индивидуальный опыт, и скрадывает не­обходимость политических перемен.

Разрабатывая проект изменений, сторонники теории пересечений обращают­ся к знанию угнетенных людей и к их ценностным принципам веры и справедли­вости (Collins, 1990,1998; Hooks, 1984,1990; Reagon, 1982/1995; Lorde, 1984). Эта теория ратует за показ, протест, принятие мер, чтобы изменить ситуацию в рам­ках угнетенного сообщества, поскольку только тогда можно сохранить веру в окончательное торжество справедливости — не той справедливости, что заключе-

[397]

на в узкие легальные рамки рациональности, а осознаваемой как установление в социальных институтах и социальных отношениях принципов честности и забо­ты о других и о себе.

Феминизм и постмодернизм

Теория постмодернизма описана в главе 13. Здесь же дается сокращенное описа­ние, причем акцент сделан на взаимосвязи ее с теорией феминизма.

В 1990-е гг. стало заметнее вовлечение постмодернистских идей и лексики в сфе­ру академического феминизма (Clough, 1994; P. Collins, 1998; Hennessey and Ing-raham, 1997; Mann and Kelley, 1997; Stacey and Thorne, 1996). Но постмодернизм как социальная теория привлекается феминистами в меньшей степени, чем, скажем, эпистемологический подход; в равной степени они могли бы привлечь для анализа эмпиризм или феноменологию. Причина в том, что постмодернизм не предлагает ответа на фундаментальный вопрос феминизма «А как насчет женщин?». Его от­вет оказался бы встречным вопросом: каким образом вы конструируете категорию или понятие «женщин»? На наш взгляд, постмодернизм имеет для феминистской теории основное значение в качестве «оппозиционной эпистемологии», стратегии подвергать сомнению притязания на истину или знания, утверждаемые какой-либо теорией (см. также: P. Collins, 1998).

Постмодернизм исходит из следующего наблюдения: мы — т. е. те, кто живет на рубеже веков — вступили в «постсовременность». Этот постсовременный мир характеризуется четырьмя аспектами: это этап агрессивной экспансии глобально­го капитализма; ослабевание централизованной государственной власти (с распа­дом бывших империй, раздроблением коммунистического блока и ростом этни­ческих проблем в государственно-национальных образованиях); моделирование жизни посредством становящейся более мощной и всеохватной технологии, дик­тующей правила производства и способствующей утверждению консыомеризма; развитие освободительных социальных движений, опирающихся не на класс, а на другие формы идентичности: национальные интересы (революционные дви­жения в бывших колониальных государствах), расу (движение за гражданские права афроамериканцев), гендер (феминизм как глобальное движение), сексу­альную ориентацию (права гомосексуалистов), а также развитие движения за ох­рану окружающей среды. Освободительные движения, возможно, — важнейший фактор отрицания постмодернизмом модернистской эпистемологии и теории. Как разъясняет феминистский философ Сьюзан Бордо:

За развенчание притязаний и иллюзий, свойственных идеалам эпистемологической объективности, обоснованности и нейтральности суждения, в конечном счете, ответ­ствен не какой-то профессионал-интеллектуал. Сначала произошло развенчание... в политической практике. Его агентами были освободительные движения 1960-х и 1970-х гг., возникшие не только для того, чтобы заявить о легитимности маргинальной культу­ры, неуслышанных голосов, запрещенных высказываний, но также чтобы разоблачить ракурс и пристрастность официальных сообщений... [Ключевыми теперь стали] исто­рические, социальные вопросы: Чья правда? Чья природа? Чье соображение? Чья ис­тория? Чья традиция? (Bordo, 1990, р. 136-137)

[398]

Вопрос « Чье знание?» подтолкнул радикальную трансформацию. Им начались дебаты о взаимосвязи власти со знанием и об основе притязаний человека на зна­ние. Постмодернисты отрицают основной принцип модернистской гносеологии, согласно которому люди, благодаря чистому разуму, способны достичь совершен­ного и объективного знания о мире, являющегося отражением действительности, «зеркалом природы». Они утверждают, что этот принцип дает целый ряд гносео­логических ошибок, к которым относятся, в частности: понятие «взгляд творца», что помещает наблюдателя вне наблюдаемого мира; большое повествование, хо-листически объясняющее этот мир; фундаментализм», полагающий определен­ные правила анализа неизменно адекватными; универсализм», утверждающий наличие познаваемых принципов, которыми определяется мир; эссенциализм», устанавливающий что люди обладают некой сущностью и неизменными свойства­ми; репрезентация», или допущение, что определенное утверждение о мире в точ­ности его отражает. Постмодернизм ставит под вопрос существование как «разу­ма» в качестве универсального, неотъемлемого свойства человеческого ума, так и «мыслящего субъекта» в качестве непротиворечивой унифицированной формы сознания. Постмодернисты описывают процесс формирования знаний как одно из многочисленных представлений опыта, свойственного различным группам, имеющим разный дискурс, в которых появление любого монопольного притяза­ния на знание вызвано эффективным использованием власти. Постмодернисты предлагают такие гносеологические альтернативы, как децентрация, или помеще­ние в центр дискурса и знаний воззрения непривилегированных групп; деконструк­ция, показывающая историческую обусловленность и противоречивость концеп­ций, представлявшихся точным изображением мира; различие, или рассмотрение конструкта знания не только в связи с тем, о чем он сообщает, но и тем, что он вычеркивает или отодвигает на задний план, особенно с помощью модернистской двойной логики «или/или».

И феминизм, и постмодернизм поднимают вопрос о том, чьи знания или опре­деления должны приниматься в расчет, и в определенной мере оба эти направле­ния занимаются децентрацией и деконструкцией. Если мы посмотрим на популяр­ные лозунги феминистских активистов 1960-х и 1970-х гг., то увидим устранение бинарных оппозиций — «Личное — это политическое»; вызов традиционным категориям — «Мужчина нужен женщине как рыбе зонтик»; акцент на децент-рации — «Идет Всевышний и, парень, ОНА сердится»; понимание языка как контекстуального и относительного явления — «Если она говорит "Нет", это изнасилование»; понимание мира как построенного на основе отношений влас­ти — «Если бы мужчины могли рожать, аборт был бы благим делом». Современ­ные теоретики феминизма находят в постмодернизме подкрепление и оправдание своей собственной уверенности в гносеологической и политической необходимо­сти децентрации и деконструкции. Они обогатили свой анализ, заимствуя лекси­ку постмодернизма: дискурсивные практики, анализ дискурса, генеалогия, код, интер­тексту алъностъ, репрезентация, текст, Воображаемое, различие, сверхреалъностъ, изменчивость. Таким образом, постмодернистская эпистемология дала возмож­ность некоторым феминистам проименовать свои работы, войдя в практику как проект «деконструкции гендера», разрабатываемые сторонниками либерального феминизма. Такое усвоение лексики — совершенно в традициях феминизма «вто-

