В качестве заключения. Аркадий райкин

— Дураки, как вы знаете, бывают летние и зимние. Разницу знаете? Нет? Зимний дурак, когда входит к вам, снимает боты, снимает шубу, разворачивает шарф, снимает шапку. А когда он разделся, вы поняли, что это вошел дурак. А летний дурак — ему раздеваться не надо.

Вот люди, которые занимаются пропагандой — должны быть умными людьми. Не летними и не зимними дураками. Я на одной станции видел транспарант "Вперед к коммунизму", а чуть ниже была большая вывеска "Зал ожидания".

Аркадий Райкин говорил это нам в Репино, на Карельском перешейке, в 1971 году. Был апрель, в лесу еще кое-где затаились сугробы, в которых хорошо охлаждалась питерская водка. Мы проводили последний, как оказалось, семинар по репортажу — "Семпоре", Аркадий Исаакович и его жена Руфь Марковна с интересом наблюдали за нашими учебными работами — мы вдалеке от начальства вытворяли с помощью передвижной телестанции нечто, как казалось нам, оригинальное. Андрей Богданов, к примеру, начал интервью с нашим собкором по Индии Геннадием Морозовым таким вопросом: "Скажите, давно ли вы не видели э т о?" И поднял к лицу еловую ветвь. Морозов несколько лет провел в жарких странах и елку, понятное дело, не видел давно. Но вопрос "про это" мы потом обыгрывали всячески, задолго до одноименной передачи. Райкин веселился вместе с нами. Он жил там, в Доме кинематографистов, поправлялся после инфаркта, но иногда уже выезжал на концерты.

Беседа с ним была совершенно неформальной, откровенной на редкость. Сколько ни читал я воспоминаний о Райкине, сколько ни слышал передач — а их к 90-летию было много — ничего и близко не было по силе впечатлений от того апрельского дня, когда Райкин пришел к нам на занятия, уселся в центре комнаты на пол, на серый тканый палас, и пригласил всех размещаться так же. Он уже знал, с кем имеет дело. На "Семпоре" съехались журналисты, работающие в кадре, и каждый в своем городе был "номер один". Валентин Кузнецов из Горького прочитал свой капустник, написанный на рулоне туалетной бумаги — создал, так сказать, настроение. А потом пошло-поехало про зимних и летних дураков, про экологию и начальство... У меня сохранилась аудиозапись и ее расшифровка, которая, конечно, не могла быть опубликована в те годы. Приведу отрывки из нее, нарушив, впрочем, договор с Аркадием Исааковичем. Я спросил его, можно ли нашу беседу опубликовать. Он сказал: да, только уберите то место, где я сказал про людей за высокими заборами... Вот с этого места я и начну. Сегодня уже можно. Или — пока можно...

— Мне как-то один товарищ сказал: "Почему вы все время других критикуете? Вы себя, себя покритикуйте", и я ответил: "Вы правы. Я в следующий раз выйду на сцену и скажу: товарищи, вместо того, чтобы поднимать такие проблемы, что вот наши руководители не поставили себя в одинаковые условия со всеми людьми, они подняли высоченные заборы и живут за этими заборами, как цари когда-то не живали... Вместо этого, значит, я говорю о какой-то ерунде, о какой-то мелочи. Вместо того, чтобы говорить о проституции, о молодежи, которая идет не туда..." Вот так я себя покритиковал.

Надо сказать, что Аркадий Исаакович свято верил в мудрость начальства высшего эшелона. Вроде бы над всем смеялся иронически, а вот поди ж ты... Впрочем, это было нашим общим заблуждением. В ходе той беседы на полу в Репино Райкин, помимо прочего, обронил фразу: "Нас с вами объединяет многое". В том числе, как я сейчас понимаю, и иллюзии. Все мы хотели "истину царям с улыбкой говорить". Мы думали: вот объясним мы что-нибудь Демичеву (он тогда был секретарем ЦК) или потом Горбачеву, Ельцину — и все изменится...

— Я когда-то пришел к секретарю ЦК комсомола Михайлову и сказал: "Товарищ Михайлов, придите к нам на спектакль". — "А что, у вас есть молодежные темы?" Я ему сказал, что все наши темы молодежные, вообще все наши спектакли обращены не к уходящему поколению. Но не поэтому, говорю, вас зову, а потому что мы играем в Центральном парке культуры и отдыха. Для того, чтобы попасть к нам в театр, вам придется выйти из вашей машины и пройти пешком до театра — наш театр в центре парка культуры и отдыха. А вот когда вы пойдете пешком на наш спектакль, а не промчитесь машиной — вы тогда увидите нашу молодежь, которую я каждый день вижу. Увидите, как она пьет и курит, как ругается матом. Он возмущен: "Вы не туда смотрите, товарищ Райкин, вам надо смотреть подальше, на окраины, на молодежь заводскую!" Так это и есть та заводская молодежь, которая приехала в центр отдыхать. И надо на нее обратить внимание.

