2.12. Праздник певцов

Как-то раз днем, когда отсутствие света и сильный мороз приостановили всякую работу с киносъемками, примчался в стойбище молодой человек с легкими санками, запряженными тройкой собак; по местному обычаю такая поездка была не поездкой, а безостановочным бегом впереди собак почти в течение двух суток. Он приехал из большого стойбища у залива Батерст и сообщил, что люди уже выступили в путь, готовясь бить тюленей в отдушинах на морском льду. Оленья охота внутри страны, около озера Бичи, у верховья Большой Рыбной реки дала богатейшую добычу; удалось навялить столько мяса, что двигаться теперь на север можно было не спеша, делая совсем короткие дневные переходы.

"Люди из глубины глубокого фьорда" давно меня интересовали. У них-то как раз и побывал инспектор Фрэнч, охотясь за убийцами в 1916-1917 годах. Но Лео Хансену предстояло сделать еще несколько киносъемок. Гаге надо было запасти корма для собак, и я решил отправиться в гости в сопровождении лишь одного местного эскимоса, лучшего моего рассказчика Тюленя.

Дело было в начале декабря, необыкновенно холодного, - термометр часто показывал -50°С. Света было мало и выступать приходилось ранним утром при луне, чтобы наши дневные переходы были хоть на что-нибудь похожи. Дул свежий норд-ост со снегом, и холод как будто еще усилился, когда ночной мрак сменился дневным рассветом. Само солнце уже не показывалось, только заря пробивалась сквозь облака, расцвечивая их всем богатством своих красок. Но ветер дул навстречу, и нам не до зари было - только бы не обморозить лица! Мы словно огонь в себя вдыхали, и мороз как будто высекал искры у нас из носа.

Залив Батерст - большой фьорд, окаймленный скалами, он тешит взор человека, явившегося с однообразной низменности, с востока. Пейзаж был совсем гренландский, родной мне с виду, но настроение создавал все-таки другое: все здесь, даже непосредственное впечатление от самой природы страны, было холоднее, суровее.

Мы с Тюленем мало разговаривали между собой, ничто не располагало к общительности. И первый день нашего путешествия уже подошел к концу, а мы все еще не освоились друг с другом по-настоящему. Но вот мы нашли удобный сугроб и поставили себе хижину для ночлега.

У меня сохранилось несколько папирос - для особых случаев, и вечером, после ужина из вареной оленины и чашки горячего кофе, я решил, что пришел момент для лукулловской роскоши: закурил папиросу и предложил вторую Тюленю. К большому моему удивлению, он не закурил, а завернул папиросу в лоскуток. Не знаю, кому, кроме нас двоих, боровшихся часов десять подряд с холодным ветром, наша снежная хижина показалась бы теплой. Но нам в самом деле было преуютно. Желтовато-золотистый свет жировой лампы разливал такое тепло вокруг, что мы прямо разнежились и поддались соблазну извлечь из этого вечера как можно больше - сварили себе по лишней чашке кофе, и я предложил Тюленю рассказать мне что-нибудь. Чтобы довести наш уют до блаженства, мы заползли в спальные мешки, плотно завалив сначала вход в свое жилье и засыпав снежные плиты хижины толстым слоем рыхлого снега.

Вот несколько рассказов Тюленя:

Не пренебрегай малыми

Жил-был маленький комарик, который полетел по свету. Он был такой маленький, что думал - люди его не заметят. Но когда он, проголодавшись, сел на руку мальчику, то услышал чей-то голос: "У-у, скверный комар! Скорей раздави его!"

Но тут вдруг у комара явился дар речи, и он ответил так, что мальчик его услыхал: "О, пощади мою жизнь, пощади мою жизнь! У меня есть маленький внучек, он будет плакать, если я не вернусь домой!"

Подумать, такой маленький и уже дедушка!

О двух людях, которые хотели счесть волосы на шкурах волка и оленя

Жили-были двое мужчин и встретились она на охоте. Один поймал в капкан волка, другой застрелил из лука оленя, и, когда встретились, у каждого была перекинута через плечо шкура его добычи.

Один сказал: "Чудесная у тебя оленья шкура".