[399]

рой волны», который разработал словарь, чтобы означить угнетение женщин и способы лишения их власти. Здесь нет бездумного перехвата терминологии, но тонкое их подключение к своей сфере при сохранении, иногда видоизменении пер­воначальных значений. Многие феминисты, особенно интересующиеся областями, в которых главным фигурирует текст, — например литературой, также считают постмодернистское понимание мира, выраженное в понятиях «репрезентации», «текста» и «дискурса», важным для построения концепций социальной жизни. Феминисты в сфере социальных наук иногда перенимают образ социальной жиз­ни как дискурса и репрезентации или используют это направление для анализа того, что явным или скрытым образом присутствует в культурных и политических репрезентациях, затрагивающих жизнь женщин. Прежде всего, постмодернист­ский «поворот» побуждает теорию феминизма к тому, чтобы придерживаться реф­лексивности, что позволит ей не превратиться в то, против чего она выступает, — во влиятельный дискурс, который с помощью эссенциалистских и универсалист­ских категорий угнетает людей (Нага way, 1990; King, 1994; Nicholson, 1994; Sawicki, 1991).Это устремленность особенно значима, поскольку совпадает с поднимаемы­ми цветными женщинами, женщинами, не принадлежащими к североатланти­ческим сообществам, лесбиянками и женщинами, относящимися к рабочему клас­су, вопросами о свойственных феминизму «второй волны» эссенциалистских притязаниях в отношении «сообщества сестер», «женщины», «женщин третье­го мира», «половой жизни», «семьи», «материнства» и «работы». Яна Савицки утверждает, что феминисты «имеют достаточные основания призывать к негатив­ной свободе Фуко, т. е. свободе отбросить нашу политическую идентичность, наши предположения о гендерных различиях и категории и отринуть действия, харак­теризующие феминизм... Женщины — продукты патриархальной власти, и в то же время они ей сопротивляются. Существуют достаточные причины для про­тиворечивого отношения к освободительным возможностям призыва к «разуму», «материнству» или «жгнскому», так как они также были источником нашего угне­тения» (Jana Sawicki, 1991, p. 102).

Однако отношение феминизма к постмодернизму скорее отмечено сдержан­ным недовольством, нежели считается безоговорочно приняты. Многие феми­нисты считают, что постмодернизм стремится к исключительности и, следова­тельно, прямо противоположен феминистскому проекту включения. Об этом свидетельствует загадочность словаря постмодернизма, его место в академиче­ской сфере, а не в политической борьбе и неосознанное стремление занять в ака­демическом дискурсе монопольный статус. Многие феминисты также сомневают­ся в «невинности» постмодернистского вызова, задаваясь вопросом о том, может ли он быть освободительным или же является частью той политики знания, кото­рой привилегированный академический класс отвечает на вызов маргинальных личностей, прибегая к изощренному аргументу, что никакая позиция не может пре­тендовать на авторитетность. Хартсок (Hartsock, 1990, р. 169) принадлежит клас­сическое высказывание по поводу такого подхода: «Представляется почему-то весь­ма подозрительным, что именно в тот самый момент, когда столь многие группы стали... переосмысливать маргинальных Других, появляются сомнения относи­тельно природы "субъекта", возможностей общей теории, которая может описать мир, относительно исторического "прогресса"». Еще один источник сдержанного

[400]

отношения заключается в том, что акцентирование постмодернизмом бесконеч­ного регресса деконструкции и различий ведет людей от коллективной освободи­тельной политики к радикальному индивидуализму, который может привести к выводу о том, что «"поскольку... каждый из нас отличен от другого и индивидуа­лен, следовательно, каждая проблема или кризисная ситуация порождаются ис­ключительно нашей собственной или, наоборот, вашей проблемой — а не моей"» (Jordan, 1992, цит. по: Collins, 1998, р. 150). Главное же состоит в том, что постмо­дернистский поворот уводит феминистов от материальных явлений неравенства, несправедливости и угнетения к неоидеалистической позиции, рассматривающей мир как «дискурс», «репрезентацию» и «текст». Разрывая связь с вопросами ма­териального неравенства, постмодернизм удаляет феминизм от его приверженно­сти прогрессивным изменениям — фундаментального проекта любой критиче­ской социальной теории.

Феминистская социологическая теория

В данном разделе обобщены идеи, явно или потаенно выраженные в разнообраз­ных феминистских теориях, описанных выше. Это сделано, чтобы описать неко­торые фундаментальные принципы феминистской социологической теории. Мы выделяем пять ее характерных аспектов. Это — социология знания, модель обще­ства, модель социального взаимодействия, внимание к субъективному уровню социального опыта и интеграция этих уровней социальной жизни. Мы привлека­ем идеи теоретиков, представляющих различные дисциплины, в том числе и со­циологию. Наибольшее влияние на предлагаемое нами синтетическое построение оказали работы Бенджамин (Benjamin, 1988); Бордо (Bordo, 1993); Чодороу (Chodorow, 1978); П. Коллинз (P. Collins, 1990, 1998); Гиллиган (Gilligan, 1982); Хейлбран (Heilbrun, 1988); Хеннесси и Инграхам (Hennessey & Ingraham, 1997); Лорд (Lorde, 1984); МакКиннон (MacKinnon, 1989); Рич (Rich, 1976), 1980; Д. Смитф. Smith, 1978,1979,1989,1990а, 1990b, 1992,1993); Уэст и Фенстермей-кер (West & Fenstermaker, 1993); Уильяме (Williams, 1991, 1995).

Феминистская социология знания

Согласно феминистской социологии, все, что обычно называют «знанием о мире», характеризуется четырьмя аспектами: 1) оно всегда создается с позиций персони­фицированных акторов, объединенных в группы, положение которых в социаль­ной структуре различно; 2) таким образом, оно всегда пристрастно и корыстно и никогда не бывает абсолютным и объективным; 3) оно вырабатывается в рамках группы и отлично в разных группах, а также у действующих субъектов в рамках одной группы; 4) на него влияют отношения власти — независимо от того, фор­мируется ли оно господствующими или подчиненными группами. Такое вос­приятие знания называется «феминистской эпистемологией определенной точки зрения» (Harding, 1986). Феминистская социологическая теория открывается социологией знания, потому что ее сторонники пытаются описать, проанализиро­вать и менять мир с точки зрения женщин. Отталкиваясь от подчиненной пози­ции женщины в социальных отношениях, социологи-феминисты признают, что знание становится частью системы власти, контролирующей создание знания,

[401]

поскольку вообще руководит всем производством в обществе. Феминистская социологическая теория пытается поменять властные отношения в социологическом дискурсе — и в социальной теории, выдвигая позицию женщин в качестве одного из оснований для конструирования социального знания.

