Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
ЛАНДШАФТО-ВЕДЕНИЕ И ФИЗИКО ГЕОГРАФИЧЕ...docx
Скачиваний:
13
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
  1. См.: Николаев в.А Проблемы регионального ландшафтоведения. М., 1979. С. 88—108.

к общей площади региона; 2) коэффициент ландшафтной неодно­родности, рассчитываемый по специальной формуле, учитывающей число генетических групп (видов) ландшафтов и соотношение их площадей; 3) показатель ландшафтной организованности — как от­ношение второго коэффициента к первому. Кроме того, предлагается мера контрастности ландшафтной структуры. Она основана на рас­чете соотношения площадей, занимаемых в каждом регионе ланд­шафтами, относящимися к разным геоморфологическим уровням (ярусам). Если в регионе присутствуют ландшафты только одного яруса (из пяти), то его структура расценивается как неконтрастная (коэффициент контрастности равен нулю). При наличии двух ланд­шафтных ярусов, занимающих противоположные позиции в верти­кальном профиле (т.е. I и V ярусы), и равенстве их площадей контра­стность считается максимальной (100%). В остальных случаях коэффициент вычисляется по формуле, учитывающей площади каж­дого яруса и меру их контрастности при разных сочетаниях.

Наконец, в качестве меры целостности региона (внутренней связности ландшафтов в его пределах) используется коэффициент сопряженности И. Иверсена:

КСопр = а- Ю0%/(а + 6 + с),

где а — суммарная длина совместных границ двух видов ландшаф­тов; Ь, с — суммы длин границ этих же двух видов ландшафтов с другими видами.

Этот коэффициент выражает долю протяженности совместных границ двух определенных видов ландшафтов от общей длины границ этих ландшафтов со всеми соседними видами и тем самым позволяет выбрать «связки» ландшафтов, имеющие наибольшее интегрирующее значение в регионе (например в подпровинции).

Предлагались и другие показатели, и поиски новых коэффициен­тов могут быть продолжены до бесконечности, однако вряд ли в этом есть теоретическая или практическая необходимость. Цифры, полу­ченные в результате чрезвычайно трудоемких картометрических ра­бот, имеют некоторое иллюстративное значение, дают дополнитель­ные данные для сравнения регионов, но не обогащают теорию райо­нирования и не могут заменить ландшафтную карту, которая служит наиболее точной моделью ландшафтной структуры регионов, отоб­ражающей реальное количественное и качественное разнообразие геосистем, их размещение, площади, конфигурацию и пространст­венные отношения, как математическое описание человеческого лица никогда не заменит его подлинного портрета. Карта служит един­ственным источником всех существующих и возможных формул ландшафтной структуры. Показатели этой структуры отражают раз­ные способы математической интерпретации картографической моде­ли и имеют лишь вспомогательное значение.

В заключение следует заметить, что регионы самых высоких ран­гов в общих чертах уже установлены; в дальнейшем их принципиаль­ная схема и конкретные границы несомненно будут уточняться, но не в этом следует видеть самую актуальную проблему районирования. Актуальность районирования растет с понижением ранга регионов. Чем ниже таксономический уровень регионов, тем выше их теорети­ческое и практическое значение. Не имея сетки низовых районов, т.е. ландшафтов, невозможно осуществить принцип интеграции в районировании. Схемы физико-географического районирования на уровне ландшафтных зон, секторов, стран, провинций мало перспек­тивны (за редкими исключениями) для прикладного использования. Поэтому усилия географов, направленные на перекраивание сетки высших региональных единиц, мало себя оправдывают. Важнее довести районирование до его естественного нижнего предела, т.е. до ландшафта.

Ландшафты и человечество

•Пандшафтоведение и взаимодействие природы и общества

Вопросы взаимодействия человека и природы всегда интересовали географов. Долгое время этот интерес имел односторонний харак­тер географов, как и многих философов, историков и социологов прошлого занимала главным образом проблема влияния природной среды на судьбы человечества, причем проблема эта решалась в духе вульгарного географического детерминизма. Однако со временем акцент стал смещаться на выяснение судеб природной среды в связи с растущим человеческим воздействием на нее. Этот новый подход впервые обнаруживается в трудах прогрессивных географов второй половины прошлого столетия — Дж. П. Марша, В. В. Докучаева,

А. И. Воейкова. Особую же актуальность эта сторона проблемы приобрела в эпоху современной научно-технической революции, т.е. с середины XX в.

Сохранение природной среды как необходимого условия жизни людей и источника ресурсов для производства стало жизненной проблемой всего человечества. Растущая научно-техническая мощь общества породила глубоко ошибочное представление, будто чело­век, «покоряя природу», освобождается от ее влияния. Но еще Ф. Энгельс подчеркивал, что «мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом... все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их приме­нять» За каждое наше пренебрежение к этим законам природа, по выражению Ф. Энгельса, мстит человеку неожиданными последстви­ями. «Людям, - писал Энгельс, — которые в Месопотамии, Греции, Малой Азии и в других местах выкорчевывали леса, чтобы получить таким путем пахотную землю, и не снилось, что они этим положили начало нынешнему запустению этих стран, лишив их, вместе с леса­ми, центров скопления и сохранения влаги»I.

Человечество — часть природы, и необходимым условием его существования служит непрерывный обмен веществ (метаболизм) с природной средой. В отличие от животных люди добывают средст­ва к существованию в процессе производства, с помощью орудий труда (изготовляемых из природных же материалов дерева, ме­таллов и т.д.). Непосредственный биологический метаболизм, проте­кающий в процессе осуществления физиологических функций чело­веческого организма (дыхание, потребление воды, пищи), намного уступает метаболизму производственному, или техногенному, в кото­рый вовлекается все растущее количество воды, минерального, рас­тительного и другого сырья и топлива На производственные нужды тратится, например, столько атмосферного кислорода, сколько хва­тило бы для дыхания десятков миллиардов людей; в производство вовлекается в тысячи раз больше воды, чем потребляется для под­держания жизни всего населения Земли.

Зависимость общества от природы отнюдь не уменьшается, его связи с природой становятся все более сложными и многообразными. Вспомним хотя бы о роли нефти в современном мировом хозяйстве в сравнении с недавним прошлым. Современная техника более чутко реагирует на изменения физико-географических условий в простран­стве и во времени, чем примитивная техника прошлого. Известно, например, что низкие температуры могут вызвать разрушение ме­таллических изделий и конструкций, дорожных, транспортных и строительных машин, мостов, опор линий электропередачи, ре­зервуаров для горючего и т.п. Низкие температуры уменьшают надежность и долговечность резинотехнических изделий и плас­тмасс. Смазочные материалы при низких температурах становятся очень вязкими, а при высоких — их вязкость слишком сильно умень­шается. Изоляционные материалы при низких температурах теряют эластичность, а при высоких — размягчаются. Лакокрасочные по­крытия не выдерживают сильного солнечного освещения и т.д.

Технический прогресс, как это ни покажется парадоксальным, открывая безграничные возможности перед человечеством, все тес­нее привязывает его к природе множеством новых и неожиданных нитей. Например, на функционирование современного транспорта влияет во много раз больше природных факторов, чем на пешехода или всадника. Современная навигационная техника или авиация требуют знания и учета таких тончайших особенностей природы, о которых лет сто назад еще никто не подозревал. Сейчас на очереди стоит проблема широкого и комплексного физико-географического обеспечения нужд народного хозяйства и других потребностей об­щества.

«Между отдельными странами, областями и даже местностя­ми, писал Ф. Энгельс, — всегда будет существовать известное не­равенство в жизненных условиях, которые можно будет свести до

  • Поэтому предпочтительно говорить ие об антропогенном метаболизме и антропо­генном воздействии на природу, а о техногенном.