Другой ответил: "Чудесная у тебя волчья шкура".

И они завели разговор об этих двух шкурах, о их шерсти, подшерстке, и один говорит:

- У оленя волос гуще!

- Нет, - ответил другой, - у волка гуще!

И они так разгорячились, что уселись тут же на землю, и человек с оленьей шкурой принялся считать на ней волосы, выщипывая волосок за волоском, а сидевший рядом человек с волчьей шкурой считал таким же образом волосы на ней.

Но мы все знаем, что и у оленя и у волка шерсть густая-прегустая, волос в ней и не счесть, если считать их вот так, как они - один по одному; зато дни и проходили один за другим, а эти двое все сидели, считали да считали.

- По-моему, у оленя волос гуще! - продолжал твердить один.

- У волка гуще! - стоял на своем второй.

Они были одинаково упрямы оба, и так как ни один не хотел сдаться, то в конце концов оба померли с голоду.

Вот что бывает, если возьмешься за пустое, бесполезное дело, которое ни к чему не может привести.

Лиса, которая хотела научить волка ловить лососей

Жили-были лиса и волк, и встретились они раз на пресном озере.

- Как ты ловишь лососей? - спросил волк лису.

- А вот я тебя научу, - сказала лиса и подвела водка к трещине на льду и сказала: - Опусти теперь хвост в воду и жди, пока не почувствуешь, что лосось клюнул, тогда разом дерни хвост кверху.

Волк сунул хвост в трещину, а лиса перебежала по льду и спряталась в ивняке на пригорке, откуда было видно волка. Но волк сидел, опустив хвост в воду, пока хвост не примерз крепко, и он слишком поздно догадался, что его одурачили. Под конец пришлось ему вцепиться в свой собственный хвост, но хвост не поддавался, пока не перервался пополам. В ярости волк разнюхал след лисы и погнался за ней, чтобы отомстить, а лиса, увидев, что волк бежит, сорвала листок и приложила его ко лбу козырьком, чтобы тень на глаза падала, и прищурилась. Волк поравнялся с нею и говорит:

- Не видала ли ты лисы, из-за которой я хвост потерял?

Лиса отвечает:

- Нет, я так много бегала последнее время, что у меня снежная слепота сделалась, не вижу почти ничего.

А сама листок ко лбу прижимает и все щурится.

Волк ей поверил и побежал дальше в горы по другому лисьему следу.

- А какой же смысл этого рассказа? - спросил я Тюленя. - По-моему, конец странный.

И Тюлень ответил:

- Мы не всегда требуем смысла, лишь бы забавно было слушать. Это только белые люди во всем до причины доискиваются, смысла ищут. Поэтому наши старики и говорят, что мы должны обходиться с белыми людьми, как с детьми, которые непременно своего добиваются, а не то начнут сердиться и браниться. Я тебе перед сном расскажу еще одну сказку, в которой смысла еще меньше, но которая нам все-таки очень нравится. Называется она:

Вошь, которую раздавили между ногтями

Маленькая вошь крикнула в окошко своей жене:

- Подай мне мои рукавицы и мой топор, я отправляюсь на макушку скалы!

Но жена ответила:

- Оставайся лучше дома, не то люди съедят тебя!

- Пусть съедят, а я вылезу из задницы. Вот если скалы в ущелье сдвинутся и раздавят меня, тогда ты уж больше меня не увидишь!

Маленькая вошь называла ногти человека скалами, и когда хрустнула между ногтями, то, значит, скалы сдвинулись и раздавили ее.

Маленькая вошь никогда больше не вернулась домой к жене.

Эту самую сказку я двадцать лет тому назад слышал около Туле в Гренландии от жены Соркака Арнарулук. Сотни миль разделяли эти два племени, и по крайней мере тысячу лет не было между ними никакого общения, и все же сохранилась далеко к востоку и почти столь же далеко к западу от древней колыбели эскимосов эта сказка о вошке, которая никогда не вернулась домой [50].