Пытаясь построить социологию с точки зрения женщин, ученые-феминисты рассматривают прежде всего, что образует эту точку зрения. Точка зрения есть продукт социальной группы, имеющей свою историю и общность условий для выработки общего знания о социальных отношениях. Феминисты, начиная там, где остановился Маркс, выделили три основных типа групп — собственники, ра­ботники и женщины, — особое отношение которых к процессам социального про­изводства и воспроизводства превращают их в группы с определенными точками зрения. Женщинам при патриархате, в независимости от их классовой и расовой принадлежности, отдавались задачи социального воспроизводства (деторожде­ние, воспитание детей, ведение домашнего хозяйства, приготовление пищи, забота о больных и иждивенцах, эмоциональное и сексуальное обслуживание). Патриар­хат — это такие властные отношения, при которых женщины занимают подчинен­ное положение как работники, чей труд эксплуатируется и присваивается муж­чинами. При этом сплоченность женщин как «класса» в системе патриархального производства нарушается возникновением иных классовых конфигураций, в том числе собственно классовых и расовых. Сложившееся в истории общее для жен­щин отношение к социальному воспроизводству, осуществляемому в структуре подчинения, позволяет создать основу для феминистского притязания на «точку зрения женщин». В то же время в повседневных проявлениях социальной власти гендерное неравенство пересекается с неравенством расовым, классовым, геосо­циальным и неравенствами сексуального и возрастного характера. Это порождает сложную систему групп, наделенных разными возможностями и представляющих различные точки зрения, групп, отношения которых выстраиваются посредством изменяющихся установок и убеждений, приводящих к созданию коалиций или оппозиции. Такие пересечения — неотъемлемая часть феминистского описания и анализа точки зрения женщин.

Понимание знания как продукта групп, имеющих разные точки зрения, выд­вигает проблему: как выработать такой феминистский социологический подход, который был бы одинаково приемлем для социологов и служил бы целям эманси­пации, т. е. как избежать релятивизма, при котором одно описание устраняет дру­гое. Для этого берут на вооружение, по меньшей мере, четыре стратегии. Первая — это утверждение обоснованности «смешанных описаний». Они предполагают описание разного знания об опыте, которое имеется у субъектов или групп, при­держивающихся различных точек зрения, и изложение всевозможных ситуаций, в том числе касающихся динамики власти, которые позволяют субъектам или группам создавать свои версии (Haraway, 1988). Вторая стратегия состоит в том, что описаниям или точкам зрения акторов или групп, наделенных наименьшей властью, отводится привилегированное место. Она обусловливается тем фактом, что в системе неравных властных отношений взгляды господствующих групп в большей мере обладают доверием и в большей степени тиражируются. Выявле­ние точек зрения, которые присущи группам, не обладающим властью, и выдви­жение их в центр, на привилегированное место составляет феминистский проект

[402]

эмансипации, а также корректирует преобладающие социологические теории, изменяя угол понимания социальных процессов (Lorde, 1984). Согласно третьей стратегии, теоретику феминизма нужно четко представлять те стадии, что он (она) проходит, двигаясь от понимания точки зрения, свойственной индивиду или груп­пе, к обобщенному социологическому рассмотрению, дабы эти этапы описать, поскольку переход такого рода является актом власти (P. Collins, 1990, 1998; D. Smith, 1990a). Суть четвертой стратегии заключается в том, что социологу нуж­но определить точку зрения, с которой он (она) выступает, и таким образом уяс­нить свою пристрастность (во всех смыслах данного слова¹) и влияние последней на теорию. Поскольку мы придерживаемся именно этой стратегии, то нам следу­ет заявить о своей точке зрения, в ракурсе которой мы выводим создаваемый тео­ретический синтез. Наша позиция — это точка зрения сравнительно привилегирован­ного класса ученых-теоретиков, занятых в сфере социальных наук и проживающих ныне на территории Соединенных Штатов. Мы выступаем также и с позиции женщин, чье место определяется пересечением векторов угнетения и привиле­гий, отчего ощущаем на себе дискриминационное давление расизма, эйджеизма² и гетеросексуальности. На особенности нашей позиции влияет принадлежность к образованным, имеющим определенную точку зрения группам, которым свой­ственна бедность и черты колониальной зависимости. Подобное сплетение специ­фики нынешнего положения и корней семьи определяет формирование как наших интересов, так и ценностей. Устанавливаемый нами синтез отражает концепцию справедливого общества, которую выдвигают теории угнетения. Согласно ей, справедливое общество — то, которое позволяет всем людям реализовать свое фундаментальное право (именно право, а не уступку нужде и установление награ­ды для «достойного») претендовать на справедливую долю общественных благ — от продуктов, одежды, крова, услуг здравоохранения и образования до ликвидации страха насилия, утверждения позитивной оценки личности в конкретной группе и индивидуальной идентичности.

Макросоциальный уровень

Здесь и далее наше описание опирается на общепринятые в социологии термино­логические и концептуальные традиции: изложение обустроено благодаря терми­нам макросоциалъное, микросоциальное и субъективный уровень. Несомненно, мно­гое можно почерпнуть в теориях феминизма, которые опираются на какое-либо одно из этих социологических понятий, но, как станет ясно, вычленяемое нами из этих теорий отражает фундаментальную критику утверждений, которые связаны с указанными темами, существующих в социологии. Однако критика на этом не останавливается. Теория феминизма ныне формулирует новый концептуальный словарь социологии, выходящий за пределы бифуркации макросоциальный — микросоциальный/субъективный, показывая, что такое видение реальности уста­рело. В заключительной части данного раздела мы обратимся к самым современ-

¹ Используемое здесь слово partiality, помимо значения «пристрастность, предвзятость, необъектив­ ность» означает также «частичность, неполнота». — Примеч. пер.

² Эйджеизмом называют дискриминацию по возрасту {ageism от англ. age, т. е. «возраст»). — При­ меч. пер.

[403]

ным концепциям, которые показывают, что феминистские социологи переступа­ют границы прежней модели социальной реальности.

феминистская социология макросоциального уровня подчеркивает влияние, оказываемое на субъективное восприятие социальной реальности как социальной структурой (или макрообъективными образованиями), так и идеологией (или макросубъективностью).

Прежде всего, феминистская социология расширяет марксистское понятие экономического производства до более общего — социального производства, т. е. продуцирования всей социальной жизни людей. Наряду с созданием товаров для рынка социальное производство, по мнению сторонников феминизма, включает такие установления, как организация домашнего труда, в результате которого созда­ются необходимые продукты и услуги; половая жизнь, формирующая и удовлетво­ряющая человеческое желание; близкие отношения, формирующие и удовлетворя­ющие эмоциональные потребности человека в одобрении, любви и самоуважении; государства и религии, создающие правила и законы общества; политика, средства массовой информации и научный дискурс, устанавливающие институционализи­рованные, общественные определения ситуации.

