А. Юдин

Перевод выполнен по изданию: Herbert Marcuse. One-Dimensional Man. Beacon Press, Boston, 1964.

Введение Паралич критики: общество без оппозиции

Не служит ли угроза атомной катастрофы, способной истребить человеческую расу, защите тех самых сил, которые стремятся увековечить эту опасность? И в то же время усилия, направленные на ее предотвращение, затемняют поиск ее потенциальных причин в совре­менном индустриальном обществе. Оставаясь нерас­познанными, непредъявленными для всеобщего обо­зрения и атаки, они отступают перед куда более оче­видной угрозой извне: для Запада — с Востока, для Востока — с Запада. Не менее очевидно, что жизнь превращается в существование, так сказать, на грани, в состояние постоянной готовности принять вызов. Мы покорна принимаем необходимость мирного производ­ства средств разрушения, доведенного до совершенства расточительного потребления, воспитания и образова­ния, нацеливающего на защиту того, что деформирует самих защитников и то, что они защищают.

Если мы попытаемся соотнести причины этой опас­ности с тем способом, которым общество организовано и организует своих членов, то немедленно столкнемся с тем фактом, что развитое индустриальное общество растет и совершенствуется лишь постольку, поскольку оно поддерживает эту опасность. Защитная структура облегчает жизнь многим и многим людям и расширяет власть человека над природой. При таких обстоятель­ствах наши средства массовой информации не испы­тывают особых трудностей в том, чтобы выдавать част­ные интересы за интересы всех разумных людей. Таким образом, политические потребности общества превра­щаются в индивидуальные потребности и устремления, и удовлетворение последних способствует развитию биз­неса и общественному благу. Целое* представляется воплощением самого Разума.

Тем не менее именно как целое это общество ир­рационально. Его продуктивность разрушительна для свободного развития человеческих потребностей и спо­собностей, его мирное существование держится на по­стоянной угрозе войны, а его рост зависит от подавления реальных возможностей умиротворения борьбы за су­ществование — индивидуальной, национальной и меж­дународной. Это подавление, которое существенно от­личается от подавления, имевшего место на предше­ствующих, более низких ступенях развития общества, сегодня действует не с позиции природной и техничес­кой незрелости, но скорее с позиции силы. Никогда прежде общество не располагало таким богатством ин­теллектуальных и материальных ресурсов и, соответ­ственно, никогда прежде не знало такого объема господ­ства общества над индивидом. Отличие современного общества в том, что оно усмиряет центробежные силы скорее с помощью Техники, чем Террора, опираясь одновременно на сокрушительную эффективность и по­вышающийся жизненный стандарт.

Исследование истоков этого развития и изучение исторических альтернатив входит в задачи критической теории современного общества, которая анализирует общество в свете возможностей (использованных, не­использованных или употребленных во зло) улучшения условий существования человека. Но каковы нормы, делающие возможной такую критику?

Разумеется, здесь не обойтись без ценностных суж­дений. Если мерой для утвердившегося способа ор­ганизации общества могут служить другие возможные пути, которые, по общему мнению, с большей вероят­ностью способны облегчить борьбу человека за суще­ствование, то для специфически исторической практики такой мерой могут быть ее собственные исторические альтернативы. Таким образом, с самого начала любая критическая теория общества сталкивается с проблемой исторической объективности — проблемой, которая воз­никает вокруг двух моментов, предполагающих ценнос­тные суждения:

1) суждение, что человеческая жизнь стоит того, чтобы ее прожить, или, скорее, может и должна стать таковой. Это суждение лежит в основе всякого интел­лектуального усилия. Оно является a priori социальной теории, и отказ от него (и это безупречно логично) равнозначен отказу от самой теории:

2) суждение, что в данном обществе существуют специфические возможности для улучшения человечес­кой жизни и специфические способы и средства реали­зации этих возможностей. Критическая теория должна, основываясь на эмпирических данных, показать объ­ективную значимость этих суждений. Существующее общество располагает интеллектуальными и материаль­ными ресурсами, количество и качество которых вполне поддается определению. Каким образом можно употре­бить эти ресурсы для оптимального развития и удов­летворения индивидуальных потребностей и способнос­тей при минимуме тяжелого труда и бедности? Соци­альная теория не может не быть исторической теорией, т.к. история — это царство случая в царстве необходи­мости. Поэтому вопрос состоит в том, какие из раз­личных возможных и данных способов организации и использования наличных ресурсов обещают наиболь­шую вероятность оптимального развития?