...Чем острее вопрос, тем сложнее его развить. Надо этот материал написать, пропустить через цензуру и, наконец, донести до зрительного зала. Если бы вы пришли к нам на репетицию в театр, вы, может быть, подумали бы, что попали на собрание. Мы иногда по два-три часа обсуждаем с нашей труппой, стоит ли поднимать эту проблему или не стоит, будет это на пользу людям или просто вызовет в зале нездоровый смех, аплодисменты, а пользы никакой не принесет. Настоящий журналист идет впереди своего времени... Вот вы говорили "личность или функционер?" Если мы о любом событии будем говорить со своей личной позиции — то мы лучше выполним свою функцию. Если будем по-своему видеть мир, своими глазами. Есть основания думать, что если у нас на пальцах разные отпечатки, то, может быть, и глаза по-разному видят и уши по-разному слышат. И вот эта личность, которая по-своему видит мир и которая обладает большим сердцем, потому что если этот разговор не человечен, если не окрашен улыбкой человеческой... И еще человек, выступающий по телевидению, должен иметь запас спокойствия. Он должен чувствовать и понимать, что ему доверяют. Иначе это страшно сковывает. Когда перед передачей ему грозят пальцем и говорят: ты смотри, сукин сын, не скажи там что-нибудь лишнее... Не надо присутствовать в студии, а просто у себя в комнате перед телевизором чувствуешь, как этот человек вышел накачанный определенным образом и никуда — ни вправо, ни влево не может отвлечься и высказать свою личную точку зрения. Я получил удовольствие от того, что побывал у вас на занятиях, послушал коллег из Эстонской республики. У Рут Каремяэ осталась женственность и не было таких, знаете, железобетонных фраз, все было пропущено через сердце, а как это важно!

Тут мы все притихли как-то, потому что было сказано самое главное для нашей экранной работы. Может быть, витало уже в воздухе предчувствие, что в семидесятые годы товарищ Лапин железной рукой — циник и лирик, отличный функционер! — придушит все наши "личности" или выгонит нас к чертовой матери... Однако не хотелось Райкина отпускать, и наперебой стали задавать ему вопросы о его отношениях с телевидением (вроде, он его недолюбливает) и об отдельных передачах. "Голубой огонек", например. Что не устраивает Райкина в "Огоньке"?

— В "Огоньке" берется массовка, не актеры. И вот эта тетя сидит за столом и хочет, чтобы Марья Ивановна или Иван Петрович увидели, что она сидит в телевизоре рядом с кем-то. Она все время смотрит в аппарат или очень занята самой собой. Рядом ходит диктор, комментатор, актер, певец — ведь даже не повернет, сукина дочь, голову в эту сторону. Это же страшно. И это заразительно. Попробуйте играть в театре короля. Вы знаете, что такое сыграть короля? Король ничего не делает, он только идет себе. А все остальные играют короля. Придворные расступаются и кланяются. Одному короля сыграть нельзя. А в данном случае, в "Голубом огоньке", актер, который выступает — король. Надо на него смотреть, надо получать удовольствие. А если вокруг такие физиономии, которые хочется просто убрать... Но нельзя никуда повернуть камеру, потому что здесь физиономия мрачная, а тут безразличная или просто разговаривает с соседом. Это же страшная вещь. Режиссеры, которые делают "Огонек", должны прежде всего обратить внимание на массовку.

Святая правда! Я был одним из ведущих "Голубого огонька" к 7 ноября 1968 года. Концертные номера снимались на Шаболовке по ночам, днем павильоны были заняты эфирными передачами. И вот на ночь нанималась массовка, платили человеку три рубля с полтиной, чтоб он тихо сидел за столом. На парафиновой груше я видел отпечаток зубов — массовка думала, что фрукты тут настоящие. Хрена с два, напасешься на вас... (Впрочем, и в наше время ничего не изменилось — разве что "короли" выступают под "фанеру", ничуть не считаясь с тем, что массовка — живые люди, хотя бы и работающие в студии за те же "три с полтиной").

— Что такое "Голубой огонек"? Это столы, за которыми пьют кофе. Так налейте, черт возьми, кофе. И пускай пьют. И не одну чашку. Захотелось вторую — выпей. А то сидит, понимаете, просто так — смотреть же противно на это. Я говорю: можно зажечь камин в студии, настоящий огонь, пускай живой огонь горит, не электрический? Давайте сядем вокруг огня. Кто-то на шкуру сядет, кто-то просто на пол, как мы сейчас, а кто-то в кресло мягкое. И вот тут будет стоять актер, делать номер. Нет, говорят, нельзя. И берут огромную студию, сажают случайных людей... Константин Симонов, беседующий с Папановым, мне интересен. А не Симонов — нет, потому что я не знаю, что это за человек и почему он там сидит... И еще трескучие слова: "наш могучий народ", "единодушно, все как один" — это же невозможно слушать. Надо находить свой человеческий язык, свои слова.