Подобным образом изложенная и дополненная марксистская модель межгруп­повых отношений по-прежнему занимает видное место в феминистской модели социальной организации. Каждый из этих различных видов социального произ­водства базируется на установлении, посредством которого некоторые субъекты, контролирующие ресурсы, что имеют существенное значение для определенного рода деятельности, действуют в качестве господствующих индивидов, или «хозя­ев», диктующих условия производства и извлекающих из них выгоду. В каждом секторе производство опирается на труд подчиненных, или «слуг», чья энергия •помогает создать руководимый господами мир, и эксплуатация которых лишает их вознаграждения и удовлетворения от их труда. В феминистской теории более ярко, чем в марксизме, проявляется мысль о тесной связи между хозяевами и слу­гами, которая лежит в основе производства и обусловливает незаменимость тру­да слуг в создании и поддержании всего необходимого для социальной жизни людей. Господство в рамках отношений эксплуатации может выражаться не как принуждение, а как патернализм, «совокупность положительных эмоций по от­ношению к группе с дискриминационными интенциями, направленными на дру­гую группу». Патернализм маскирует обе стороны, но не изменяет отношения господства и подчинения (Jackman, 1994, р. 11). Социальное производство выра­жается в многомерной структуре господства и эксплуатации, организующей класс, гендер, расу, секс, власть и знание в пересекающейся иерархии взаимосвязей меж­ду хозяевами и работниками.

Феминистская модель стратификации в социальном производстве критически направлена против структурно-функционалистского видения общества как си­стемы отдельных институтов, характеризующуейя взаимосвязью ролей. Феми­низм утверждает, что эта модель не является обобщенной, она отражает опыт и Доминирующее положение господствующих слоев общества: белых, взрослых, Мужского пола, принадлежащих к высшему классу людей. Феминистские иссле­дования показывают, что женщины и другие притесняемые группы в своей соци­альной жизни не переходят от одной роли к другой. Наоборот, их роли пропорци-

[404]

онально соотносятся, интересы и ориентации слиты воедино, благодаря чему эти группы способствуют соединению социальных институтов в единое целое. Дей­ствительно, одним из показателей контроля господствующей группы над услови­ями производства является возможность, которой располагают ее члены, добить­ся разделения своего ролевого поведения, что служит воссозданию их контроля над ситуацией. Однако феминистская социология подчеркивает, что это условие зависит от действий подчиненных субъектов, которые не могут подразделять свою жизнь и действия. В самом деле, если бы эти подчиненные субъекты оказались способны осуществлять такое разделение, тогда вся производственная система сложных индустриальных обществ разрушилась бы. В отличие от структурно-функциональной феминистская модель подчеркивает, что слияние ролей, свой­ственное женщинам, в общем смысле аналогично жизни многих других подчинен­ных групп («слуг»), из чьего труда соткана повседневная жизнь. Понимание роли таких подчиненных групп в организации социальной жизни кардинальным обра­зом отличается от того, которое характеризует теорию структурного функциона­лизма; даже определения важнейших социальных институтов разнятся. Приори­тетная роль этих групп в социальной жизни связана с тем, что они необходимы обществу в современном его виде, а также с тем, что их труд позволяет хозяевам ощущать надежность институционально разделенного мира.

Кроме того, феминизм подчеркивает роль доминирующей идеологии в струк­туре социального господства. Идеология — это сложная паутина убеждений, свя­занных с действительностью и социальной жизнью, паутина, которая закрепляется социальными институтами и оформляется в виде общественного знания, которое распространяется во всем обществе столь эффективно, что становится для всех социальных групп само собой разумеющимся. Таким образом, рассматриваемое феминистами «публичное знание о социальной действительности» есть не всеобъ­емлющая культура, созданный по общему согласию социальный продукт, а толь­ко отражение интересов и деятельности господствующих слоев общества и один из наиболее существенных показателей их власти. Такой взгляд отличается от традиционного марксистского тем, что, с феминистской точки зрения, идеологи­ческий контроль — это базовый процесс господства, а контроль иерархического плана над дискурсом и знанием — ключевой элемент господства на социетальном уровне.

Центральное место в феминистском подходе к макросоциальному порядку от­водится определению макроструктурной модели гендерного угнетения. Теоре­тики феминизма утверждают, что тело женщины — важный источник социально­го производства и воспроизводства и, следовательно, предмет эксплуатации и подавления. Гендерное притеснение воссоздается идеологической системой, свя­занной с социальными институтами и отражающей интересы и опыт мужчин. Кро­ме того, эта гендерная идеология выделяет мужчин как носителей социокультурного авторитета и приписывает им право на господство, устанавливая для женщины вы­полнение обслуживающей функции во всех областях социального производства. Гендерная идеология рисует женщин как объектов мужского желания, обществен­ная значимость которых определяется в соответствии с надлежащим телосложе­нием. Гендерная идеология систематически принижает и извращает суть произ­водственной деятельности женщин. Это достигается с помощью: 1) понимания

[405]

некоторых ее форм, например работы по дому, как незначительных; 2) идеализи­рования других функций женщины, например материнства; 3) отсутствия внима­ния к иной существенной стороне деятельности женщин, например их вкладу в производство рыночных товаров. Эти идеологические процессы, по сути, едины в макроструктурном создании всех видов социального подчинения.

Капитализм и патриархат, представляя собой отдельные формы господства, тем не менее усиливают друг друга. Например, организация производства в обще­ственной и частной сферах и гендерные их характеристики дают выгоду обеим си­стемам доминирования. Выгода капитализма заключается в том, что благодаря труду женщин в частной сфере воспроизводится рабочая сила, при этом система капитализма не несет дополнительных издержек. Кроме того, возлагаемая на жен­щин ответственность за эту приватную сферу делает их маргинальным, но одно­временно вполне подходящим источником дешевого труда, что сбивает уровень заработной платы. И патриархат получает свою выгоду от этой эксплуатации ра­ботающих женщин, поскольку поддерживает их зависимость от мужчин. Препят­ствия для доступа женщин в общественную сферу гарантируют, что при наличии «хорошей» работы, она, прежде всего, будет предложена мужчинам. Тот факт, что женщины подвергаются сексуальному домогательству на работе и оскорблению в общественных местах, признается не каким-то случайным и незначительным со­бытием, а примером отношения власти, в чем сходятся интересы патриархата и ка­питализма. Подобное неравноправие усложняется расовым, возрастным, а также гендерным разделением общественного и частного секторов.

Микросоциальный уровень

На уровне микровзаимодействий феминистская социология (как и некоторые микросоциологические подходы) уделяет основное внимание тому, как индиви­ды, следуя объективным проектам или разделяя характерные для различных субъек­тов смыслы, принимают Друг друга в расчет. Феминистская социологическая те­ория утверждает, что общепринятые модели взаимодействия (например, в рамках социального бихевиоризма и социального дефиниционизма — см. приложение) описывают, как люди, занимающие равное положение в макроструктурных, наде­ленных властью уровнях, создают общие смыслы и взаимоотношения для реали­зации совместных проектов. Эти модели показывают, исходя из приоритетной позиции господствующих в социальной структуре слоев, как происходит взаимо­действие субъекта с равными и подчиненными ему людьми. Тем не менее феми­нистская теория полагает, что при взаимодействии субъектов, чье положение в со­циальной структуре различно, возникает множество других особенностей, помимо тех, что традиционно указываются. Так, утверждается, что действие носит скорее ответный, нежели целенаправленный характер, что непрерывно устанавливают­ся властные различения, что смысл многих действий не выражен явно или неза­метен, что не всегда даны условия, когда возможным становится создание коллек­тивных смыслов.