Попытка ответа на эти вопросы требует произвести ряд начальных абстракций. Для того, чтобы выделить и определить возможности оптимального развития, кри­тическая теория должна абстрагироваться от существу­ющего способа использования ресурсов общества и обу­словленных им последствий. Такой метод абстраги­рования. отказывающийся принять данный универсум фактов как окончательный, обосновывающий контекст, такой «трансцендирующий» анализ фактов в свете их неиспользованных и отвергнутых возможностей прису­щи самой структуре социальной теории, которая проти­востоит всякой метафизике в силу строго исторического характера трансцендирования. Эти «возможности» дол­жны быть осуществимы силами соответствующего общества, т.е. должны поддаваться определению как прак­тические цели. Кроме того, абстрагирование от суще­ствующих институтов должно выражать действитель­ную тенденцию, т.е. их преобразование должно быть действительной потребностью основного населения. Со­циальную теорию интересуют исторические альтерна­тивы, которые проявляются в существующем обществе как подрывные тенденции и силы. Когда ценности, связанные с этими альтернативами в силу исторической практики, обретают реальность и становятся фактами, эти социальные изменения кладут предел теоретичес­ким понятиям.

Но в данном случае критика развитого индустриаль­ного общества наталкивается на ситуацию, которая, казалось бы, лишает ее всяких оснований. Технический прогресс, охвативший всю систему господства и коорди­нирования, создает формы жизни (и власти), которые по видимости примиряют противостоящие системе си­лы, а на деле сметают или опровергают всякий протест во имя исторической перспективы свободы от тягостно­го труда и господства. Очевидно, что современное обще­ство, обладает способностью сдерживать качественные социальные перемены, вследствие которых могли бы утвердиться существенно новые институты, новое на­правление продуктивного процесса и новые формы че­ловеческого существования. В этой способности, веро­ятно. в наибольшей степени заключается исключитель­ное достижение развитого индустриального общества; общее одобрение Национальной цели, двухпартийная политика, упадок плюрализма, сговор между Бизнесом и Трудом в рамках крепкого Государства свидетельствуют о слиянии противоположностей, что является как ре­зультатом, так и предпосылкой этого достижения.

То, как изменилась основа критики, можно проил­люстрировать с помощью краткого сравнения началь­ного этапа формирования теории индустриального об­щества с современным ее состоянием. В период своего зарождения в первой половине девятнадцатого столетия критика индустриального общества, выработав первые концепции альтернатив, достигла конкретности в ис­торическом опосредовании теории и практики, ценнос­тей и фактов, потребностей и задач. Это историческое опосредованно произошло в сознании и политических действиях двух крупнейших противостоящих друг другу в обществе классов: буржуазии и пролетариата. Но, хотя в капиталистическом мире они по-прежнему оста­ются основными классами, структура и функции обоих настолько изменились в ходе капиталистического раз­вития, что они уже больше не являются агентами ис­торических преобразований. Всепобеждающий интерес в сохранении и улучшении институционального status quo объединяет прежних антагонистов в наиболее раз­витых областях современного общества. Что касается коммунистического общества, то технический прогресс обеспечивает его рост и сплоченность в такой степени, что сама идея качественных перемен отступает перед реализмом понятий лишенной взрывов эволюции. В отсутствие явных агентов и сил социальных перемен критика не находит почвы для соединения теории и практики, мысли и действия и, таким образом, вынуж­дена взойти на высокий уровень абстракции. Даже самый эмпирический анализ исторических альтернатив начинает казаться нереалистичной спекуляцией, а по­добные убеждения—делом личного (или группового) предпочтения.