минимума, но никогда не удается устранить полностью»I. Физиче­ская география традиционно имела дело с выявлением территори­альных различий в природных условиях, и эта функция за ней остается. В современную эпоху социальная значимость физической географии, а конкретнее ее раздела — ландшафтоведения, имеюще­го дело с взаимосвязанными региональными и локальными сочетани­ями всех элементов природной среды, неизмеримо возрастает.

Весь исторический опыт человечества свидетельствует о том, что природная среда влияет на жизнь людей и на общественное про­изводство как целостная система. Воздействие каждого отдельного природного элемента или компонента зависит от всех остальных. Условия развития сельского хозяйства, к примеру, определяются соотношением всех компонентов геосистемы, которые не могут заме­нить друг друга. Так, высокое почвенное плодородие сводится на нет при недостатке тепла или влаги, в условиях пересеченного рельефа, не допускающего возможность распашки и т.д. Один и тот же уклон поверхности влияет на работу транспортных машин (например на расход горючего) по разному в зависимости от того, чем эта повер­хность сложена, сухая она или влажная, покрыта ли снегом, что на ней растет, каковы температурные условия во время работы меха­низма.

Поэтому оценка отдельных параметров геосистемы с какой-либо практической точки зрения (транспортной, сельскохозяйственной, рекреационной и т.д.) в сущности есть абстракция, ибо эти парамет­ры не автономны. Учету и оценке должны подлежать, следовательно, целостные геосистемы, а не отрывочные их части, как это установил еще В. В. Докучаев. Всесторонняя оценка геосистем одна из глав­ных задач прикладного ландшафтоведения.

Интегральное влияние геосистем любого уровня на современное хозяйство, на освоенность или заселенность территории можно про­иллюстрировать с помощью простейших расчетов. Так, плотность населения, как сельского, так и городского, обнаруживает очень четкую связь с типами и подтипами ландшафтов. На территории СССР наиболее высокая плотность сельского населения (60 - 70 чел/кмI) присуща суббореальным гумидным (широколиственно­лесным) ландшафтам центральноевропейского типа (в Прикар­патье). В восточноевропейских аналогах ландшафтов этого типа она снижается до 30 -50 чел/км2, а отсюда закономерно уменьшается как к северу (подтайга — около 20, южная тайга — 5—7, северная тайга — менее 1, тундра менее 0,1 чел/км2), так и к югу (ле­состепь и северная степь — 20- -30, типичная степь — 15—20, полу­пустыня— 1,5—2,0, пустыня2 — менее I чел/км2). Лишь в субтро­пических ландшафтах плотность сельского населения возрастает до 30—40 чел/км2, считая в среднем для равнин и гор (отдельно для равнинных ландшафтов величина будет значительно выше).

Таким образом, в распределении сельского населения отчетливо проявляется зональность. Не менее ясно выражена и секторность. Если в восточноевропейской южной тайге плотность составляет 5--7, то в западносибирской — лишь около 1, а в восточносибирской — значительно менее 1 чел/км . В западносибирской лесостепи плот­ность сельского населения в 3 4 раза ниже, чем в восточноевропей­ской.

Распаханность в среднем по территории СССР составляет 10,2%. Однако в центрально- и восточноевропейских широколиственнолес­ных, лесостепных и северных степных ландшафтах она достигает почти 70%, в типичной степи сокращается до 50—G0, в подтайте до 20 40, в южной тайге составляет менее 10, в средней и север­ной тайге — менее 1, а в тундре пашен практически нет.

При анализе на более дробном таксономическом уровне обнару­живаются многие интересные детали, отражающие влияние различ­ных ландшафтов и урочищ на расселение и народное хозяйство. В южнотаежных ландшафтах Ленинградской области распаханность колеблется в диапазоне от 1 до 30%. Здесь выявляется не менее восьми генетических групп ландшафтов с различным сельскохозяй­ственным потенциалом.

Влияние ландшафтов можно проследить в размещении и разме­рах населенных пунктов, в условиях жилищного, индустриального, транспортного и другого строительства, в рекреационной деятельно­сти, в заболеваемости природно-очаговыми болезнями, в наборе сельскохозяйственных культур, способах агротехники и др. Конечно, природная среда --не единственный и не решающий фактор в жизни людей. Она не может определять развитие общества. Классики марксизма-ленинизма доказали, что развитие общества — это спон­танный процесс, протекающий согласно специфическим внутренним закономерностям. Но, как и всякий процесс, развитие общества требует определенных внешних условий. Приведенные примеры под­тверждают слова Ф. Энгельса о том, что территориальные различия в этих условиях невозможно устранить полностью.

В процессе обмена веществ с природой человечество неизбежно изменяет свое окружение и вынуждено приспосабливаться к техно­генным изменениям природной среды, которые до сих пор носили, как правило, негативный характер. Уже первобытные собиратели и охотники в какой-то степени изменяли свое природное окружение. Овладение огнем, возникновение земледелия и животноводства, изо­бретение металлургии, создание оросительных систем, развитие ма­шинной индустрии — таковы основные вехи растущего «давления» человека на географическую среду.

Но наиболее резкий скачок в истории человеческого воздействия на природу связан с современной научно-технической революцией. Она сопровождается быстрым ростом населения Земли — «демогра­фическим взрывом». После второй мировой войны население плане­ты выросло более чем в 2 раза и в 1987 г. достигло 5 млрд. человек. Но еще более быстрыми темпами росло мировое производство.

Использование минеральных ресурсов и воды увеличивается ежегод­но примерно на 5%, а производство энергии — на 8%. Для современ­ной промышленности характерны энерго- и водоемкие производства, потребляющие огромное количество разнообразного природного сырья.

Отрицательные для общества последствия воздействий на при­родную среду имеют двоякий характер. С одной стороны, они выра­жаются в истощении необходимых для производства ресурсов, а с другой в ухудшении качества жизненной среды людей. При современных темпах роста производства, если принципиально не изменится технология использования природных ресурсов, существу­ет реальная угроза исчерпания многих из них (в том числе нефти, многих металлов, прироста древесины, гидроэнергоресурсов) уже в ближайшие десятилетия. Ресурсы речного стока могут оказаться исчерпанными качественно — из-за загрязнения уже к 2000 г. Зе­мельные ресурсы, определяемые площадью суши, конечны. Все луч­шие земли уже практически освоены. Между тем требуется все больше площадей для производства продовольствия, для открытых горных разработок, для строительства городов, коммуникаций, водо­хранилищ, для рекреации и т.д. Кроме того, пока не поздно, необхо­димо изъять часть территории из хозяйственного использования и сохранить в неприкосновенности эталоны типичных геосистем. Рациональное использование земельного фонда — проблема, реше­ние которой находится главным образом на ответственности ланд- шафтоведа.

Процесс ухудшения естественных условий жизни человечества является как бы побочным эффектом производственного метаболиз­ма. Энергетика и промышленность выделяют в географическую оболочку огромное количество тепла и различных производственных отходов, в том числе токсичных веществ. Города добавляют к этому ежегодно многие миллионы тонн бытовых отбросов, сельскохозяй­ственные земли — миллионы тонн удобрений и ядохимикатов, вовле­каемых в геохимический круговорот. Истребление лесов может при­вести к постепенному ухудшению кислородного баланса атмосферы, поскольку лес — основной источник поступления кислорода, могу­щий в какой-то мере компенсировать его затраты на сжигание топлива. Нет нужды доказывать ухудшение эстетических и рекреаци­онных качеств природной среды в густонаселенных и сильно освоен­ных районах.

Перед человечеством стоит задача оптимизировать свои отноше­ния с природой. Эта задача имеет междисциплинарный характер, и в ее научной разработке должны участвовать экономисты, биологи и представители многих других специальностей, однако есть основа­ния утверждать, что ключевое положение здесь должно принадле­жать географии, а точнее — учению о геосистемах.

