Сцена вторая

Та же квартира.

Грохот поезда.

Из плеера, стоящего на подоконнике, громко звучит песня «Это время гудит — БАМ!»

У открытого окна в инвалидном кресле, лицом к двери, сидит  ГОЛЬДИНЕР. В дверях, с пакетами в руках, стоит МИССИС УОТСОН.

ГОЛЬДИНЕР (перекрикивая песню). Нравится?

МИССИС УОТСОН. Нет!

ГОЛЬДИНЕР. Я специально включил! К вашему приходу!

МИССИС УОТСОН. У каждого возраста — свои удовольствия, мистер Гольдинер!

Проходит на кухню, ставит пакеты. Песня звучит еще некоторое время. Потом Гольдинер выключает плеер. Пауза.

МИССИС УОТСОН. Как вы себя чувствуете?

ГОЛЬДИНЕР. Отлично.

МИССИС УОТСОН. Фира давно заходила?

ГОЛЬДИНЕР. Не ваше дело.

МИССИС УОТСОН. Конечно, не мое. Просто она не закрывает холодильник.

ГОЛЬДИНЕР. Бакалейная башка!

Пауза.

МИССИС УОТСОН. Кстати, ее построили?

ГОЛЬДИНЕР. Фира сама кого хочешь построит.

МИССИС УОТСОН. Да я про магистраль вашу. «От Байкала до Амура».

ГОЛЬДИНЕР. Вам-то что?

МИССИС УОТСОН. Так, интересно.

ГОЛЬДИНЕР. Построили!

МИССИС УОТСОН. И что, помогло?

ГОЛЬДИНЕР. Очень даже помогло!

МИССИС УОТСОН. Мои поздравления.

ГОЛЬДИНЕР. Что вы там смеетесь? Вот что вы нашли смешного?

МИССИС УОТСОН. Тут и искать не надо. Сидите возле чужого океана на чужой шее — и крутите по целым дням советские песни. Crazy…

ГОЛЬДИНЕР. Не ваше дело, что я кручу! И не смейте смеяться! Что вы вообще понимаете?

МИССИС УОТСОН. Про вас — всё.

ГОЛЬДИНЕР. Вы ничего не понимаете, кроме своей спеси!

МИССИС УОТСОН. Это у меня спесь?

ГОЛЬДИНЕР. А у кого же!

МИССИС УОТСОН. Знаете что?

ГОЛЬДИНЕР. Что? Что?

МИССИС УОТСОН. Ладно, мистер Гольдинер. Вас поздно перевоспитывать, и это не входило в приговор.

ГОЛЬДИНЕР. А я вам скажу. Вы ничего не понимаете! Вы ничего не знаете, у вас нет родины.

МИССИС УОТСОН. Stupid!

ГОЛЬДИНЕР. Что?

МИССИС УОТСОН. Дурак.

ГОЛЬДИНЕР. Ага-а, обиделись! А не надо обижаться, я старый человек, я говорю правду.

МИССИС УОТСОН. Правду?

ГОЛЬДИНЕР. Да!

МИССИС УОТСОН. Давайте лучше помолчим, мистер Гольдинер. У меня много работы.

ГОЛЬДИНЕР. А я хочу говорить!

Миссис Уотсон пожимает плечами.

Я обмолчался тут! Я буду говорить!

Миссис Уотсон пожимает плечами.

Безобразие!

Миссис Уотсон становится к раковине.

И буду слушать, что хочу! Это моя жизнь!

Миссис Уотсон не отвечает.

Приперлась в чужой дом и заводит свои порядки! Хамка!

Миссис Уотсон не отвечает.

Как вас там?

Миссис Уотсон не отвечает.

Как вас зовут?

МИССИС УОТСОН (после паузы). My name is missis Watson.

ГОЛЬДИНЕР. А имя у вас есть? Нормальное русское имя?

МИССИС УОТСОН. Вам непременно русское, мистер Гольдинер?

ГОЛЬДИНЕР. Человеческое!

МИССИС УОТСОН. В этом нет необходимости, в нашем случае. Миссис Уотсон.

ГОЛЬДИНЕР. «Миссис Уотсон»! Как этот Уотсон вас терпит!

МИССИС УОТСОН. Мистер Уотсон свое уже оттерпел.

Поворачивается от раковины, вытирая полотенцем большой кухонный нож. Гольдинер отъезжает на инвалидном кресле на пару шагов. Миссис Уотсон ставит нож в сушку.