Еще два-три дня на морозе и столько же ночей в сладком отдыхе в новых снежных хижинах, и мы добрались до того места залива, где жили многочисленные "шайки разбойников". В середине последнего дня пути мы встретили трое саней, нагруженных прутьями; сопровождали их мальчики и девушки, которые приветливо с нами поздоровались и сообщили, где именно находится их стойбище. - "Инуит амигайтут!" - "Целый мир людей!", - сказали они, и мы в первый раз за долгое время поехали дальше по проложенному следу. Это была весть жизни, знак проезжей дороги! И в нетерпении скорее добраться до цели мы подбодряли собак веселыми возгласами.

Под вечер мы обогнули мысок и сразу очутились среди новых людей, попав в очень большое по здешним понятиям стойбище. Великое переживание! Снежные хижины числом свыше 30 лепятся одна к другой, расположившись амфитеатром на скате. И в центре этого комплекса мраморнобелых снежных хижин выделяется своим праздничным видом большая хижина с белым куполом, служащая для больших сборищ и танцев. Храм праздничной радости среди сугробов снежной пустыни! Мы находимся среди людей обесславленных [51].

Все стойбище дымит. Очаги снежных хижин пылают, и дым горящих сухих прутьев бьет в нос. Из всех снежных крыш грубо выпирают дымовые трубы, не гармонирующие с общим стилем, с самой идеей этих жилищ, но живописные и греющие тех, кто озяб.

Лов тюленей еще не начинался, поэтому в ходу железные очаги, в которых горят сухие прутья и стебли. Здешнее население заимствовало это от индейцев, обитающих неподалеку на материке. Я не подготовлен к такой сцене, привыкнув видеть в хижинах эскимосов лишь скромные жировые лампы, и такое зрелище озадачивает меня, но в то же время создает ощущение уюта.

Дым, тонкий белый дым и запах леса из каждой снежной хижины! И как бодрит такой признак жилья, такое свидетельство жилого тепла!

За долгое время мы привыкли встречать стойбища всего в две-три хижины, считавшиеся многолюдными, если они вмещали с десяток жителей каждая. Здесь мы словно в столицу попали: радостный гул вокруг, все снежные сугробы выплевывают из своего нутра людей, и скоро я в центре каскадов смеха, восклицаний и расспросов.

Люди бойкие, самоуверенно смелые, но, по существу, добродушные; с дикими повадками, но восприимчивые к быстрым и острым репликам. Пробующие понемногу зайти подальше, но добродушно ретирующиеся, если их осадить. Здешние эскимосы не те мирные, несколько застенчивые люди, что эскимосы гренландские. Это народ, желающий стоять на равной ноге со всеми, даже с белыми людьми. И когда белый очутится в их кругу один, они не прочь поддразнить его, как часто поступаем мы с опасным хищником в клетке.

Один пробует выхватить у меня изо рта трубку. Ай! Больше он никогда уже не попробует! Другой дергает меня за короткий хвост моей меховой верхней одежды, сшитой по моде, принятой на мысе Йорк. О-о! Право, он ошибся! А когда я разгружаю сани и начинаю кормить собак, все хотят полакомиться салом. Женщины подходят и просят кусочек. Как упомянуто, лов тюленей еще не начинался, а они все такие лакомки, им так хочется этого чудесного, свежего, мороженого, бело-розового сала! Но я отвечаю:

- По-вашему, я приехал сюда из дальних краев кормить вас салом? Оно для моих собак, а у вас здесь мужчин достаточно. Ступайте на лед, на лов в тюленьих отдушинах, если вам так нужно сало!

Смех со всех сторон.

Я совсем одинок в этой толпе. Проводник мой Тюлень сам здешний, и его только потешают общая веселость и дерзкие шутки.

- Ты кто? Купец? Приехал за песцами?

- Я приехал посмотреть на вас и узнать, что вы за люди!

Взрыв хохота.

Один пожилой человек отвечает несколько неуверенно, сбитый с толку, не зная, шучу я или говорю серьезно.

- Хе, здесь ты увидишь много разных людей. Есть и красивые, но больше безобразных, и лица их тебя не обрадуют.

Меня вся эта простодушная бесцеремонность забавляет, но все же мне кажется, навязчивых следует осадить. Нужно как-нибудь подчеркнуть мое полное бесстрашие перед этой человеческой толпой, и я бросаю ей:

- Я приехал к вам с доверием, хотя слава о вас не из хороших. Не так много лет тому назад двое белых людей были убиты вон там, и полиция отзывается о вас не очень лестно. Но вы видите, я не побоялся встретиться с вами один.