На нашем телевидении все случайно. Случайный осветитель. Случайный прожектор здесь висит. Случайный аппарат снимает. Случайной пленкой заряжен аппарат. Случайно, все случайно. Мне вчера сказал один из вас, Юрий Летунов, как он, взволнованный, вошел в музей, где находились космические аппараты и космонавты, и как человек, который должен был освещать или снимать, ковырял в носу и не обращал ни на что внимания. Он ходил и смотрел, как маляр, которому надо сейчас выкрасить потолок. Его не интересует ни мебель, ни хозяева, он с ними потом разговаривает на финансовые темы…

Говоря эти слова, Аркадий Райкин встал с паласа, прошелся по комнате, чуть изменил голос — и мы стали свидетелями рождения миниатюры, мы увидели того самого маляра или осветителя...

— Случайно, все случайно. Мне завидно: на Би-би-си в их дворе выстроен город. У нас как в городе? "Стой, Иван Иванович, нельзя снимать". Что такое? "Да тени уже не туда ложатся, солнце не туда смотрит". А у них город поворачивается! Город стоит на рельсах и его поворачивают к солнцу.

Как относятся там к работе? 220 режиссеров работают в комедийном объединении. Они выпускают почти каждый день новый фильм. Они снимают его столько времени, сколько смотрит зритель на экране. Но готовятся долго. Их режиссер приехал в Москву и посмотрел наш спектакль. И затем в Лондоне нам предоставили помещение, арендованное у какой-то церкви, огромный холл. Вся площадка была распределена под наши миниатюры и монологи. В восемь часов утра начиналась репетиция. В двенадцать все бросали работать. Я говорю: одну минуточку, мне осталось сказать одну фразу. — "Нет, мы не имеем права, нам профсоюз не разрешает, наложит штраф за то, что лишние минуты использовали людей, которые должны в это время отдыхать". И ровно в час дня продолжалась репетиция.

Мы репетировали по восемь часов каждый день. Десять дней мы репетировали. Уже ходили рядом с нами камермены и осветители. Режиссеру не надо было говорить что-то дважды, рядом ходил его ассистент и все фиксировал у себя в блокноте. И когда я приходил в следующий раз, я уже знал, что на этом месте будет стоять тот предмет, тот причиндал, тот аксессуар, который мне необходим и о котором я упомянул накануне. Это было точно, как часы. Три камеры снимали нас в разных ракурсах, одна дальний план, другая средний, третья крупный. Я выходил из одного объекта и входил в другой. В день съемок пустили публику. А это придает комедийному актеру необходимый кураж – вы заражаете зал, зал заражает вас. Вот это идеальная работа, когда каждый знает свое место и ценит время.

А у нас через всю студию: "Ваня, Таня, а где же Саня, что же Сани нет? — А он обедать ушел. — Ну что такое, давайте его сюда, надо начинать! — Федор Николаевич, там большая очередь стояла". Вы подумайте, на что у нас уходит энергия, на что уходят наши силы. Когда я попадаю на телевидение, у меня такое впечатление, что я попадаю в кружок самодеятельности. Плохой кружок, потому что самодеятельность бывает и хорошей.

На "Семпоре" от журнала "Советское радио и телевидение" был Сергей Торчинский. И мы с ним что-то выкроили из райкинского разговора — страниц на восемь. Сначала про достижения соввласти — Райкин говорил, как ему понравился рыболовецкий колхоз в Эстонии и кусты роз в Донецке. А потом дали критику "отдельных недостатков" нашего дорогого ТВ. Но к тому времени товарищ Лапин уже произнес историческую фразу: "Критиковать телевидение — все равно, что критиковать советскую власть". В ведомственном журнале материалу дали от ворот поворот. Журнал "Журналист" был смелее, только велели выбросить про Би-би-си — ни к чему, мол, ставить нам в пример буржуазное телевидение. Ну ладно. Созвонился я с Райкиным и привез гранки в Питер, как раз 60-летие Аркадия Исааковича приближалось. Извините, — говорю, — вот небольшая статейка получилась, прочитайте и поставьте автограф. Прочитали текст Райкин с Ромой и на другой день (а я, как всегда, на спектакль напросился и готов был еще не один день так жить) — на другой день говорят: "Вот это место надо убрать — где Ваня, Саня и так далее". Думаю: ничего себе, еще этой цензуры не хватало... Почему это, спрашиваю. Райкин говорит: к нам письма приходят, не смейте критиковать русских людей, критикуйте своих Хаимов и Абрамов. Я буквально взорвался: Аркадий Исаакович, вы что, будете на каждую глупость реагировать?! Да пусть они идут на... Присутствие Ромы помешало мне назвать точный адрес, но Райкин понял. Поставил подпись. Материал вышел в ноябрьском номере "Журналиста" за 1971 год...