Мы давно в разводе, мистер Гольдинер.

ГОЛЬДИНЕР. Я его понимаю.

МИССИС УОТСОН. Это как раз — вряд ли. (Пауза.) Он оказался гомосексуалистом.

ГОЛЬДИНЕР. Вот! Все американцы…

МИССИС УОТСОН. Не все. (Пауза.) И это не имеет значения.

ГОЛЬДИНЕР. Имеет-имеет! Вы тут все порченные! Нахапали денег со всего света, устроили бордель и всем указываете, как жить… Лицемеры!

МИССИС УОТСОН. Кто вам указывает? Какой бордель?

ГОЛЬДИНЕР. Настоящий бордель! Навезли негров…

МИССИС УОТСОН. Это называется: афро-американцы, мистер Гольдинер!

ГОЛЬДИНЕР. Это они в телевизоре афро-американцы! А так— обычные негры! Я всю жизнь боролся за их свободу, а они ездят на лимузинах! Ведут себя нагло, ни одного слова непонятно вообще.

МИССИС УОТСОН. Где они ездят? На Брайтоне?

ГОЛЬДИНЕР. Еще не хватало, чтобы они сунулись сюда!

МИССИС УОТСОН. Слушайте, мистер Гольдинер, вы просто чудовище.

ГОЛЬДИНЕР. Тот был болван — всех разбомбил, теперь выбрали другого, и снова гордятся! Из каждой дырки торчит по флагу! Помешались на своем патриотизме — Америка, Америка! «Наша за-ме-ча-тельная страна»!.. А человеку податься некуда.

МИССИС УОТСОН. А вы пробовали?

ГОЛЬДИНЕР. Мне нечего пробовать! Я сижу тут у окна целую вечность, а мне по голове ездит метро! И на эту пыточную комнату уходит весь вэлфер. А они там болтают о ценностях демократии.

МИССИС УОТСОН. Да кто вас сюда звал? Сидели бы у себя в Жмеринке.

ГОЛЬДИНЕР. Сама ты Жмеринка!

Несколько секунд говорят почти одновременно.

МИССИС УОТСОН. Нет, просто поразительное хамство!

ГОЛЬДИНЕР. Там была великая держава!

МИССИС УОТСОН. Ах, великая!

ГОЛЬДИНЕР. А здесь — царство доллара…

МИССИС УОТСОН. Ах, доллара!

ГОЛЬДИНЕР…и ничего святого!

МИССИС УОТСОН. А у вас есть святое?

ГОЛЬДИНЕР. У меня — есть!

МИССИС УОТСОН. Как интересно! Вы верите в бога?

ГОЛЬДИНЕР. Я не знаю никакого бога! Это все ерунда! Мы верили в другое.

МИССИС УОТСОН (понимающе). А-а-а.

ГОЛЬДИНЕР. Ничего не «а-а»! Верили! И клали свои жизни!

МИССИС УОТСОН. То-то вы положили свою жизнь на Брайтоне.

ГОЛЬДИНЕР. Вы ничего не понимаете! Они все испортили, эти дураки! Это была грандиозная идея!

МИССИС УОТСОН. Уничтожить миллионы людей? Отличная идея!

ГОЛЬДИНЕР. Это было такое время! Страна была в опасности.

МИССИС УОТСОН. Мистер Гольдинер! Меня приговорили к уборке вашей квартиры, но я не обязана слушать эту коммунистическую ересь.

ГОЛЬДИНЕР. Сама ты ересь! Соплячка! Мы победили Гитлера!

МИССИС УОТСОН (задохнувшись от возмущения). Всё! Ни слова больше. (Начинает судорожно оттирать что-то с кухонного стола.)

ГОЛЬДИНЕР. А-а, нечего возразить! То-то.

МИССИС УОТСОН (продолжая оттирать). Пошлый, самонадеянный, глупый старик!

ГОЛЬДИНЕР. Хамская безродная космополитка!

Миссис Уотсон перестает оттирать стол. Пауза.

МИССИС УОТСОН. Ну? И кто победил Гитлера?

ГОЛЬДИНЕР (неуверенно). Мы.

Пауза.

МИССИС УОТСОН. Все-таки вы очень смешной.

ГОЛЬДИНЕР. Ничего смешного.