Географы разработали синтетическую концепцию природной сре­ды и доказали, что среда представляет собой не механический набор различных условий и ресурсов, а организованную целостность, со­стоящую из иерархически соподчиненных геосистем разных поряд­ков. Не аморфная «природа», или «природная среда», а именно геосистемы должны служить объектами научно обоснованной опти­мизации. Негативные последствия человеческого воздействия на природу возникают вследствие нарушения структуры и функций геосистем, их вертикальных и горизонтальных связей. Незнание или игнорирование геосистемных связей и служит причиной разного рода побочных, непредвиденных последствий, которые воспринимаются обществом как негативные и нежелательные. При разработке про­ектов оптимизации природной среды необходимо принимать во вни­мание различные уровни организации геосистем, их иерархичность. Системы локального уровня менее устойчивы к внешнему воздей­ствию, чем региональные геосистемы. В то же время мы знаем, что географическая оболочка континуальна, что ее региональные и ло­кальные структурные части — системы открытого типа, связанные между собой многообразными потоками вещества и энергии. Поэто­му даже небольшие по масштабу нарушения геосистем трудно локализовать. Локальные воздействия могут распространяться дале­ко за пределы источника воздействия посредством стока, циркуля­ции воздушных масс и по другим каналам. Кумулятивный эффект подобных частных воздействий приобретает в конечном счете гло­бальное значение, т.е. сказывается на состоянии эпигеосферы как целого.

Отсюда следует, что решение проблемы оптимизации в глобаль­ных масштабах надо искать не в попытках «сразу» перестроить географическую оболочку, путем таких рискованных мероприятий, как изменение циркуляции воздушных масс и морских течений, растопление материковых и морских льдов и т.п. (подобные предло­жения существуют), а путем накопления позитивных локальных и региональных изменений. С точки зрения ландшафтоведения это означает, что современные ландшафты, в той или иной степени нарушенные нерациональным хозяйственным воздействием, необхо­димо перестроить в культурные ландшафты. В разработке научных основ проектирования культурных ландшафтов следует видеть ко­нечную цель ландшафтоведения.

Ландшафтные исследования по оптимизации природной среды должны состоять из двух главных частей (этапов).

  1. Фундаментальная часть исследований состоит во всесторон­нем анализе человеческого воздействия на структуру и функциониро­вание геосистем, в познании «механизмов» этого воздействия, устой­чивости к нему геосистем разных порядков и типов, характера образующихся модификаций и их динамики.

  2. Прикладная часть состоит в том, чтобы применить полученные теоретические выводы к решению конкретных практических задач по рациональному использованию, охране, улучшению (мелиорации, рекультивации) геосистем. Синтезом всех этих разработок должен явиться проект культурных ландшафтов.

В соответствии с задачами данного курса далее мы сосредото­чимся на фундаментальных (теоретических) проблемах воздействия человека на ландшафты, не касаясь собственно прикладных вопро­сов, которым посвящены специальные руководства I

Некоторые дискуссионные подходы к анализу человеческого воздействия на ландшафты

Географы пытаются проникнуть в механизм техногенных наруше­ний геосистем и установить его географические закономерности. Но в имеющихся по этим проблемам суждениях еще много спорного и нерешенного.

До сих пор не вполне изжиты пафос «преобразования природы» и пренебрежительное отношение к объективным природным законам (известное в литературе как «географический нигилизм»). Встреча­ются безосновательные утверждения, будто антропогенная деятель­ность по своим масштабам уже сравнялась с природными процесса­ми, а в ряде случаев даже превзошла их. А отсюда делается вывод, что теперь географическая оболочка приобрела «природно-общес­твенный характер» и природные системы стали функционировать и развиваться по социальным законам.

В этих утверждениях многое представляется ошибочным. Пре­жде всего здесь преувеличена роль техногенного «вклада» в природ­ные процессы. Так, на техногенную составляющую приходится при­мерно 1 % от естественного глобального влагооборота, а что касается других процессов, то там соответствующая доля еще ниже. Напри­мер, величина техногенного тепла, поступающего в географическую оболочку, составляет тысячные доли процента по отношению к по­ступлению солнечного тепла. Конечно, эти цифры не дают оснований для самоуспокоенности, поскольку в будущем они могут возрасти, а в настоящее время в отдельных локальных ситуациях уже прибли­зились к критическим значениям. Но в любом случае было бы фило­софской ошибкой считать, что природа стала развиваться по общес­твенным законам.

Общественные законы присущи высшей, социальной форме дви­жения; в соответствии с общественными законами происходит классо­вая борьба, вступают в противоречия производительные силы и про­изводственные отношения, совершаются социальные революции, сменяются общественные формации. Нелепо приписывать такие про­цессы природным системам, будь то системы неизмененные или измененные человеком. Общественные законы руководят поведением людей, но не геосистем. Все вещества, материалы, процессы техно­генного происхождения подчинены тем же природным (физическим, химическим, биологическим) законам, что и их естественные анало­ги. Производственные выбросы вовлекаются во всеобщий круговорот веществ, мигрируют, вступают в реакции, аккумулируются; антропо­генная эрозия подчинена законам механики; домашние животные и культурные растения живут также отнюдь не по общественным законам.

Конструктивному подходу к познанию антропогенных и техноген­ных трансформаций в природных комплексах вряд ли способствует антропоцентрический взгляд на природу вообще и на геосистемы в частности. Согласно этому взгляду, существует суперсистема «природа-общество», в которой природа — подчиненный блок, вы­ступающий не как объективная реальность, заслуживающая са­мостоятельного изучения, а как «средство удовлетворения много­сторонних потребностей общества». Некоторые авторы утверждают, что теперь ландшафт как бы перестал быть самим собой и «превра­тился» в предмет и средство труда или в экосистему человека, в кото­рой человек - «хозяин», а все остальное представляет интерес по­стольку, поскольку служит ему на потребу.

Мы уже приводили слова Ф. Энгельса о том, что суть господства человека над природой состоит в умении познавать ее законы и пра­вильно их применять. «Господство над природой, проявляющее себя в практике человечества, — писал В. И. Ленин, — есть результат объективно-верного отражения в голове человека явлений и процес­сов природы...» I Исторический опыт человечества доказывает, что чем выше уровень развития производства и чем глубже оно вторга­ется в природный комплекс, тем лучше нужно знать его естественные «механизмы», тем полнее надо учитывать действующие в нем объек­тивно, независимо от нас природные закономерности.

За последние годы интерес ландшафтоведов к человеческому воздействию на ландшафты существенно усилился. Впечатление о растущей технической мощи человека оказало свое гипнотическое влияние на представления в этой области. Существует мнение, что подавляющее большинство современных ландшафтов — антропоген­ные, т.е. буквально — созданные человеком, или «рукотворные»II.

Согласно Ф. Н. Милькову, достаточно изменить любой компо­нент, например почвы или животный мир, чтобы ландшафт «автома­тически и незамедлительно» превратился в антропогенный. Уровень сложности (таксономический ранг) при этом не имеет значения, антропогенными стали в равной степени не только фации или урочи­ща, но и целые зоны. Этот автор различает несколько классов антро­погенных ландшафтов: сельскохозяйственные, селитебные (включая малоэтажные и многоэтажные), промышленные, водные, лесокуль­турные, дорожные и др. К антропогенным ландшафтам он относит курганы, старые оборонительные земляные валы, скотопрогоны.

вырубки, скопления камней, возникшие при очистке полей от валу­нов, и т.п. В литературе среди антропогенных ландшафтов упомина­ются плантации розы, шалфея и лаванды, «рисовые ландшафты», «чайные ландшафты» и т.п.

У каждого объекта должно быть свое пространство выявления, но у антропогенных ландшафтов, по-видимому, такового нет; они как бы безразмерны, и минимальные их размеры ничем не ограничены. Антропогенным ландшафтом логично считать, например, телеграф­ный столб (у одного автора в качестве примера приводится триангу­ляционный знак).