Я показал рукой на приветливую маленькую ложбину между двух больших скал, совсем неподалеку от стойбища; там именно убиты были оба члена американской научной экспедиции несколько лет тому назад.

- Это не мы, а сами белые люди завели ссору. Мы люди добродушные, только веселые, любим смех и пение, но не замышляем ничего дурного, пока нам нечего бояться. Ты наш друг, и тебе опасаться нечего.

Так говорила "разбойничья шайка".

Затем меня отвели в снежную хижину, которая пока что стала моим жильем. Хозяйка, по имени Кернерток - "Черная", принимает и меня и Тюленя очень гостеприимно, и, однако, я узнал попозже, что ее муж был убит отцом Тюленя, а этот отец в свою очередь убит ее отцом. Но это лишь маленькое интермеццо, которое, по-видимому, не мешает общению.

Первые послеобеденные часы я провел переходя из жилья в жилье и здороваясь с людьми. Хижины были все светлые, просторные, но совсем не эскимосского типа благодаря железным очагам и длинным трубам, пропущенным сквозь тающие крыши. Трещавшие прутья давали сильный жар, но снежный купол над очагом был так искусно сконструирован, что с него почти не капало. Правда, кое-где в крыше виднелись дыры, но свежее дуновение из них было только благодеянием.

Вечером меня пригласили на большое торжество в праздничную хижину, такую просторную, что в ней свободно могло уместиться человек 60. Это была настоящая зала, предназначенная только для празднеств и торжественных сборищ. Чтобы там и днем было тепло и уютно, к ней были пристроены два флигеля. Они служили как бы ложами большой залы, где собирались участники праздника, и в то же время были жилыми. С одной стороны сидела сейчас молодая мать, возясь с двумя малышами, которые пытались выхватить у нее из рук шитье. Большая лампа из камня-жировика разливала вокруг свет и тепло, а красивые, лоснящиеся и теплые меховые подстилки и одеяла на лежанке придавали жилью удивительный уют и так и манили к отдыху. А вороха полярной трески, лососины и вяленого мяса на лежанке говорили о гостеприимстве, как бы приглашали: входи и угощайся, кто проголодался. Противоположный флигель тоже был жилой и уютный, но проживающая в нем чета присоединилась сегодня к праздничному хору, и на лежанке стояла группа молодых девушек, взявшихся следить за лампой; с любопытством наблюдали они за участниками праздника, напоминая посетителей театральной галерки. В ледяных глыбах свода самой залы были сделаны ниши, и в них поставлены зажженные жировые лампочки, бросавшие фантастический свет на замечательное сборище. Мужчины и женщины, составлявшие хор, окружали стоявшего посредине запевалу и плясуна с огромным бубном. Бубен так велик, что на него часто идет целая оленья шкура; поэтому рама, на которую ее натягивают, должна быть очень солидной, да и самый бубен, который держат левой рукой, имеет весьма значительный вес. Не диво, стало быть, что требуется большая сила и тренировка от певца, плясуна и музыканта в одном лице; ему нередко приходится работать час и больше без передышки. Пляски, состоящие из прыжков, изгибов тела и покачивания бедрами (все это под неумолчную дробь бубна), так утомляют плясунов, что они кончают пляс обыкновенно совсем разморенные жарой и усталостью.

Делается все, чтобы придать празднику как можно больше блеска и торжественности. И мужчины и женщины разодеты в самые лучшие свои наряды, изукрашенные затейливыми узорами из белых шкурок. На спине и на плечах у мужчин развеваются при каждом их движении белые горностаевые шкурки, а обувь у мужчин и у женщин искусно расшита белыми и красными меховыми полосками. На головах мужчин меховые шлемы с клювом кайры, торчащим, как шишак.