МИССИС УОТСОН. Очень смешной, очень! Понабивали вам в голову всякой ерунды. Уже век прошел, жизнь поменялась, все другое — время, континент. А вы все повторяете, как.

ГОЛЬДИНЕР. Как попугай. Вы хотели сказать: как попугай.

МИССИС УОТСОН. Ну, в общем… Я же не сказала!

ГОЛЬДИНЕР. Хотели.

МИССИС УОТСОН. Ладно, мистер Гольдинер. Мы слишком разные люди. Правда. Мы только будем раздражать друг друга. Давайте сделаем вид, что нас тут нет.

ГОЛЬДИНЕР. Я — есть!

МИССИС УОТСОН. Fine… И я есть, но — отдельно от вас. Две функции. Вы смотрите в окно, я убираю квартиру.

ГОЛЬДИНЕР. Что я там не видел, в окне?

МИССИС УОТСОН. Это меня не касается.

ГОЛЬДИНЕР. Не касается. Вы бы посидели тут с мое!

В паузе по эстакаде с грохотом проходит метро.

МИССИС УОТСОН. Да. Я бы, пожалуй, спятила.

ГОЛЬДИНЕР. Так я и спятил.

Пауза.

МИССИС УОТСОН. Хотите сока?

ГОЛЬДИНЕР. Апельсиновый?

МИССИС УОТСОН. Да.

ГОЛЬДИНЕР. Свежий, с мякотью?

МИССИС УОТСОН. Свежий, с мякотью.

ГОЛЬДИНЕР. Не хочу.

Миссис Уотсон наливает сок и ставит на подоконник.

МИССИС УОТСОН. Очень вкусный и прохладный.

ГОЛЬДИНЕР. Жуткая духота. И дрянной кондиционер. Лия мечтала купить нормальный кондиционер и человеческие шторы вместо этих железяк. Оказалось: чтобы поменять этот гроб, надо добывать разрешение. И этот долг за квартиру. Они присылают какие-то бумажки.

МИССИС УОТСОН. Да. Бюрократия тут. (Пауза.) И вид из окна, конечно…

ГОЛЬДИНЕР. Вид из окна я уже однажды поменял. У меня окна выходили на улицу Поля Лафарга.

МИССИС УОТСОН. Кто это?

ГОЛЬДИНЕР. Я знаю? Какая теперь разница. Теперь — вот. Магазин «секонд-хенд люкс», метро по голове, шаурма в нос и Шафутинский в уши.

МИССИС УОТСОН. Ну, не только. Вот, про магистраль — это ведь тоже оттуда?

ГОЛЬДИНЕР. Оттуда! Этот Рома затарил меня за полцены. Я столько не проживу — все послушать, что он мне втюхал.

МИССИС УОТСОН. Вы в Америке — двадцать лет?

ГОЛЬДИНЕР. Как одна копеечка. Можете себе это представить?

МИССИС УОТСОН. Могу. Я тут гораздо дольше.

ГОЛЬДИНЕР. Что вы сравниваете? Вас привезли сюда жить, а меня умирать. А я все никак. Даже вы не помогли с вашим бешеным драндулетом.

МИССИС УОТСОН. Я тормозила, честное слово. Черт, зачем я вообще поехала в этот день!

ГОЛЬДИНЕР. Я тоже задавал себе этот вопрос.

МИССИС УОТСОН. Не надо было мне и соваться на это интервью.

ГОЛЬДИНЕР. Вы еще и журналистка.

МИССИС УОТСОН. Нет; интервью — это когда устраиваешься на работу. Мне очень нужна была эта работа!

ГОЛЬДИНЕР. А что за работа?

МИССИС УОТСОН. Ацтеки.

ГОЛЬДИНЕР. Кто?

МИССИС УОТСОН. Я занимаюсь ацтеками. Появилось хорошее место, Аssistant Professor… И главное, вышла вовремя, но этот трафик у моста… Вырвалась и нажала на газ, как дура.

ГОЛЬДИНЕР. Какая скорость была у вашего ацтека?

МИССИС УОТСОН (после паузы). В полиции сказали: пятьдесят миль в час.

ГОЛЬДИНЕР. А по-русски?

МИССИС УОТСОН. Восемьдесят километров.

ГОЛЬДИНЕР. Эти цифры стоило написать на моей могильной плите.