Как известно, понятие «ландшафт» (независимо от того, пони­мать ли его в общем или строго таксономическом значении) предпо­лагает идею комплекса, включающего некоторые обязательные (об­лигатные) компоненты, такие, как климат, твердый фундамент и дру­гие, притом не в виде случайного набора, а в их взаимной обуслов­ленности. Ландшафт нельзя именовать по одному компоненту, на­пример «эрозионный» (это говорит лишь о рельефе), «еловый» или «черноземный». Впрочем «еловый» или «черноземный» косвенно все же говорит о чем-то большем, нежели только о почве или раститель­ности. Но о чем с ландшафтно-географической точки зрения говорит «малоэтажный» или «рисовый»? Антропогенные ландшафты в ука­занном смысле никак не привязаны к природной основе ландшафта, оторваны от нее, существуют как бы сами по себе, как будто при­родная основа перестала существовать или потеряла свое значе­ние '.

По существу то, что называется антропогенным ландшафтом, это лишь различные проявления человеческой деятельности в ландшаф­те, которые подразделяются на две группы: I) типы использования земель, или угодья (пашни и плантации с рисом, лавандой и чем угодно, пастбища, сады и т.п.) и 2) инженерные сооружения и их комплексы (мало- и многоэтажные здания или целые кварталы и города, дороги, древние оборонительные валы и пр.). От того, что к каждому из них мы прибавим слово «ландшафт», т.е. переименуем населенные пункты в селитебные ландшафты, или, скажем, поле гороха в гороховый ландшафт, ни наука, ни практика ничего не выиграют.

Не на пользу идут и предложения отказаться от общепринятых научных названий ландшафтных зон (лесостепь, степь, зона муссон­ных тропических лесов и т.п.) и отныне считать степную зону поле­вой, лесотундровую пастбищной, южную часть лесной зоны — лесопольной и т.д. Предлагают передать изучение природных зон палеогеографии, как будто в зоне муссонных тропиков из-за сильной вырубки лесов прекратилась муссонная циркуляция атмосферы, изменился поток солнечной радиации, исчез характерный режим

увлажнения или стерлись с лица земли горные хребты с их высотны­ми поясами. В степи вместе с распашкой вовсе не исчезли те зональ­ные факторы, которые обусловливают все тот же степной климат или наличие черноземов, наконец, в этой «полевой» зоне почему-то возделывают пшеницу и подсолнух, а не чайный куст и кокосовую пальму.

В «антропогенном ландшафтоведении» часто дело не идет даль­ше констатаций внешних проявлений человеческой деятельности в ландшафте. Это направление не дает ответа на многие принципи­альные вопросы, например: может ли человек создать новый ланд­шафт (в буквальном, точном смысле слова, без подмены ландшафта угодьями или постройками) и достаточно ли для этого изменить любой его компонент? в какой степени характер техногенных транс­формаций геосистемы зависит от ее ранга и типа? каково действи­тельное место антропогенных и техногенных новообразований в ланд­шафте: являются ли они чем-то внешним, посторонним для ланд­шафта или же могут рассматриваться как его компоненты или элементы, представляют ли самостоятельные системы или образуют систему нового типа вместе с природной основой и насколько они устойчивы? как человек изменяет структуру и функции ландшафта, насколько эти изменения обратимы или необратимы? каким динами­ческим сменам подвергается ландшафт в результате человеческого воздействия? как классифицировать ландшафты, испытавшие или подвергающиеся антропогенному и техногенному воздействию?

Не на все эти вопросы сейчас можно дать исчерпывающие отве­ты, но вероятно надо начинать с анализа результатов человеческого вмешательства во внутренний «механизм» геосистем.

Техногенные воздействия на структуру и функционирование геосистем

Функциональный подход к изучению техногенных воздействий на ландшафты предполагает прежде всего анализ нарушения верти­кальных и горизонтальных связей. Входные воздействия (на тот или иной элемент или компонент) передаются по цепочкам вертикальных связей на другие компоненты, а по каналам горизонтальных свя­зей на иные геосистемы. Отсюда возникают разного рода побоч­ные нарушения структуры и функций не только геосистемы, подвер­гающейся непосредственному воздействию, но и систем, более или менее отдаленных от нее.

Нарушения гравитационного равновесия и их побочные след­ствия. Нарушение гравитационного равновесия, приводящее к меха­ническому перемещению масс в геосистемах, может быть вызвано как прямым, так и косвенным хозяйственным воздействием. Наибо­лее интенсивное непосредственное техногенное перераспределение литосферного материала осуществляется при добыче полезных иско­паемых и земляных работах. Ежегодное количество извлекаемого при этом в мире твердого вещества измеряется величиной порядка 10й т. Первичный географический эффект этой деятельности появление техногенных форм мезорельефа: терриконов (высотой до 300 м, площадью в десятки гектаров), отвалов (высотой до 100— 150 м, протяженностью до 1,5 2,0 км), карьеров (глубиной до 500—800 м, площадью до нескольких км2). Каждое из этих образо­ваний в отдельности имеет локальный характер и чаще сопоставимо с урочищами, однако их комплексы в горнопромышленных районах, на площадях в сотни и тысячи км ;, формируют своеобразную техно­генную морфологию ландшафтов. Для городских территорий более характерно выравнивание рельефа (искусственное заполнение грун­том мелких долин, оврагов, балок и др., аккумуляция «культурного слоя»), но создаются и специфические насыпные формы (дорожные насыпи, дамбы и др.), все чаще практикуется создание искусствен­ных намывных грунтов.

Создание техногенных форм рельефа стимулирует вторичные гравигенные процессы. Терриконы и карьеры дают начало обвалам, осыпям, оползням, отвалы и терриконы подвергаются смыву, размы­ву, развеванию. Пустоты, образующиеся при подземных выработках, часто вызывают мульды проседания и провалы глубиной в десятки метров. Аналогичные явления наблюдаются при откачке подземных вод. В больших городах площади мульд оседания измеряются сотнями, а иногда тысячами км2, оседание поверхности в Мехико достигло 9 м, в Токио 7 м Уплотнение и оседание грунтов про­исходит под влиянием нагрузки, создаваемой различными сооруже­ниями и водохранилищами.

Побочный эффект техногенного перемещения горных пород за­трагивает другие функции ландшафта и приобретает более широкий радиус действия. Прежде всего следует отметить нарушения влаго­оборота и водного баланса. Так, вследствие дренирующего воздейст­вия карьеров и откачки вод подземные воды истощаются на расстоя нии, многократно превышающем ширину карьера. Создание насыпей и дамб усугубляет застой поверхностных вод и заболачивание.

Особая группа процессов связана с побочным воздействием на геохимический круговорот. В терриконах и отвалах пустой породы, золы, шлака теплоэлектростанций содержатся различные соли, сульфиды и другие, нередко токсичные вещества, которые вовлекают­ся в «дальнюю» миграцию, загрязняя поверхностные, подземные во­ды и воздух (некоторые газы, в том числе S02, попадают в атмосферу в результате самовозгорания остатков каустобиолитов в отвалах). Интенсивность этой миграции усугубляется отсутствием стабилизи­рующего растительного покрова из-за токсичности и неблагопри- ятности физических свойств субстрата, слагающего техногенные формы рельефа. Вещество, извлекаемое из земной коры, служит источником перераспределения (рассеяния и концентрации) многих химических элементов по всей земной поверхности.

Как ни внушительны масштабы прямого (целенаправленного) техногенного перемещения вещества, они на целый порядок уступа­ют техногенным процессам иного рода, а именно механической обработке почвы — ее рыхлению, переворачиванию, перемешива­нию. Этим путем ежегодно «перерабатывается» не менее 3-1012 т твердого почвенного вещества, притом на площади, состав­ляющей примерно десятую долю всей поверхности суши. Механиче­ская обработка почвы, резко ослабляющая сцепление твердых час­тиц, в сочетании с уничтожением естественного растительного покро­ва, приводит к нарушению неустойчивого гравитационного равнове­сия в пахотном слое и развитию вторичных гравигенных процес­сов — смыва, линейной эрозии, дефляции.