Традиционная микросоциология выдвигает модель целенаправленно действу­ющих субъектов, определяющих собственные цели и преследующих их с помощью прямолинейного действия, при осуществлении которого они (индивидуально или коллективно) пытаются соотнести имеющиеся средства и предполагаемые цели.

[406]

По сравнению с этим феминистские исследования показывают, во-первых, что жизнь женщин зависит от случая, поскольку они действуют в рамках меняющих­ся обстоятельств, которые связаны с колебаниями в сфере брака, поступками му­жей, непредсказуемым влиянием детей на жизненные планы женщин, разводом, вдовством и шаткостью положения женщин на работе. Во-вторых, в своей повсе­дневной жизни женщины не столь прямо идут к своим целям, они все время удов­летворяют потребности и требования других. Эта тема поднимается при описании множества различных ситуаций: от анализа эмоционального и родственного сим­биоза, складывающегося в отношениях матери и дочери, описания женских групп, объединенных родственными связями, до анализа ролевых функций женщин как учителей, сиделок, секретарей, администраторов и помощников по офису, а так­же описания выполняемых женщинами ролей жен, матерей, координаторов общи­ны и рода. Называя действия женщин «ответными», мы не воспринимаем их как пассивные реакции; мы создаем портрет людей, которые ориентированы не столько на свои собственные цели, сколько на наблюдение, координацию, оказание помо­щи и регулирование желаний, действий и требований других. Таким образом, вза­мен традиционной микросоциологической модели целенаправленно действую­щих субъектов феминистские исследования выдвигают модель акторов, которые в своей повседневной жизни оказываются в том центре, где переплетаются дей­ствия других людей, и выполняют «ответные» функции, а в перспективе сами попадают под влияние сил, которые они не в состоянии ни предусмотреть, ни про­контролировать.

Традиционная микросоциальная теория полагает, что давление взаимодей­ствия, принуждение к сотрудничеству и созданию смыслов столь велико, что субъекты действуют (при этом макроструктурные соображения выносятся за скобки) по отношению друг к другу на основе равенства. Феминистские иссле­дования, посвященные взаимодействиям женщин и мужчин, опровергают такой вывод, показывая, что они формируются под влиянием макроструктурного кон­текста. На повседневные действия женщин оказывает влияние их подчинение мужчинам, с которыми они взаимодействуют в процессе общения, ухаживания, в браке, семье и на работе. Равенству или даже господству, которого способны до­стичь женщины, оказывается упорное сопротивление в самом процессе взаимодей­ствия. Происходит это под влиянием структурных моделей, наиболее распростра­ненная из них — ся институт гендера. Макроструктурное формирование гендерного неравенства сложным образом структурируется благодаря взаимодействию жен­щин и мужчин. Оно влияет не только на общее разделение труда в плане фор­мулирования и исполнения задач, но даже на детали процесса взаимодействия, отражающие признание авторитета, почтительность в поведении, формах об­ращения и разговоре, взглядах и контроле над пространством и временем. При­знание неравенства как свойства, проявляющегося в ситуациях взаимодействия, становится обостреннее и сильнее, если в аналитический план вовлекаются расо­вые и классовые факторы.

Сторонники социального дефиниционизма полагают, что одним из главных процессов, который протекает во время социального взаимодействия, является конструирование коллективных значений. Субъекты, наблюдая друг за другом, приходят в результате коммуникации к общему пониманию. Феминисты утверж-

[407]

дают, что это представление следует скорректировать, учитывая тот факт, что взаи­модействия на микроуровне — часть макроструктуры, ею обусловлены. Повседнев­ные действия и взаимоотношения женщин с другими людьми осуществляются па идеологическом фоне, связанном с общественным пониманием сути повседневной жизни или ее осознанием в рамках социальных институтов, что вносит свои дефор­мирующие коррективы в деятельность и опыт женщин. Эта идеология формирует значения, которые приписываются тем или иным действиям. Мужчины (господ­ствующие субъекты), взаимодействуя с женщинами, припишут их поступкам те смыслы, что определены макроструктурой гендерной идеологии; у них нет той установки, что следует интерпретировать действия женщин непредвзято или на основе иных моделей макроуровня. Женщины, погруженные в пространство той же самой идеологической интерпретации, оказываются в ситуации диалектиче­ского напряжения, сравнивая эту идеологию со своей реальной жизнью. Это по­рождает огромное число значений. Приверженцы теории социального дефиницио-низма утверждают, что субъекты, имеющие близкие отношения и общающиеся в течение длительного времени, начинают выражать общую точку зрения или созда­ют систему общего понимания. Феминистские исследования, посвященные, веро­ятно, наиболее интимной и наиболее продолжительной по времени связи между мужчиной и женщиной — браку, показывают, что по всем перечисленным выше причинам партнеры остаются чужими друг другу и пребывают в совершенно раз­ных смысловых мирах. Такая «от-чуж-денность» в большей степени характерна для мужчины, охраняющего свои интересы контроля и доминирования, чем для женщины, которая вынуждена лишь приноравливаться к значениям, которые вы­двигает ее господин-супруг.

Этос демократии формирует как социально-дефиниционистское, так и соци­ально-бихевиористское описание взаимодействий. Традиционные модели пред­полагают, что люди обладают равными возможностями и свободой выбора, каса­ющейся вступления в процесс взаимодействия и его прерывания и прекращения. Феминистские же работы демонстрируют, что те взаимодействия, когда жен­щины обладают свободой воссоздавать вместе с другими людьми смыслы, от­ражающие их житейский опыт, случаются, если они общаются с женщинами, имеющими аналогичное положение. Кроме того, такая дружба чрезвычайно привлекательна для женщины по причине практической, эмоциональной и ми­ровоззренческой поддержки, которую она обеспечивает. Однако женщины не об­ладают правом свободно войти в такую среду. Закон, идеология, подавление в сфе­ре взаимодействия ограничивают это общение и принижают его значимость, так что даже сами женщины начинают сомневаться в привлекательности подобных связей. Соответственно, такого рода связь оказывается не свободным и открытым выбором, а подпольной, замкнутой и скрытой от глаз постороннего областью от­ношений и установления смыслов.