И однако: опровергается ли теория этим отсутствием? Перед лицом явно противоречивых фактов критический анализ продолжает утверждать, что необходимость со­циальных перемен не менее настоятельна, чем когда-либо прежде. Для кого? Ответ неизменен: для общества в целом и для каждого из его членов в отдельности. Союз возрастающей производительности и возрастаю­щего разрушения, балансирование на грани уничто­жения, отказ от собственной ответственности за мысль, надежду и страх в пользу власть предержащих, сохра­нение нищеты перед лицом беспрецедентного богатства являют собой наиболее бесстрастный обвинительный приговор — даже в том случае, если они составляют лишь побочный продукт этого общества, а не его raison d'etre, сама его всеохватная рациональность, которая обусловливает его эффективность и разрастание, ир­рациональна.

Тот факт, что подавляющее большинство населения приемлет и вместе с тем принуждается к приятию этого общества, не делает последнее менее иррациональным и менее достойным порицания. Различие между ис­тинным и ложным сознанием, подлинными и ближай­шими интересами еще не утеряло своего значения, но оно нуждается в подтверждении. Люди должны осо­знать его и найти собственный путь от ложного со­знания к истинному, от их ближайших к их подлинным интересам. Это возможно, только если ими овладеет потребность в изменении своего образа жизни, отри­цании позитивного, отказе,— потребность, которую су­ществующее общество сумело подавить настолько, на­сколько оно способно «предоставлять блага» во все большем масштабе и использовать научное покорение природы для научного покорения человека.

Тотальный характер достижений развитого индустри­ального общества оставляет критическую теорию без рационального основания для трансцендирования дан­ного общества. Вакуум вкрадывается в саму теоретичес­кую структуру, так как категории критической социаль­ной теории разрабатывались в период, когда потреб­ность в отказе и ниспровержении была воплощена в действиях реальных социальных сил. Определяя дей­ствительные противоречия в европейском обществе де­вятнадцатого века, они имели существенно негативное и оппозиционное звучание. Сама категория «общество» выражала острый конфликт социальной и политической сфер — антагонизм общества и государства. Подобным же образом понятия «индивид», «класс», «частный», «семья» обозначали сферы и силы, еще не интегри­рованные в установившиеся условия.— сферы напря­жения и противоречия. Но возрастающая интеграция индустриального общества, лишая эти понятия крити­ческого смысла, стремится превратить их в операциональные термины описания или обмана.

Попытка вернуть этим категориям критическую на­правленность и понять, каким образом она была сведена на нет социальной действительностью, кажется с самого начала обреченной на регресс: от теории, соединенной с исторической практикой, к абстрактному, спекуля­тивному мышлению; от критики политической эконо­мии к философии. Идеологический характер критики обусловлен тем, что анализ вынужден исходить из по­зиции «извне» как позитивной, так и негативной, как продуктивной, так и деструктивной тенденций в общес­тве. Повсеместно мы находим тождество этих противо­положностей в современном индустриальном общес­тве — это целое и является нашей проблемой. В то же время позиция теории не может быть просто спекуля­тивной, она должна быть историчной в том смысле, что должна вырастать из возможностей данного общества.

Эта двусмысленная ситуация ведет к еще большей двусмысленности. В нашей книге нам не избежать ко­лебания между двумя противоречащими гипотезами. утверждающими соответственна: (1) что развитое инду­стриальное общество обладает способностью сдержи­вать качественные перемены в поддающемся предви­дению будущем: (2) что существуют силы и тенденции, которые могут положить конец этому сдерживанию и взорвать общество. Я не думаю, что здесь возможен однозначный ответ. Налицо обе тенденции, бок о бок — и даже одна в другой. Первая тенденция, безусловно, доминирует, и все возможные предусловия для того, чтобы повернуть ее вспять уже введены в действие. Нельзя, конечно, отбрасывать возможность вмешатель­ства случая в ситуацию, но если только уразумение того, что творится в мире и что должно быть останов­лено, не перевернет сознание и поведение человека, то даже катастрофа не сможет привести к переменам.