На Земле подвержено эрозии не менее 6—7 млн. км2 (из 15 млн. км5 обрабатываемой площади) Эрозия и дефляция ежегодно безвозвратно уносят с поверхности суши миллиарды тонн почвенных частиц. В интенсивно эродируемых районах потери могут превышать 30 т/га в год. Вынос материала сопровождается образованием эрозионных и эоловых форм рельефа и аккумуляцией наносов в по­нижениях и водоемах. Дополнительным фактором механического перемещения почвенно-грунтового материала и образования вторич­ных форм рельефа служит интенсивный выпас скота, особенно в условиях аридного климата и легкого механического состава почв. Во многих ландшафтах для нарушения гравитационного равновесия достаточно свести естественный растительный покров. Особенно чувствительны к этому горные ландшафты, где истребление лесов активизирует эрозию, обвалы, осыпи, лавины, селевые потоки. В ланд­шафтах области многолетней мерзлоты толчком для гравигенных процессов могут служить всякие воздействия, нарушающие тепловое равновесие в верхней части мерзлой толщи — уничтожение расти­тельного покрова, строительство, спуск теплых сточных вод и др. Протаивание льдистой мерзлой толщи приводит к просадкам, образованию термокарстовых впадин, солифлюкции, оползням

Важная с точки зрения функционального анализа геосистем особенность гравигенных процессов техногенного происхождения их практически необратимый характер.

Изменения влагооборота и водного баланса. Из всех звеньев влагооборота наибольшему целенаправленному преобразованию подвергается сток; косвенным изменениям подвержены также испа­рение и транспирация, перспективы изменения атмосферных осадков в ощутимых масштабах весьма проблематичны. Следует различать воздействия на процессы формирования стока на водосборах и на водотоки как таковые. Первые непосредственно затрагивают фун­кционирование геосистем.

Один из самых радикальных способов преобразования водного баланса наземных геосистем — искусственное орошение, на которое уходит не менее 3/ц забираемой из рек воды. В мире искусственно орошается примерно 2,2 млн км2 (1,5% площади суши). В среднем на 1 га расходуется ежегодно 12—14 тыс. т3 воды (1200 1400 мм).

Часть этой воды теряется на инфильтрацию и непродуктивное (физи­ческое) испарение и лишь около половины транспирируется культур­ными растениями.

Помимо основного ожидаемого эффекта - производства биомас­сы (как следствия интенсификации влагооборота и биологического круговорота веществ) в результате ирригации в той или иной степе ни затрагиваются и другие, сопряженные функциональные звенья геосистем. По сравнению с естественными условиями многократно (в тропиках — до 20 раз) увеличивается затрата тепла на испаре­ние и сильно уменьшается его турбулентная отдача в атмосферу. С другой стороны, озеленение поверхности приводит к уменьшению альбедо и сокращению эффективного излучения, так что в результа­те радиационный баланс возрастает. Средняя температура воздуха и почвы повышается, но суточная амплитуда уменьшается на 10 12° С. Интенсивная инфильтрация в условиях слабого дренажа мо­жет привести к поднятию уровня минерализованных грунтовых вод и вторичному засолению. В некоторых ландшафтах возможно забо­лачивание, в других усиление эрозии.

На богарных пахотных землях в ландшафтах с неустойчивым и недостаточным увлажнением (лесостепных, степных) агротехниче ские мероприятия приводят не к столь радикальным, как в оазисах, преобразованиям стока и водного баланса, но с широким радиусом действия. Примитивная агротехника способствует усилению повер­хностного стока. Зяблевая пахота повышает инфильтрационную способность почв и тем самым запасы почвенной влаги, сокращает поверхностный сток и, по-видимому, несколько увеличивает питание грунтовых вод. Лесные полосы перехватывают весенний сток с полей, задерживают снег, уменьшают непродуктивное испарение. Травосея­ние также увеличивает инфильтрацию и сокращает поверхностный сток. Дополнительный эффект дает снегозадержание. Аналогичное действие оказывает террасирование склонов. В целом любые меры по интенсификации земледелия и повышению урожайности (а следова­тельно, и транспирации) ведут к перестройке водного баланса в сторону сокращения поверхностного стока; вместе с тем уменьша­ется интенсивность смыва почв и эрозии.

В зонах избыточного увлажнения основным фактором воздейст­вия на водный баланс служит осушительная мелиорация. Сток с осушенных болот вначале обычно возрастает, но в дальнейшем процесс может протекать по-разному. Высокопродуктивные сельско­хозяйственные угодья на месте осушенных болот нередко требуют периодического применения искусственного орошения. В целом влия­ние осушительной мелиорации на сток проявляется неоднозначно в различных ландшафтах.

Существенной трансформации подвергается водный баланс и во­дный режим на территории городов. Усилению поверхностного стока способствуют застройка, искусственные покрытия, водостоки, уборка снега. Откачка подземных вод и снижение пьезометрических уровней

на десятки и даже сотни метров могут привести к уменьшению и даже прекращению грунтового питания рек (что произошло с рекой Москвой в пределах Москвы). Подпор грунтовых вод, создаваемый подземными сооружениями, и уплотнение грунтов вызывают подтоп­ление и затопление подвалов, конденсацию влаги под зданиями.

Что касается преобразования гидросети и руслового стока, то при современном уровне гидротехнического строительства это стало обычным делом. Из всех относящихся сюда вопросов мы кратко остановимся лишь на географической роли искусственных водохра­нилищ. Создаваемые для регулирования руслового стока (в гидро­энергетических, мелиоративных, транспортных и других хозяйствен­ных целях), водохранилища оказывают прямое и косвенное влияние на наземные геосистемы.

Появление водохранилища — это прежде всего замена наземных геосистем водным природным комплексом, и такая замена осуще­ствлена уже примерно на 0,3% площади суши. Часть этой площади испытывает своеобразный «земноводный» режим: при сработке уров­ня в меженный период обнажается значительная часть площади дна (у равнинных водохранилищ до 50%).

Проблеме влияния искусственных водохранилищ на окружаю­щую территорию посвящены многочисленные исследования '. Отме­тим лишь основные вторичные процессы: переработка берегов (раз­мыв, активизация оползней, обвалы, провалы); подпор грунтовых вод, повышение их уровня и подтопление пониженных участков, а отсюда — заболачивание лесов, сельскохозяйственных и других угодий; некоторое изменение местного климата (выравнивание тем­пературного режима, увеличение влажности воздуха, изменение скорости и направления ветра). Эффект этих воздействий и их пространственные пределы зависят от структуры прилегающих лан­дшафтов и от параметров самого водохранилища. Практически значимое климатическое влияние самых крупных равнинных водо­хранилищ ощущается на расстоянии до 1—3 км от берегов, хотя приборы могут зарегистрировать его на расстоянии в 10 и даже 30—45 км. Подтопление распространяется чаще на сотни метров или первые километры от берегов водохранилища.

В нижнем бьефе водохранилища из-за прекращения поемного режима нередко деградируют пойменные геосистемы на протяжении десятков и сотен километров. Кроме того, действие крупных гидро­узлов сказывается на отдаленных внутренних водоемах, уровень которых падает вследствие забора воды из рек и водохранилищ на орошение и другие хозяйственные нужды (примером может служить Аральское море). В водохранилищах отлагается часть речных наносов, в результате чего сокращается твердый сток рек, нарушается равновесие между поступлением и удалением твердого материала в устьевой зоне морского побережья, происходит разру­шение берегов, сокращается рост дельт.