Наконец, в феминистском анализе взаимодействия подчеркиваются те разли­чия между мужчинами и женщинами, которые объяснимы с точки зрения глубин­ных психических структур. Воспитание мужчин поощряет индивидуализацию и ведет к отрицанию женского начала; с детства мужчина понимает, что его притя­зания на свое преимущество означают, что надобно отстраниться от женских эта­лонов поведения. Подобным же образом, женщина рано узнает, что одна из обязан-

[408]

ностей женщин — по отношению к мужчинам и друг к другу — признать личность другого человека благодаря жестам, которые проявляются при взаимодействии: оказание знаков внимания, комментарий к сделанному, одобрение и демонстра­ция осведомленности. Такого рода поведение распространено, оно объясняет не только гендерные интеракции, но и взаимодействия, проходящие в рамках групп одного пола. Женщин часто изображают проявляющими больше отзывчивости по отношению к другим и в большей степени следящими за нуждами и желаниями других. Мужчины же склонны ощущать право и обязанность разграничивать свое поведение, реализовывая собственные планы, и чувствовать, что их отзывчивость по отношению к другому человеку — акт великодушия, а не часть ожидаемого от них в процессе взаимодействия поведения.

Субъективность

В большинстве социологических теорий связываются субъективный уровень со­циального опыта с микросоциальным действием (микросубъективностью) или же (как «культуру» или «идеологию») с макроуровнем (макросубъективностыо) (см. главу 10; приложение). Социологи же феминистского толка настаивают, что ин­дивидуальная интерпретация субъектом целей и отношений должна рассматри­ваться как отдельный уровень. Это требование вытекает из рассмотрения жизни женщин и представляется вполне приложимым к анализу жизни подчиненных групп в целом. Будучи подчиненными, женщины особенно осознают субъектив­ность своего опыта, поскольку их собственные переживания столь часто вступа­ют в противоречие с преобладающими культурными и утверждающимися в процес­се микровзаимодействий определениями. Когда социологи рассматривают уровень субъективности, обычно понимаемый ими как часть микросоциального, они обра­щают внимание на четыре главных вопроса: 1) принятие ролей и знание другого; 2) процесс усвоения норм сообщества; 3) природа «Я» как социального актора; 4) природа сознания в повседневной жизни. В настоящем разделе дается анализ феминистского пояснения этих аспектов.

Согласно традиционной социологической модели личности (в том варианте, что выдвинут теорией Мида [см. главу 6] иШюца), принимая на себя ту или иную роль, субъект учится видеть себя глазами других людей, которые считаются бо­лее или менее на него похожими. Но феминистская социология доказывает, что в процессе социализации женщины учатся видеть себя глазами мужчин. Даже если «значимыми другими» являются женщины, все равно перенимается мужское представление о себе и женщине вообще. На усвоение женщинами свое роли вли­яет тот факт, что они, в отличие от мужчин, должны научиться роли настоящего другого, а не просто какого-либо иного социального субъекта, который во многом схож с ней. Другим для женщины выступает мужчина, и он чужд ей. Для мужчин другие — в первую очередь мужчины, равные ему по гендерному признаку, чему в культуре придается необыкновенное значение. Феминисты считают, что данную формулу усложняет еще пересечение в индивидуальной жизни векторов угнете­ния и привилегий.

Принятие роли обычно рассматривают как наивысшую точку в усвоении норм сообщества, когда социальный актор учится принимать роль «обобщенного дру-

[409]

гого», представляющего собой конструкт, мысленно созданный субъектом из со­вокупности событий макро- и микроуровня, какие образуют его социальную жизнь. Привлечение слова в единственном числе — «другой» — означает, что последовате­ли микросоциологии рассматривают обобщенного другого как цельное, когерент­ное, единственное выражение ожиданий. Однако, по мнению феминистов, в пат­риархальной культуре, где господствуют мужчины, «обобщенный другой» — это набор норм, принятых в сообществе, где господствуют мужчины, и вынуждающие женщину считать, что она «нечто более низкое» или «неравное» по отношению к мужчинам. В той степени, в какой женщине удается сформулировать понимание «обобщенного другого», точно отражающее воззрения, которые господствуют в об­ществе, она нанесет ущерб проявлению чувства собственного достоинства и само­познанию. Феминистская теория опровергает тезис, согласно которому для боль­шинства людей существует единый образ обобщенного другого. Подчиненный субъект пребывает между миром, который управляется свойствами доминирующе­го образа «другого» и соответствующей системой значений, и своим местом в «ис­конных группах», выдвигающих альтернативные воззрения и стандарты такого обобщения. Осознание множества моделей обобщенного другого существенно в плане понимания сложности быть личностью и самореализовываться.

Согласно предлагаемому приверженцами микросоциологией описанию, соци­альный актор видит повседневный мир как нечто, подчиненное частным интересам. Социологи-феминисты подчеркивают: женщины могут оказаться настолько огра­ничены своим статусом, что идея строить собственные планы в мире оказывается бессмысленной и чисто умозрительной. Кроме того, женщины могут не считать жизненный мир чем-то, что осваивается в соответствии с собственными частными интересами. В результате социализации они, вероятно, станут осознавать мир как место, где субъект уравновешивает разнообразные интересы других акторов. Жен­щины не обладают опытом самостоятельного контроля над определенными сфера­ми пространства. Аналогично и их понимание времени редко следует элементарной модели «первое — значит, первое», поскольку их жизненная реализация состоит в уравновешивании интересов и проектов других. Таким образом, женщины способ­ны строить планы и действовать, заботясь о различных интересах — своих собствен­ных и чужих, способны действовать в интересах сотрудничества, а не руководства; способны воспринимать имеющийся баланс ролей не как конфликт, не как ролевое раздробление, а как реакцию на социальную жизнь.

Феминистские социологи критически отнеслись к тезису о цельном характере сознания в повседневной жизни, который принят сторонниками традиционной микросоциологии. Феминистские социологи подчеркивают, что женщинам свой­ственно «раздвоенное сознание», обусловливающее «линию разлома», проходя­щую между их личным, пережитым и обдуманным опытом и общепринятыми со­циальными описаниями этого опыта (D. Smith, 1979, 1987). Таким образом, повседневная жизнь разламывается для подчиненных субъектов на два рода дей­ствительности: с одной стороны — реально пережитых, обдуманных событий, с дру­гой — существование социальных моделей. Женщины, понимающие, насколько их собственный опыт отличается от имеющегося у мужчин, с которыми они взаимодей­ствуют, не допустят разделение личности. Как биологические и социальные суще-

[410]

ства, чьи действия не в полной мере регулируются патриархатом, женщины раз­личают время как пережитый опыт и время как социальную обязанность. Фе­министская социология личности, вероятно, сначала бы задала вопрос: как люди выживают, если их собственный опыт не соответствует установленным соци­альным образцам опыта? Одни выходят из положения, не размышляя над этим, другие — осознавая индивидуальные типы, чтобы осмыслить свой опыт; третьи — стремясь найти общность с другими, принимающими такую раздвоенную дей­ствительность; четвертые — отрицая обоснованность собственного опыта.