Плясун и музыкант, стоящий в кругу, в то же время и запевала. Он затягивает песню, и когда дойдет до определенной строфы, то хор подхватывает. Хор, в котором низкие мужские голоса смешиваются с высокими резкими сопрано женщин, производит необыкновенно сильное впечатление. Мелодии, не богатые тонами, не кажутся, однако, монотонными, так как хор постоянно разнообразит ритмы, то замедляя, то ускоряя темп.

Слушая эти песни, слышишь как будто прибой волн, разбивающихся о крутые прибрежные скалы.

У каждого мужчины и у большей части женщин есть свои собственные песни, которые пережиты и сложены ими самими. Но, кроме этих новых песен, поются и старинные "гимны духам"; они поются, когда надо вызвать владычицу морских зверей Арнакапсхалук. Напевы этих гимнов, называемых акиутит, просты и торжественны; адресуются они Хилан инуе - "духам воздуха", которые одни только в силах помочь людям. И слова и напевы сохранились от древних времен, переходя из рода в род. У них то общее с обыкновенными заклинаниями, что их смысл часто темен. Его, впрочем, и не доискиваются, полагая, что вся сила заклинаний именно в фантастичности и таинственности их.

Наконец, есть еще ингильраит пизе - "песни минувшего". И эти песни унаследованы поколениями от поколений, и хотя часто с ними связывают определенные имена, но никто не имеет понятия о степени их древности. В современных песнях обыкновенно восхваляется какой-нибудь подвиг, якобы совершенный певцом, или переживание, оставившее в нем сильное впечатление. В "песнях минувшего", напротив, больше настроения, чувства, а часто и жизненной философии.

Празднество, на котором я был гостем, продолжалось всю ночь, и когда я теперь, много времени спустя, пытаюсь разобраться в том непостижимом слиянии слов, музыки и пляски в единую гармонию жизнерадостности, в мощный поток веселья и страстного единодушного стремления забыться в экстазе, то понимаю, что подобную ночь можно пережить только в родной среде.

Я раньше никогда не слыхал "гимнов духам", исполняемых хором, и потому попросил дать мне послушать песни, особенно характерные для здешнего племени. Позже вечером современные песни стали чередоваться с классическими песнями, сложенными бессмертными певцами минувших времен.

Потом мне удалось записать некоторые из этих песен. Вот небольшой выбор из них.

Гимны духам

I

Дух с высот сюда спеши, поспеши: тебя зовет твой заклинатель!

Дух с высот сюда спеши, поспеши! Неси беде укус смертельный!

Встаю средь духов я, встаю средь духов!

Мертвых души вижу!

Дитя, великое дитя, владыка воздуха!

Сюда спеши! Могучее, прекрасное дитя!

II

Крылья чайка распустила, носится над нами, над нами!

Глаз не сводит. Я грожу белоголовой.

Клюв разинула, и круглый зорок глаз!

Кутьюк! Кутьюк!

Крылья распустил поморник, носится над нами, над нами!

Глаз не сводит. Я грожу ему. Он с черной головой.

Клюв разинул. Круглый зорок глаз.

Ийок! Ийок!

Крылья ворон распустил и кружится над нами, над нами!

Глаз не сводит. Я грожу ему.

Он с черно-синей головой. Клюв остер, как будто зубы в нем,

а глаз косит!

Карр! Карр!

III

Где ты скрылась, душа? Дай тебя мне найти!

Иль на юг ты умчалась от тех, кто живет южней нас?

Дай тебя мне найти!

Где ты скрылась, душа? Дай тебя мне найти!

Иль к востоку умчалась от тех, кто восточнее нас?

Дай тебя мне найти!

Где ты скрылась, душа? Дай тебя мне найти!

Иль на север умчалась от тех, кто на север от нас?

Дай тебя мне найти!

Где ты скрылась, душа? Дай тебя мне найти!

Иль на запад умчалась от тех, кто на запад от нас?

Дай тебя мне найти!

IV

Гостем, буду женщины безвестной, заслоненной мужем.

Развяжи на обуви ремень.

Испытываешь мужа, испытай жену!

Гладь морщины женщины, разгладь их.

Вышел я на лед морской. Дышут в полыньях тюлени;

Моря песню слушаю, дивясь, и вздохи мощных льдов.

Иди, иди! Могучий дух оздоровляет певчий праздник!..

