Глава I. История и обстоятельства появления книги

Начинаются «Выбранные места» с завещания, весьма претенциозного, исполненного пафоса и чрезвычайного мнения о ценности всего произведения. Достоевский потом даже посмеется над Гоголем, вложив в уста одного из героев пародию на него: «не надо мне монумента, не надо монумента, в душе своей воздвигните мне монумент», - и весьма удачно. Тем не менее в этом завещании есть одна деталь. А именно, упоминание о некоем «портрете», который автор запретил издавать, но тот увидел свет вопреки его воле. Странное дело – портрет это ведь картина, как он может быть издан? Слово это во всех изданиях оставлено без кавычек и с маленькой буквы. Тем не менее, у Гоголя действительно есть повесть, именно с таким названием, которую он мог с полным правом назвать самой чистой в нравственном и религиозном смысле из всего, что он писал. Портрет есть повесть о трех художниках, один из которых, увлекшись внешней красотой, погиб; другой, погнавшись за материальными благами потерял талант и свою душу, и наконец третий – сначала совершил тяжкий грех, поставив свой драгоценный божий дар на службу нечистым силам, а затем сумевший очиститься и искупить этот, встав на путь осознанного служения Богу в иноческом звании. В повести встречаются три образа совершенства в произведении – совершенства чисто художественного, совершенства демонического и совершенства религиозно-нравственного. Вся эта повесть будучи метафорой уже содержала в себе всю ту полноту противоречия, которое стало подспудной основой и движущей силой «Выбранных мест» впоследствии. Первый и последний образ, то есть Красота и Откровение автором понимались как равноправные и равноценные испостаси, способы явления в мире некоего совершенства, некоего высшего принципа. Художник, если он верен чистому искусству, а не гонится за модой и заказами – уже подобен по своему аскетическому подвигу святым затворникам и пустынникам, в его руках не меньшая сила. Но перед ним встает противоречие – чистая красота может оказаться пустой и даже лживой, а служение высшим силам требует отказа от внешней, грубой красоты, требует подчинить ее нравственному принципу, требует сделать искусство слугой и инструментом выражения Откровения.

Этот момент, момент подавления эстетического принципа моральным, подавления и подчинения Красоты Откровению был внесен в виде истории последнего, третьего художника во второе, исправленное издание повести «Портрет», увидевшее свет в 1842 году.

Видимо зымыслу писем предшествовал некий перелом. В 1840-м, по признанию самого Гоголя он был при смерти и чудом спасся, что произвело на него сильное впечатление. Это возможно и послужило поводом к переосмыслению отношения искусства и религии и равноправного и равнозначного в сторону подчинения первого второму. Тогда возможно впервые ему пришла в голову мысль, что возможно все его творчество, по характеру своему возможно слишком светское, слишком земное, страстное, мирское – и потому не должным образом учить добру, истине и проч. И что настала пора отказаться от проповеди косвенной – через более-менее чистое искусство, и перейти к проповеди прямой.

Порядок писем, хотя число их умножилось, соответствует течению Великого Поста, автор хотел выпустить книгу после паломничества в Святую Землю в 1842 году, в результате которого желал должным образом очиститься для того чтобы иметь возможность написать новое произведение, в котором он уже сможет послужит Богу не лживыми сказками, но прямым словом правды. И хотя скоро он получил благословение на это паломничество, отправится в него он смог только 1846 году, все это время посвятив внутренней подготовке и подбору материалов.

Не без гордости Гоголь отмечает, что стоило ему дуалиться от света за границу и «собрать себя в самого себя несколько», как ему стали присылать письма с вопросами и просьбами помочь советом, и что глубокие страдания, пережитые им в следствие тяжелого, болезненного состояния здоровья, и не менее тяжелого, унылого состояния духа – позволили ему сочинять такие ответы, которые казались ему самому замечательными по разумности, освещенности христианским светом, и к тому же послужившие не мало пользы тем, кто их получал.

Уныние же Гоголя состояло в том страшном разочаровании, которое он испытывал от того впечатления, которое производили его произведения на общество. Он видет и восторг и восхищение – но чуствовал их поверхностность. Он желал большего – он желал перевернуть полностью жизнь государства Российского, подобно пророку из пушкинского стихотворения, он желал так «жечь глаголом» сердца людей – чтобы души их воскресали и перерождались бы уже для жизни более совершенной. Для этого он написал пьесу Ревизор, надеясь что печатно слово ее так устыдит читателей, что стыд этот не сможет не проивзвести вн их нужного переворота. Когда не увидел он нужного действия – поставил, сам, лично, на сцене – желая усилить эффект – и увидев смех в зале и рукоплескания, в том числе от самого царя – он устыдился и усомнился в том, что вообще способен достичь желаемого. С той же тайной целью он стал писать «Мертвые души» - уже не просто стыд легкой и короткой комедией стремясь возбудить, но глубокий, тяжелый ужас, который отпечатается тяжелой печатью в душах людей от силы и объема произведения. И – не справился с размахом замысла, выпустил лишь первую часть, содержавшую лишь один мрак и отчаяние от пошлости и глупости русской жизни, выставив наружу одни только пороки и разврат общества.

Велико было разочарования пророка русской литературы, поскольку от природы бойкий, склонный ко всему преувеличенному в себе самом и вокруг себя малорос не желал довольствоваться тем малым, подспудным – но неодолимым действием, которые действительно совершал своим трудом. В самой природе его, проявляясь и через талант постоянно во всяком произведении и даже в само жизни, в каждом поступке – до самого конца – страсть ко всему большому, страсть «разудвать из мухи целую репу». Так любили Гоголя современники, что никак не могли поверить простой правде – вся мощь литературного дарования его – это ничто иное как Ноздрев, а именно его привычка врать во всем и вести себя скандально, так что и «хотел он сказать семь, а вышло само собой семьсот». И это его собственное признание. Тяжело ему было сознавать это, тяжело было понимать – если он и вправду пророк, то лишь от Бога, а чтобы служить Богу – следует быть чем-то большим, более чистым и смиренным чем Ноздрев.