Наш анализ сосредоточен на развитом индустриаль­ном обществе. Его технический аппарат производства и распределения (с увеличивающимся сектором авто­матизации) функционирует не как сумма простых ин­струментов, которые можно отделить от их социальных и политических функций, но скорее как система, а priori определяющая продукт аппарата, а также операции по его обслуживанию и расширению. В этом обществе аппарат производства тяготеет к тоталитарности в той степени, в которой он определяет не только социально необходимые профессии, умения и установки, но также индивидуальные потребности и устремления. Таким образом, предается забвению противоположность част­ного и публичного существования, индивидуальных и социальных потребностей. Технология служит установ­лению новых, более действенных и более приятных форм социального контроля и социального сплачивания. И, по-видимому, тоталитарная тенденция этого контроля утверждается еще и другим способом — пу­тем распространения в менее развитых и даже до-индустриальных областях мира и путем создания сход­ных черт в развитии капитализма и коммунизма.

Перед лицом тоталитарных свойств этого общества невозможно больше придерживаться концепции «ней­тральности» технологии. Технологию как таковую не­льзя изолировать от ее использования, технологическое общество является системой господства, которое зало­жено уже в понятии и структуре техники.

Способ, которым общество организует жизнь своих членов, предполагает начальный выбор между истори­ческими альтернативами, определяемыми унаследован­ным уровнем материальной и интеллектуальной культу­ры. Сам же выбор является результатом игры господ­ствующих интересов. Он предвосхищает одни специфи­ческие способы изменения и использования человека и природы, отвергая другие такие способы. Таким образом, это один из возможных «проектов» реализации.

Но как только проект воплощается в основных институтах и отношениях, он стремится стать исклю­чительным и определять развитие общества в целом. Как технологический универсум развитое индустриаль­ное общество является прежде всего политическим уни­версумом, последней стадией реализации специфичес­кого исторического проекта — а именно, переживания, преобразования и организации природы как материала для господства.

По мере своего развертывания этот проект формирует весь универсум дискурса и действия, интеллектуальной и материальной культуры. Культура, политика и эко­номика при посредстве технологии сливаются в везде­сущую систему, поглощающую или отталкивающую все альтернативы, а присущий этой системе потенциал про­изводительности и роста стабилизирует общество и удерживает технический прогресс в рамках господства. Технологическая рациональность становится полити­ческой рациональностью.

При обсуждении известных тенденций развитой ин­дустриальной цивилизации я старался избегать специ­альных ссылок. Материал собран и описан в обширной социологической и психологической литературе по тех­нологии и социальным переменам, научному менедж­менту, коллективному предпринимательству, изменени­ям в характере промышленного труда и рабочей силы и т.п. Существует множество неидеологических работ. анализирующих факты: Берль и Минз «Современная корпорация и частная собственность», доклады 76-го Конгресса Временного национального экономического комитета по «Концентрации экономической власти», пу­бликации AFL-CIO по «Автоматизации и глобальным технологическим изменениям», а также «Нью єнд летерз» и «Корреспонденс» в Детройте. Я бы хотел подчеркнуть особую важность работы К. Райта Милза, а также исследований, которые часто заслу­живали неодобрение вследствие упрощенности, пре­увеличений или журналистской легкости — Вэнса Пэкарда «The Hidden Persuaders», «The Status Seekers» и «The Waste Makers», Уильяма X. Уайта «The Organi­zation Man», Фреда Дж. Кука «The Wafare State». Разумеется, недостаточность теоретического анализа в этих работах оставляет скрытыми и непотревоженными корни описываемых явлений, но и безыскусно изобра­женные эти явления достаточно громко говорят сами за себя. Возможно, самое красноречивое свидетельство можно получить, просто глядя в телевизор или слушая средневолновое радио пару дней в течение часа, не исключая рекламные перерывы и не переключаясь вре­мя от времени на новую станцию.

Мой анализ сосредоточен на тенденциях в наиболее развитых современных обществах. Существуют обшир­ные области как внутри, так и вне утих обществ, где описанные тенденции не являются преобладающими — я бы сказал: пока не являются. Прогнозируя эти тен­денции, я просто предлагаю некоторые гипотезы. Ничего более.