5) Художественное своеобразие

Это стихотворение - итог размышлений М.Ю. Лермонтова о смысле и назначении поэзии, о месте поэта в обществе, построено на сравнении. Первая и б́́ольшая его часть (24 строки из 44) — описание кинжала, его в прошлом славной воинской судьбы и бесполезного настоящего, когда «игрушкой золотой он блещет на стене», — представляет собой параллель и своего рода ступень ко второй, главной части, где говорится об утрате поэзией ее обществ. роли. Такое построение стих. на основе развернутого сравнения вообще характерно для лирики Л. При этом описание кинжала имеет и самостоятельное. художественное. значение. Сочетая романтическую возвышенность («Булат его хранит таинственный закал») с правдой бытовых реалистических. подробностей («И долго он лежал заброшенный потом / В походной лавке армянина»), Л. создает образ высокой поэтической. убедительности, который благодаря этому и по отношению к основному. содержанию стих. выступает не как плоская аллегория, но как весьма емкий и содержат. символ. Лирический герой сурово осуждает современную поэзию, которая, утратив былую «власть», превратилась в «золотую игрушку», салонное развлечение. Резкое обличение такой поэзии, изменившей своему назначению, сочетается в стихотворении с требованием поэзии актуальной и гражданственной. Обычная для романтизма и для самого Л. антитеза «поэт и толпа» уступает здесь место совершенно иному повороту темы: его герой — не вдохновленный свыше поэт, чуждый толпе и не понимаемый ею, а выразитель народных дум, «могучие слова» которого жадно ловит толпа. В этом контексте понятие «толпа» тождественно понятию «народ», поэзия же выступает как форма ответственного и насущно-необходимого участия во всех событиях его многосторонней духовной жизни. Образный строй заключит. строф («ветхий мир» и т.п.) и интонация, с к-рой автор обращает к поэту свой требовательный вопрос («Проснешься ли опять, осмеянный пророк?...»), позволяют видеть в стих. не только выражение надежды на возрождение истинного иск-ва, но и прямой гражданств. призыв. Мысль, вложенная Л. в афористическое определение трагедии современного поэта — «осмеянный пророк», впоследствии получила развитие в стих. «Пророк». В стихотворении большое количество средств художественной выразительности. Тропы: метафоры (в общем, все стихотворение – одна развернутая метафора, одно объемное сравнение, сопоставляющее дар поэта с разящим кинжалом), эпитеты (таинственный закал, бранного востока, страшный след, наряд постыдный и пр.), олицетворения (в основном, относящиеся к самом кинжалу). Из синтаксических средств: риторические восклицания и вопросы, инверсия, недосказанность.

6) Форма: размер, рифма, строфика

4-6-стопный ямб. Чередование мужской и женской рифмы. Перекрестная рифмовка. 6 четырехстрочных строф.

7) Текст произведения.

Отделкой золотой блистает мой кинжал; Клинок надежный, без порока; Булат его хранит таинственный закал, — Наследье бранного востока. Наезднику в горах служил он много лет, Не зная платы за услугу; Не по одной груди провел он страшный след И не одну прорвал кольчугу. Забавы он делил послушнее раба, Звенел в ответ речам обидным. В те дни была б ему богатая резьба Нарядом чуждым и постыдным. Он взят за Тереком отважным казаком На хладном трупе господина, И долго он лежал заброшенный потом В походной лавке армянина. Теперь родных ножон, избитых на войне, Лишен героя спутник бедный; Игрушкой золотой он блещет на стене — Увы, бесславный и безвредный! Никто привычною, заботливой рукой Его не чистит, не ласкает, И надписи его, молясь перед зарей, Никто с усердьем не читает…

________

В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, Свое утратил назначенье, На злато променяв ту власть, которой свет Внимал в немом благоговенье? Бывало, мерный звук твоих могучих слав Воспламенял бойца для битвы; Он нужен был толпе, как чаша для пиров, Как фимиам в часы молитвы. Твой стих, как божий дух, носился над толпой; И отзыв мыслей благородных Звучал, как колокол на башне вечевой, Во дни торжеств и бед народных. Но скучен нам простой и гордый твой язык; — Нас тешат блестки и обманы; Как ветхая краса, наш ветхий мир привык Морщины прятать под румяны… Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк? Иль никогда на голос мщенья Из золотых ножон не вырвешь свой клинок, Покрытый ржавчиной презренья?