Представленные в обобщенном виде положения, касающиеся личности женщин, верны и в отношении личности всех других подчиненных субъектов. 1. Принятие ими роли осложняется пониманием, что необходимо принять ожидания дру­гого, являющегося в силу обладания властью чужим. 2. Они связаны не с одним, а многими образами «обобщенного другого», свойственного как культуре мо­гущественных групп, так и различным субкультурам, которые либо наделены меньшей властью, либо не наделены ею вовсе. 3. Они не ощущают себя целе­направленно действующими субъектами, способными выстраивать собственную жизнь — хотя им ( прежде всего, в границах американского этоса) постоянно го­ворят, что они могут это делать. 4. Они живут с раздвоенными сознанием, ощу­щением раскола между своим собственным опытом и тем, чтоутверждается гос­подствующей культурой.

Наше рассмотрение подразумевало цельного субъекта, т. е. индивида (женщи­ну или мужчину), обладающего беспрерывным, поступательным сознанием и осознанием себя. Представление о цельном субъекте имеет существенное значе­ние для феминистской теории, поскольку именно такой субъект способен испы­тать боль и угнетение, именно он выносит ценностные суждения и именно он либо оказывает сопротивление, либо примиряется с положением вещей. Цельный субъект — важнейший агент социальных изменений. Но нас интересует, насколь­ко целостен такой субъект; выдвигается проблема субъекта, чей обобщенный дру­гой — поистине «другой» или «чужой», субъекта, сталкивающегося не с одним каким-либо обобщенным другим, но со множеством таких образов, субъекта, чье сознание раздвоено, а личность, способная развиваться и изменяться, должна рас­сматриваться скорее как процесс, а не как продукт. Такое понимание «Я» как в качестве состоящего из отдельных частей, а не становящегося цельным, свой­ственно феминистским теориям личности, более того — это самая суть фемини­стских идей о сопротивлении и переменах. Восприятие «Я» как раздробленного наиболее сильно в критическом постмодернистском феминизме (рассмотренном выше), сторонники которого сомневаются в самой возможности «единого субъек­та или сознания». Но если личность, любое «Я», постоянно пребывает в измене­нии, если можно сказать в любой момент, что «это не я», то как вообще можно найти основания для утверждения личности? Феминисты, критикующие пост­модернизм, обращаются к исследованию повседневной жизни женщин. Те, гово­ря: «Я тогда не была собой» или «До сих пор я не была собой», допускают нали­чие некоего устойчивого «Я», от которого они отклонились, и, более того, самими этими утверждениями предполагается наличие такого «Я», которое знает об этом отклонении.

[411]

К обобщающей теории

Картина социальной организации, возникающая в рамках феминистской социо­логической теории, носит обобщенный характер. Она соединяет экономическую деятельность с другими видами социального производства (воспитание детей, эмоциональная поддержка, содержание домашнего хозяйства, половая жизнь и т. д.); считает материальное производство взаимосвязанным с производством идеологическим; описывает переплетение представляющихся автономными со­циальных институтов с произвольными индивидуальными действиями и отно­шениями; связывает структуру с взаимодействием и сознанием. Представляя мир таким образом, феминистская социологическая теория обращается к двум дихотоми­ям в социологической мысли: вопросам соотношения структуры и воли и разделе­ния «макроуровня» и «микроуровня».

Первый вопрос — спор о том, каким образом должны строиться социологиче­ские объяснения, о том значении, которое имеет для этого объяснения произволь­ное действие (люди, которые действуют относительно независимо, оказывают воздействие на социальную жизнь) или структура (влияние коллективных соци­альных установлений, определяющих ограничения индивидуального действия) (см. главу 11). Феминистская социологическая теория подключилась к рассмот­рению этих проблем, исследуя взаимосвязи между структурой и волей с точки зре­ния феминизма на социальную жизнь как ту, что определяется конфликтом меж­ду борьбой за свободу и угнетением. С одной стороны, феминистская теория говорит о крупных, устойчивых, вводящих ограничения социальных структурах патриархата, капитализма и расизма. С другой стороны, она сосредоточена на оп­позиционной политике, а в методологии — на персонифицированном субъекте, таким образом утверждая значимость человеческих действий в истории и их роль для социального анализа. Индивиды осмысливаются как живущие и действующие в рамках пространства власти, которым они детерминируются и которое они сво­ими действиями одновременно воспроизводят и с которым борются. Социальная жизнь воспринимается как цепь актов угнетения, что осуществленных агентами, причем их обязанность воспроизводить систему господства оценивается как не­пременное условие, даже если эти акты можно объяснить социальными структу­рами. Социальную жизнь можно понимать и как ряд индивидуальных и группо­вых реакций на притеснение: преодоление, отрицание, вызов, свержение, протест, сопротивление — как политику сопротивления, при которой индивидуальные и коллективные действия противостоят структурам и агентам господства. Суще­ственное значение для этой оппозиционной политики имеет наличие и устойчи­вость точек зрения разных групп. Эти точки зрения представляют собой способы понимания общества, возникающие из социально-структурных установлений и мотивирующие индивидуальное и групповое воспроизведение системы господ­ства или сопротивления ей (P. Collins, 1998). Если приверженец структурного де­терминизма утверждает, что точка зрения является продуктом социальных струк­тур, то феминистский анализ указывает на неизменное чудо и тайну человеческой способности надеяться и действовать для достижения лучшего даже в обстоятель­ствах самого жестокого угнетения. Последний подход подчеркивает эмоциональ-

[412]

ную восприимчивость персонифицированных индивидуальных субъектов по от­ношению к структурам, их способность реагировать гневно или обращать гнев на созидательные цели. Эмоциональную реакцию в виде гнева — и желание обратить его в сопротивление несправедливости — или требование справедливости нельзя объяснить порождающими их структурами угнетения (Lorde, 1984). В этом утверж­дении феминизм выражает надежду на освободительную политическую деятель­ность и предлагает разрешение теоретической проблематики, отраженной в деба­тах о структуре/деятельности.