МИССИС УОТСОН. Я тормозила и сигналила, но вы шли прямо под колеса, на красный свет! Шли и смотрели куда-то…

ГОЛЬДИНЕР. Я увидел женщину. На той стороне улицы. Она была похожа на Лию в молодости. Только ее зачем-то покрасили в фиолетовый цвет и прокололи ноздри. (Пауза.) Это была реклама помады.

МИССИС УОТСОН. Она была красивая? Лия.

ГОЛЬДИНЕР. Очень! В сорок девятом году не прокалывали ноздрей. Их только иногда рвали… (Пауза.) Это Липскер во всем виноват!

МИССИС УОТСОН. Кто?

ГОЛЬДИНЕР. Сема Липскер, из отдела стандартизации! Мы с ним работали на одном заводе. Теперь — вот: торчим на одной набережной. Проел мне плешь с этим ковбоем.

МИССИС УОТСОН. Каким ковбоем?

ГОЛЬДИНЕР. Голым! Он сказал: вот ты тут сидишь, а жизнь проходит мимо! Посреди Манхеттена стоит голый ковбой в одной шляпе. Ты обязан это увидеть! Стоит голый и играет на гитаре.

МИССИС УОТСОН. Правда, стоял. Много лет, на Таймс-сквер…

ГОЛЬДИНЕР. Но зачем?

МИССИС УОТСОН. Не знаю.

ГОЛЬДИНЕР. Нет, я спрашиваю: зачем мне было на это смотреть? Мало я видал идиотов в шляпе? Он мне говорит: ты удивишься. Тоже идиот! Я вот этими глазами видел Маленкова с Кагановичем! Я видел пятилетку в четыре года — что меня еще может удивить? Но главный идиот — я, потому что я все-таки поперся на ваш Манхеттен!

МИССИС УОТСОН. В первый раз?

ГОЛЬДИНЕР. Что я, по-вашему, дикарь? Манхеттена не видел? «В первый»… Во второй! В первый раз меня по нему специально провезли, когда мы ехали из аэропорта. Аттракцион! «Папа, смотри, вот она, Аме-ерика!» Человеку тридцать лет, а лицо такое, как будто ему дали петушка на палочке!

МИССИС УОТСОН. А ваш сын…

ГОЛЬДИНЕР. Он работает в синагоге. Ходит нечесаный и все время разговаривает с богом. Наверно, это очень важный разговор, — он почти не отвлекался от него, даже когда умирала его мать. (Пауза.) Я не успел понять, когда это с ним случилось. Был обычный поц.

МИССИС УОТСОН. Поц?

ГОЛЬДИНЕР. Ну, это значит: юноша! Обычный советский юноша. Девушки, стройотряд, комитет комсомола. А потом у них наступила свобода, и этот шлемазл сошел с катушек.

МИССИС УОТСОН. Шле-мазл?

ГОЛЬДИНЕР. Это не переводится. Шлемазл — это шлимазл! Он, видите ли, ощутил себя евреем!

МИССИС УОТСОН. Тогда ему надо было ехать в Израиль…

ГОЛЬДИНЕР. Так он туда и ехал! Но в Вене он ощутил себя умным евреем и уехал сюда. Через год приехали мы — Лия хотела быть рядом… Рядом мы будем на кладбище, если только он вспомнит, где нас закопал. Он приезжал раз в неделю и сидел со скучным лицом. Ровно час, по часам! И слава богу, что только на час, потому что я не выдерживал и начинал кричать… Лия плакала… Ай!

Машет рукой и отворачивается. Пауза.

МИССИС УОТСОН. Давно вы один?

ГОЛЬДИНЕР. Осенью — два года. Шестого октября.

МИССИС УОТСОН. Простите, а… — внуки?

ГОЛЬДИНЕР. Он тут родил троих от какой-то местной еврейки. Она ходит в платке, дети в кипе. Говорят по-английски. Никакого отношения ко мне это не имеет. Я для них, как марсианин.

МИССИС УОТСОН. Мы все друг для друга, как марсиане. (Пауза.) Суп будете?

ГОЛЬДИНЕР. Какой суп?

МИССИС УОТСОН. Вкусный.

ГОЛЬДИНЕР. Буду. Не смогли меня задавить, теперь кормите.

МИССИС УОТСОН. Ну вот и замечательно. Да… Меня зовут Джейн.

ГОЛЬДИНЕР. Джейн Уотсон.

МИССИС УОТСОН. Женя Ровинская. (Усмехнувшись.) Rowin-sky!