Песня Айюка - сон Паулинаока

Я полон радости, когда забрезжит день на небе.

Айи, яй-я!

Я полон радости, когда высоко солнце в небе!

Айи, яй-я!

В иное время душит страх - червей боюсь я жадных;

Въедятся мне в ключицы и в глаза.

Айи, яй-я!

Лежу я здесь и вспоминаю, как страх меня душил,

Когда зарыли в снежной хижине меня на льду,

Айи, яй-я!

* * *

Чудесна жизнь была зимой. А радовался я?

Нет, вечные заботы: о шкурах для подошв, для сапогов,

Чтобы на всех хватило. Вечные заботы.

Айи, яй-я!

Чудесна летом жизнь была. А радовался я?

Нет, вечные заботы: о шкурах для подстилок, одеял.

Айи, яй-я!

Чудесна жизнь была, когда рыбачил я на льду.

А радовался я, над прорубью склоняясь?

Нет, вечные заботы: остер ли мой крючок,

И будет клев иль нет? Да, вечные заботы.

Айи, яй-я!

Чудесна жизнь была, когда плясали, пели мы

На праздниках. А радовался я?

Нет, вечные заботы: вдруг песнь свою забуду!

Да, вечные заботы.

Айи, яй-я!

Чудесна жизнь была... Теперь я радуюсь всегда

Чуть побелеет от зари ночное небо.

Едва покажется на небе солнце.

Айи, яй-я!

Незабытая песня забытого человека

Что в мыслях у южного ветра, когда он

Со свистом проносится мимо?

Не вести ль несет малым людям, что северней нас?

Они ль в его мыслях, когда он проносится мимо?

Аяй-яй-яй-яй!

Что в мыслях у ветра восточного, быстро

Со свистом летящего мимо?

Не вести ль несет малым людям на запад от нас?

Они ль в его мыслях, когда он проносится мимо?

Аяй-яй-яй-яй!

Что в мыслях у ветра, когда он со свистом

Проносится с запада мимо?

Не вести ль несет малым людям к востоку от нас?

Они ль в его мыслях, когда он проносится мимо?

Аяй-яй-яй-яй!

А что в моих собственных мыслях, когда

Блуждаю, брожу по земле?

В них то, что живет и что носит земля на себе

И мускусный бык, что горой вырастает в долине,

И дикий олень, что ветви рогов высоко подымает.

Я крупную дичь в своих мыслях ношу, бродя по земле.

Аяй-яй-яй-яй!

Старая песня о солнце, месяце и страхе одиночества

Это страх - от всех душою отвернуться,

В одиночество стремиться от веселых толп.

Ияйя-я-я!

Это радость - вновь тепло почуять в мире,

Видеть солнце на путях обычных летней ночью.

Ияйя-я-я!

Это страх - почуять снова холод в мире,

Видеть месяц новый иль в ущербе - на путях обычных зимней

ночью.

Ияйя-я-я!

И куда стремятся все? Я на восток стремлюсь.

Но брата моего отца не видеть мне вовеки.

Только под утро заставил я себя покинуть праздник. Все эти удивительные лица, дышавшие любовью к свободе и упорством, женщины и мужчины в красивых, гармонично подобранных оленьих шкурах, характеры, личности, примитивные натуры, умеющие отдаваться наслаждению минуты, открытые, радостные души, приготовившие мне такую желанную встречу, что я век ее не забуду, - все это я должен был сконцентрировать в себе и разобраться во всем.

Неужели они в самом деле лжецы, преступники, убийцы от природы?

Широкими волнами разливалось над окрестными скалами северное сияние; играя, вспыхивало оно нам навстречу разноцветными огнями своеобразного небесного пожара. Обуреваемый впечатлениями дня и ночи, вглядывался я в эти пылающие загадки, прислушиваясь в то же время к праздничным песням стойбища, выливавшимся из самой глубины этих неиспорченных натур, и любовался яркостью музыкальных и поэтических красок, походивших на это северное сияние.

И мне пришло в голову, что здесь, в эту жестокую морозную ночь, я прослушал великую фанфару радости среди эскимосов, обесславленных и веселых, среди шайки убийц, бывших людьми!