Теоретики феминизма разрабатывают словарь, чтобы описать различные со­существующие реалии микро- и макроотношений. Дороти Смит ввела понятия «отношений господства», «обобщенных, анонимных, безличных текстов» и «ло­кальных условий переживаемого опыта» (Smith, 1987, 1990а, 1990b). Термин отно­шения господства подразумевает сложные, отдельные, хотя и сложно взаимосвязан­ные социальные действия, направленные на контроль за социальным производством. Это социальное продуцирование, по своей материальной природе, осуществляется в определенное время в локальных условиях переживаемого опыта — т. е. там, где не­кий реальный человек, например, пишет или читает книгу (или высаживает огород­ные растения, или шьет). Отношения господства в период позднего капиталистичес­кого патриархата проявляются в текстах, которые характеризуются присущими им свойствами анонимности, обобщенности и власти. Эти тексты предназначены для того, чтобы моделировать и переводить специфический, индивидуализированный опыт реальной жизни в языковую форму, приемлемую для отношений господства. Критерий «приемлемости» удовлетворяется, если текст отражает свойственное гос­подствующим субъектам определение ситуации. Тексты могут варьироваться от договоров и полицейских отчетов до официальных бюллетеней, школьных аттес­татов и медицинских записей. Повсюду они изменяют материальную действитель­ность, по-новому интерпретируя то, что произошло, определяя то, что возможно. Таким образом, вступая во взаимоотношения с системой господства, пусть даже на локальном уровне, индивид (например, студент, нанимающийся на летнюю ра­боту в ресторане, принадлежащем другу его семьи) обнаруживает, что должен за­полнить определенные текстовые образцы (например, налоговые бланки), которые были установлены не его непосредственным работодателем, а господствующим ап­паратом. Эти тексты приводят к тому, что постоянно пересекаются отношения гос­подства и локальные условия переживаемого опыта. Важно отметить, что это пе­ресечение двояко: в определенные моменты действующие субъекты, будучи каж­дый на своем индивидуальном месте, сидя за партами, компьютером или столом переговоров, создают формы, которые станут элементом господства.

Все эти три аспекта социальной жизни — отношения господства, локальные условия переживаемого опыта и тексты — являются распространенными, неиз­менными, устойчивыми чертами организации социальной жизни и системы доми­нирования. Все они могут и должны изучаться как одновременно действия и про­дукты конкретных субъектов. Каждое измерение обладает своей особой внутренней динамикой — побуждение к контролю в отношениях господства, побуждение к про­изводству и коммуникации в локальных условиях, побуждение к объективизации и отражению действительности в обобщенных текстах. Этому миру присущи ген-

[413]

дерные характеристики и одновременно расовые. Хотя никто не может избежать жизни в локальных условиях, поскольку каждому человеку приходится находить­ся где-то во времени и в пространстве, женщины гораздо более глубоко вовлече­ны в непрерывный процесс сохранения локальных условий, тогда как мужчины намного свободнее, будучи господствующими субъектами. Такое же разделение повторяется в случае представителей подчиненной и господствующей расы. Тек­сты, стремящиеся к объективации и отражению действительности, составлены так, что становится невозможным равное участие всех субъектов в деятельности, которая организована текстом, и это неравенство создается по линиям расы, ген-дера, класса, возраста, местожительства — т. е. различие выступает организацион­ным принципом текстов в рамках отношений господства. Здесь перекрещиваются детали структуры и взаимодействий. Существование господства и производства становится проблематичным, и их проявления включают и, таким образом, погло­щают давнее социологическое разграничение макросоциальных, микросоциальных и субъективных аспектов социальной реальности. В этом теория феминизма впол­не сближается со многими работами, которые рассматриваются в третьей части дан­ной книги, посвященными проблемам интеграции микро- и макроуровней и соот­ношения индивидуального действия и социальной структуры.

Резюме

Феминистская социологическая теория вырастает из теории феминизма в це­лом — нового учения о женщинах, стремящегося создать систему воззрений, ко­торые бы характеризовались тем, что женщина выступает как объект и субъект, способный действовать и обладающий знанием.

Современный феминизм стремится привлечь внимание социологов к гендерным отношениям и жизни женщин. Сейчас в рамках многих социологических направ­лений исследуются эти вопросыШакросоциальные теории — функционализм, ана­литическая теория конфликта и неомарксистская теория мировых систем — рас­сматривают, какое место занимает домашнее хозяйство в рамках социальных систем, разъясняя, почему положение женщин в обществе является подчинен­ным. Символический интеракционизм и этнометодология — микросоциальные те­ории — исследуют способы продуцирования и воспроизводства гендера в межлич­ностных отношениях.

Феминизм вырастает из четырех главных вопросов: «А как насчет женщин?», «Почему же тогда все именно так, как есть?», «Каким образом мы можем изме­нить и улучшить социальный мир, чтобы сделать его более справедливым для жен­щин и для всех людей?», «Каковы различия между женщинами?». Ответы на эти вопросы порождают различные варианты теории феминизма. В данной главе от­мечены четыре основных ее направления. Согласно теориям гендерного различия, положение женщин отличается от того, которое занимают мужчины. Эти направ­ления феминистской мысли объясняют такое различие, исходя из обусловленно­сти биосоциальными факторами, социализации, социального взаимодействия и онтологической трактовки женщины как «Другого». Теории гендерного неравен­ства, представленные, главным образом, либеральным феминизмом, подчеркива-

[414]

ют требование фундаментального права женщин на равенство и описывают струк­туры неодинаковых возможностей, которые оказываются следствием дискрими­нации по половому признаку. Теории гендерного угнетения — это феминистская психоаналитическая теория и радикальный феминизм. Первая разновидность объясняет притеснение женщин, основываясь на психоаналитическом описании психического стимула мужчин к господству; вторая — с точки зрения способно­сти и желания мужчин использовать насилие для подчинения женщин. Теории структурного угнетения — это феминизм социалистического толка и теория пе­ресечений. Первая из двух вариаций связывает угнетение с патриархальной и ка­питалистической попыткой контролировать социальное производство и воспро­изводство. Теория пересечений указывает то влияние, какое оказывают факторы классовой и расовой принадлежности, гендера, предпочтений в любви, местожительства на переживание событий, формирование точек зрения, свойственных определенным группам, и отношения, складывающиеся между женщинами.

Феминистская теория выделяет шесть основных причин для пересмотра обще­принятых социологических теорий. Во-первых, построение социологической тео­рии должно опираться на социологию знания, признающую пристрастность любого знания и утверждающую, что его носитель персонифицирован и имеет определенное социальное положение, а функция власти состоит в воздействии на то определение, что обретает форму знания. Во-вторых, макросоциальные структуры укоренены в процессах, которые контролируются господствующими слоями, действующими в своих интересах, и осуществляются подчиненными, чей труд благодаря господству­ющей идеологии оказывается незамеченным и недооцениваемым даже самими ис­полнителями. Таким образом, доминирующие субъекты контролируют и при­сваивают производительный труд общества, в том числе не только экономическое производство, но и женскую работу в плане социального воспроизводства. В-треть­их, социальные процессы микровзаимодействий являются актами властных уста­новлений господства/подчинения, которые по-разному трактуются влиятельными

. и подчиненными субъектами. В-четвертых, эти условия порождают у женщин «раз­двоенное сознание» по линии разлома, вызываемого сопоставлением патриархаль­ных идеологий с пережитыми женщинами жизненными реалиями. В-пятых, ска­занное по поводу женщин относится ко всем подчиненным субъектам, — здесь обнаруживается очевидное сходство, хотя и не тождественность. В-шестых, над­лежит подвергнуть сомнению категории, выработанные в рамках дисциплины, где традиционно доминировали мужчины, особенно разделение ее на микро- и макро­социологию.

[415]