Нарушение биологического равновесия и биологического круго­ворота веществ. Биота чрезвычайно чувствительна к человеческому воздействию и подверглась наиболее сильному преобразованию. Многие биоценозы испытали перестройку, другие полностью замеще­ны искусственными сообществами. Изменение биоценозов вызывает нарушения в других звеньях функционирования геосистем, о чем уже отчасти упоминалось. Особенно велико стабилизирующее значение лесов, поддерживающих неустойчивое равновесие между компонен­тами геосистем в условиях расчлененного рельефа, слабых грунтов, многолетней мерзлоты, экстремального климата (с недостатком или избытком тепла и влаги). Площадь лесов на Земле в результате хозяйственной деятельности сократилась, по-видимому, не менее чем на 30 млн км2 и продолжает сокращаться Это обусловило наруше­ние гравитационного равновесия и водного баланса во многих ландшафтах. Аналогичные следствия вызывает нарушение травяно­го и кустарникового покрова, а также мохово-лишайникового (в тун­дре), главным образом, из-за перегрузки пастбищ. Нерациональное скотоводство, по-видимому, ускорило процесс естественной аридиза- ции Сахары

Преобразование растительного покрова как главной части биоце­ноза и продуцента первичной биомассы ведет к более или менее серьезным нарушениям геохимических функций геосистем. Биологи­ческий метаболизм играет важнейшую роль в круговороте углерода, кислорода, азота, фосфора и ряда других элементов. Замена естес­твенных биологических сообществ культурными, как правило, приво­дит к уменьшению общей биологической продуктивности и соответ­ственно интенсивности биологического метаболизма. С урожаем культурных растений ежегодно из почвы отчуждаются сотни миллио­нов тонн зольных элементов и азота. Так, с урожаем пшеницы выно­сится (в кг на 1 га): азота 70, фосфора — 30, калия 50, каль­ция 30; с урожаем картофеля — соответственно 90, 40, 160, 76.

По некоторым расчетам, почва со средним содержанием мине­ральных веществ может быть полностью истощена в результате изъятия урожая в течение 15 150 лет. Наиболее неустойчив баланс минеральных веществ почв, формирующихся в условиях влажного климата и интенсивного выщелачивания, т. е. подзолистых и особен­но почв влажных тропических и экваториальных лесов. В естествен­ных условиях баланс поддерживается лесной растительностью, спо­собной накапливать огромную фитомассу и осуществлять интенсив­ный круговорот веществ. Вырубка лесов, а также корчевка пней, уничтожение подстилки ведут к изъятию из локального круговорота большого количества азота, кальция, фосфора и других элементов и к истощению почвы.

Напомним о косвенном влиянии уничтожения растительности и распашки на необратимую потерю химических элементов из почвы.

В США, например, в 30-е годы с полей ежегодно смывалось в реки 1,5—3,0 млрд. т почвенных частиц, и почвы теряли до 40 млн. т азо­та, калия и фосфора.

С целью компенсировать недостаток элементов минерального питания растений применяются химические удобрения. Однако вне­сение в почву удобрений не может восполнить все потери. В некото­рых сильно эродированных районах с полей смывается в 100 раз больше азота, калия и фосфора, чем вносится с удобрениями. Кроме того, поскольку удобрения не могут полностью усваиваться растени­ями, до 40—50 % вносимого в почву количества (что составляет десятки и даже сотни кг/га) вымывается с полей и вовлекается в неконтролируемую водную миграцию.

Особые проблемы возникают в связи с растущим применением пестицидов. Попадая в пищевые цепи, они прогрессирующим обра зом накапливаются в тканях организмов по мере перехода от низших звеньев цепи к высшим. Это свойство определяет возможность их распространения (например в организме птиц) далеко за пределы того участка, где они были применены.

Многие растения обладают избирательной способностью к погло­щению тех или иных техногенных веществ, в том числе радиоактив­ных (лишайники, например, способны захватывать их непосред­ственно из воздуха), и тем самым способствуют дальнейшей переда че их по пищевым цепям или накоплению в геосистемах.

Наиболее глубокие изменения функций геосистем, вызванные нарушением биологического равновесия и биологического кругово­рота веществ, проявляются в локальных масштабах. Однако некото­рые косвенные последствия подобных нарушений могут распростра няться на более обширные пространства через сток, транспортировку и аккумуляцию наносов, трофические связи и водную миграцию химических элементов.

Техногенная миграция химических элементов в геосистемах. Тех­ногенный геохимический круговорот — одно из самых специфиче­ских и трудно контролируемых проявлений современного вмешатель­ства человека в функционирование геосистем. В процессе производ­ства создаются тысячи новых соединений, многие из которых в естес­твенных условиях не образуются Часть из них предназначена для целенаправленного воздействия на природную среду (удобрения, пестициды), но большинство вводится в геохимический круговорот непреднамеренно — в виде отходов производства, различных отбро­сов, использованных промышленных изделий. Среди элементов зем­ной коры, вовлеченных в техногенный круговорот, на первом месте стоит углерод, далее следуют Ca, Fe, Al, Cl, Na, S, N, P, K, Cu, Zn и др.

Многие техногенные элементы начинают миграцию в воздушной среде. Основную массу выбросов в атмосферу составляет диоксид углерода С02 (не менее 10—15 млрд. т ежегодно) - главный про­дукт сжигания топлива: ему сопутствуют другие газы — оксид угле­рода СО (основной источник поступления двигатели внутреннего сгорания, а также нефтеперерабатывающие предприятия), серни­стый ангидрид SO2 (образуется при сжигании и переработке нефти и угля, сланцев, выплавке цветных металлов, производстве серной кислоты, цемента, целлюлозы и т.д.), окислы азота, углеводороды (те и другие в основном входят в состав выхлопных газов автомоби­лей) и др. Кроме газов в атмосферу попадают твердые продукты сгорания топлива и пыль, поставляемая многими отраслями про­мышленности (цементной, угольной, абразивной и др.), а также пыльными бурями. Главный компонент пыли — кремниевый ангид­рид Si02, кроме того, в ней могут содержаться Pb, Zn, As, Ni, Со, Sb и др. Крупные пылевые частицы поднимаются лишь на сотни метров и довольно быстро оседают под действием силы тяжести. Мелкие частицы вымываются атмосферными осадками или месяцами нахо­дятся во взвешенном состоянии, а самые мелкие (<1 мкм) распро­страняются почти по всей тропосфере и годами не выпадают на поверхность.

Из-за подвижности воздушной среды атмосферные загрязнения (в том числе радиоактивные) способны распространяться на тысячи километров. Копоть и сажа из промышленных центров Европы отлагаются на горных ледниках. Часть воздушных мигрантов попа­дает в почву, растворяется в поверхностных и грунтовых водах, вовлекается в пищевые цепи, некоторые из них поглощаются непо­средственно водами Мирового океана, другие переходят в водное звено круговорота с атмосферными осадками, выносятся с речным стоком в океан, где заканчивают свою миграцию.

Среди техногенных воздушных мигрантов наибольшее физико­географическое значение может иметь диоксид углерода. По некото­рым данным, его концентрация в атмосфере возросла лишь за одно десятилетие на 13 %. Относительно баланса СО2 в атмосфере пока еще многое остается неясным. Известно, что часть ее избытка рас­творяется в водах океана (но поглощают ее только холодные воды, тогда как теплые — выделяют). Кроме того, повышение концентра­ции углекислоты в воздухе стимулирует фотосинтез, и можно ожи­дать усиления ее изъятия по мере увеличения интенсивности земле­делия. С повышением парциального давления С02 связано также увеличение ее концентрации в поверхностных водах (что находит локальное проявление в усилении растворяющего действия водных растворов на известняки, доломиты, а также на бетон). Основной предполагаемый глобальный эффект возрастающей концентрации СОг в атмосфере это ее возможное влияние на тепловой баланс Земли (см. ниже).

Оксид углерода из-за своей легкости распространяется по всей толще тропосферы. Его средняя концентрация незначительна, но локально (в крупных городах) может возрастать в 200 300 раз. Некоторая часть техногенной СО поглощается водами океана или окисляется в озоновом слое атмосферы до СОг.

Сернистый ангидрид оказывает вредное влияние на древесную растительность (с ним связывают, в частности, массовую гибель пихты в некоторых районах Западной Европы). Лишайники погиба­ют уже при концентрации S02 0,01—0,02 на 1 млн. Пагубное влия­ние SÖ2 сказывается также на почвенных микроорганизмах. На частицах дыма сернистый ангидрид каталитически окисляется до серного ангидрида S03, который, растворяясь в воде, превращается в серную кислоту, выпадающую с осадками («кислотные дожди»).

Эффект атмосферных загрязнений наиболее интенсивно проявля­ется в непосредственной близости от их источников, главным обра­зом в крупных городах и промышленных центрах. Под действием серной кислоты стены зданий подвергаются химическому выветрива­нию, в результате которого образуется сравнительно легко раствори­мый гипс. Смог, образующийся над городами, содержит сотни различных соединений, нередко опасных для здоровья (в том числе канцерогенных). Смог уменьшает поступление солнечной радиации (особенно ее ультрафиолетовой части) на 30 40 %, а повышенное содержание ядер конденсации и сублимации в воздухе вызывает локальное увеличение облачности и осадков (на 5—10 %) и в осо­бенности туманов.

Большинство техногенных выбросов проходит через водный цикл миграции. Некоторые из них попадают непосредственно в реки и водоемы через канализацию. Это преимущественно промышленные и бытовые стоки, которые относительно легко учитывать и контроли­ровать. В промышленных водах содержатся различные кислоты, фенолы, сероводород, аммиак, ртуть, свинец, фтор, мышьяк, кадмий и некоторые другие токсичные вещества, отработанные технические масла, нефтепродукты. С бытовыми стоками в реки и водоемы попадают детергенты, обладающие высокой биохимической активно стью и образующие обильную пену. Факторами прямого загрязнения водотоков и водоемов служат также водный транспорт и молевой сплав.

Помимо указанных причин загрязнения вод существуют значи­тельно более сложные и труднее поддающиеся измерению и контро­лю пути водной миграции различных хозяйственных и бытовых выбросов. Источниками их служат сельскохозяйственные земли (в том числе орошаемые), загрязненные удобрениями и ядохимика­тами, животноводческие фермы и пастбища, рекреационные угодья, отвалы и терриконы, свалки промышленных и бытовых отходов. Из этих источников различные органические и минеральные вещества (среди них имеются химически очень активные и нередко токсичные) вовлекаются в водную миграцию посредством плоскостного смыва (преимущественно талыми снеговыми и ливневыми водами), а также инфильтрации. К этому следует добавить ту часть атмосферных мигрантов, которая осаждается в виде пыли или в растворенном виде с атмосферными осадками, о чем уже говорилось ранее. Плос­костные стоки трудно локализовать и изолировать от биологического круговорота на суше, поэтому часть техногенных водных мигрантов может быть вовлечена в биологический метаболизм.

Естественными коллекторами загрязненных поверхностных и грун­товых вод, как и канализационных, оказываются реки, внутренние водоемы и моря. Не удивительно, что многие крупные реки, такие, как Рейн, превратились в сточные канавы. Некоторая часть загряз­няющих веществ накапливается на речном дне, но основная функция рек — транзитная. Благодаря проточности рек их загрязнение — процесс обратимый. Притом, в речной воде происходит частичное самоочищение: часть органических примесей разрушается и минера­лизуется в результате жизнедеятельности микроорганизмов и водо­рослей.

В худшем положении оказываются внутренние водоемы, характе­ризующиеся замедленным влагооборотом (осредненная скорость влагооборота у озер Земли в 230 раз меньше, чем у рек). Поэтому в озерах и водохранилищах условия самоочищения значительно хуже, чем в реках, во многих из них резко изменился гидрохимиче­ский и гидробиологический режим, некоторые из них превратились в «мертвые водоемы». За последние десятилетия широко распростра­нилось явление техногенной евтрофикации водоемов, обусловленное увеличением концентрации в воде азота и особенно фосфора.

Конечное звено водной миграции техногенных выбросов — Миро­вой океан. Его прогрессирующее загрязнение обусловлено не только веществами, поступающими с речным стоком, но и непосредственны­ми выбросами нефтепродуктов (при авариях на танкерах и нефте­промыслах) и промышленных отходов, а также техногенными осадка­ми из атмосферы. Процесс загрязнения океана в основном необра­тим. Глобальное географическое значение этого процесса определя­ется выдающейся ролью Мирового океана в формировании структу­ры всей эпигеосферы, ее теплового баланса, влагооборота, газообме­на. Так, образование нефтяной пленки приводит к нарушению газового, теплового и водного обмена океана с атмосферой.

Поведение элементов, участвующих в техногенной миграции, условия их накопления или удаления из геосистем зависят от ха­рактера последних. Приведем лишь несколько примеров. Замкнутые котловины (в том числе внутригорные) способствуют формированию устойчивых очагов атмосферного загрязнения. Температурные инвер­сии, штили, туманы также содействуют концентрации техногенных выбросов в атмосфере. Слабые моросящие дожди эффективнее осаж­дают атмосферные примеси, чем ливневые. Климат влияет на образо­вание разных типов смога. Например, фотохимический (лос-андже­лесский) смог образуется в сухом солнечном климате, а так называе­мый лондонский смог, главным компонентом которого является сернистый ангидрид, — во влажном. Отрицательные воздействия ат­мосферных загрязнений на растительность усиливаются при сильной освещенности, повышенной влажности воздуха и умеренной темпера­туре, так как при этих условиях открываются устьица листьев.

Существенное значение имеют почвы. Кислые почвы, например, интенсивнее аккумулируют различные вредные соединения, чем ней­тральные. Высокое содержание кальция в почве способствует сокра­щению выноса различных элементов (в том числе содержащихся в химических удобрениях). Токсичные вещества быстрее удаляются из фаций, формирующихся на легком сухом субстрате со слабо развитой подстилкой. Пестициды в условиях холодного климата с длительной зимой, в почвах кислых и гумусированных разлагаются медленнее, чем в теплом климате и в почвах щелочных и малогу- мусных. Большую роль в техногенном геохимическом круговороте играют растения-концентраторы отдельных элементов, о чем уже упоминалось ранее.

Изменения теплового баланса. Многообразное техногенное влия­ние на тепловой баланс земной поверхности и атмосферы имеет непреднамеренный характер и является побочным результатом хо­зяйственной деятельности. Техногенные энергетические факторы можно разделить на четыре группы.

  1. Преобразование подстилающей (субаэральной) поверхности. Сюда следует отнести вырубку лесов, создание оазисов, осушение болот, создание водохранилищ и искусственных покрытий в городах, запыление поверхности снега и льда, образование нефтяной пленки в океанах и др. Все эти факторы воздействуют на радиационный и тепловой баланс через изменение отражательной способности и испарения. Локальный, реже региональный (на нижних ступенях) эффект бывает весьма существенным, например в уже приводившем­ся примере оазисов. Создание водохранилищ приводит к некоторому увеличению радиационного баланса, причем в гумидных районах основная часть этого прироста расходуется на турбулентный обмен с атмосферой, а в аридных - - на испарение. Осушительные мелиора­ции ведут к увеличению потока тепла от земной поверхности в атмос­феру. В городах на тепловой режим влияет резкое сокращение испарения и аккумуляция солнечного тепла камнем, бетоном, кирпи­чом, асфальтом.

  2. Выбросы тепла в атмосферу в результате производства энер­гии. Вся вырабатываемая энергия в конечном счете превращается в тепло и рассеивается в пространстве, причем не менее 2/з энергии, содержащейся в потребляемом топливе, не используется в производ­стве из-за низкого КПД и непосредственно уходит в атмосферу в виде тепла. Одним из источников тепла служит нагретая вода, используе­мая для охлаждения на тепловых и атомных электростанциях. Гло­бальный эффект всего техногенного тепла может быть выражен повышением средней температуры воздуха у земной поверхности примерно на 0,01° С, но в развитых индустриальных странах и рай­онах этот эффект должен быть значительно сильнее. В крупных городах количество выбрасываемого в атмосферу тепла соразмерно с величиной суммарной солнечной радиации или даже превосходит ее.

  3. Увеличение концентрации углекислого газа в атмосфере. Роль

ззз

этого фактора служит предметом дискуссий. Многие авторы придают ему особенно большое значение, поскольку он должен усиливать парниковый эффект и, следовательно, вести к прогрессивному повы­шению температуры воздуха в глобальных масштабах. Однако этому процессу должны сопутствовать некоторые процессы с противопо­ложным температурным эффектом (в частности, изменение облачно­сти). Кроме того, до сих пор отсутствуют надежные способы количе­ственной оценки баланса С02 в атмосфере.

4. Увеличение содержания аэрозоля в атмосфере. Запыленность воздуха способствует образованию облаков и повышает величину отраженной солнечной радиации, но в то же время пылевые частицы поглощают длинноволновое излучение и тем самым усиливают пар­никовый эффект. Соотношение этих противоположных тенденций еще недостаточно ясно.

Суммарный тепловой эффект техногенных факторов наиболее ощутимо проявляется в локальных масштабах, особенно в городах, где действуют все четыре группы факторов, причем определяющее значение имеет непосредственный выброс тепла. В результате сред­ние годовые температуры в крупных городах на 1—2° С выше, чем в окрестностях, зимние - могут быть выше на 6—7° С, а минималь­ные — на еще большую величину. Постоянное поступление техно­генного тепла в атмосферу должно было бы вызвать повышение температуры воздуха в больших городах на десятки градусов, но циркуляция воздушных масс спасает города от перегрева и сглажи­вает локальные контрасты в тепловом балансе. Но тем самым куму­лируется действие отдельных техногенных очагов и создается гло­бальный эффект.

Существуют предположения, согласно которым при современных темпах роста производства энергии через 100 лет средняя температу­ра может повыситься более чем на 3° С, что приведет к таянию ледниковых покровов и повышению уровня Мирового океана Одна­ко подобные прогнозы пока ненадежны, поскольку количественная оценка различных составляющих техногенного воздействия на теп­ловой баланс очень неточна и часто противоречива; механизм возни­кающих при этом атмосферных процессов, в частности обратных связей, не изучен; наконец, мы еще плохо знаем характер климатиче­ских колебаний, происходящих в силу естественных причин, вследст­вие чего трудно отделить техногенный вклад в наблюдающиеся тенденции изменения термики атмосферы.

Устойчивость геосистем к техногенным воздействиям

Для оценки характера и глубины воздействия и определения его допустимого предела, за которым наступают необратимые и нежела­тельные изменения геосистемы, необходимо выяснить устойчивость последней к техногенным нагрузкам. Всякая геосистема, как нам уже известно, приспособлена к определенной природной среде, в рамках которой она устойчива и нормально функционирует. Мно­гие техногенные факторы, особенно так называемые загрязнения, т. е. искусственные геохимические нагрузки, не имеют аналогов в природе, и устойчивость геосистем к подобным возмущающим факторам имеет специфический характер. Разнообразие техногенных воздействий на геосистемы намного превосходит набор возможных возмущений приходного происхождения. Устойчивость системы при­ходится рассматривать в отношении каждого фактора отдельно, так что число возможных ситуаций оказывается весьма значительным. В каждой конкретной ситуации механизмы устойчивости и ее порог имеют свои особенности, и в каждом случае следует искать «слабое звено» и стабилизирующие факторы.

В механизме устойчивости геосистем против техногенных нагру­зок роль отдельных компонентов, процессов или свойств может оказаться неоднозначной и даже противоречивой. Так, с точки зрения противодейс.твия техногенному химическому загрязнению благоприятными внутренними факторами следует считать интенсив­ный сток и большую скорость ветра. Но те же факторы благоприят­ствуют эрозии и дефляции, т. е. определяют неустойчивость геосисте­мы к механическому воздействию. Критерии устойчивости к химиче­скому и механическому воздействию в значительной степени исклю­чают друг друга. Даже такой общепризнанный стабилизирующий фактор, как растительный покров, может играть при химическом загрязнении отрицательную роль, поскольку способен аккумулиро­вать вредные соединения и элементы.

Один из аспектов этой проблемы — устойчивость геосистем к за­грязнению биохимически активными техногенными веществами (не­фтепродуктами, пестицидами) — обстоятельно исследован М. А. Глазовской и ее сотрудниками В данном случае устойчивость определяется условиями разложения, рассеяния и удаления привне­сенных в геосистему веществ. В свою очередь условия разложения зависят от количества поступающей солнечной энергии и особо ее ультрафиолетовой части как катализатора фотохимических реакций, от гидротермического режима почв (с которым связана микробиоло­гическая деятельность), окислительно-восстановительных и щелоч­но-кислотных условий почв и вод. В целом перечисленные факторы изменяются зонально, и соответственно скорость самоочищения уве­личивается на территории СССР с севера на юг. Однако локальные закономерности более сложны: многие морфологические структур­ные части ландшафта (например болота) играют роль геохимиче­ских барьеров, или своего рода ловушек, способных накапливать загрязняющие вещества.

Что касается интенсивности выноса продуктов техногенеза из

геосистем, то она зависит от величины стока, водопроницаемости почвогрунтов, уклонов поверхности и дренированности территории, ветрового режима (скорость и направление ветра, температурные инверсии, штили).

Иные сочетания свойств геосистем и иные структурные особенно­сти определяют степень устойчивости к механическим нагрузкам, вырубке, пожарам, выпасу и т. д. Эрозионная устойчивость, напри­мер, зависит от расчлененности рельефа, интенсивности снеготаяния и осадков, физических свойств почво-грунтов. Устойчивость к рекре­ационным нагрузкам в первую очередь зависит от устойчивости напочвенного покрова к вытаптыванию, а также от устойчивости древостоя к загрязнению воздуха.

Вряд ли возможно найти единый показатель «интегральной» устойчивости геосистем к техногенному воздействию. Можно, одна­ко, указать некоторые наиболее общие критерии, имеющие силу в большинстве случаев. Это прежде всего высокая интенсивность функционирования и сбалансированность функций геосистемы, включая биологическую продуктивность и возобновимость расти­тельного покрова. В свою очередь эти качества определяются опти­мальным соотношением тепла и влаги. Основными факторами не­устойчивости геосистем являются недостаток тепла и влаги, гравита­ционная и тепловая (в условиях многолетнемерзлых пород) неустой­чивость твердого фундамента. В этих условиях (как, впрочем, и в более благоприятных) важным стабилизирующим фактором служит растительный покров, но он относится к числу наиболее уязвимых компонентов, и его устойчивость (возобновимость) нахо­дится также в прямой зависимости от соотношения тепла и влаги.

Эти общие критерии устойчивости (и неустойчивости) должны конкретизироваться не только применительно к различным формам и факторам воздействия, но и к различным уровням и типам геоси­стем. Иначе говоря, при анализе устойчивости геосистем к техноген­ным воздействиям необходимо опираться на региональные и локаль­ные ландшафтно-географические закономерности, на таксономию и классификацию геосистем. Устойчивость геосистем в зависимости от конкретной задачи исследования можно рассматривать на зональ­ном, собственно ландшафтном и фациальном уровнях.

При самых широких сравнениях отчетливо выявляются различия в устойчивости ландшафтов различных типов. Так, тундровые ланд­шафты очень неустойчивы ко всяким техногенным нагрузкам. Де­фицит тепла определяет низкую активность биогеохимических про­цессов и медленную самоочищаемость от промышленных выбросов; мерзлотный водоупор препятствует инфильтрации; растительный покров легко разрушается при механическом воздействии и очень чувствителен к сернистому ангидриду и другим атмосферным загряз­нителям; неустойчивость растительного покрова служит причиной нарушения теплового равновесия в приповерхностном слое много­летнемерзлой толщи, что ведет к просадкам, термокарсту и т. д.

Таежные ландшафты в целом более устойчивы, чем тундровые, благодаря большей теплообеспеченности и мощному растительному покрову. Обильный сток благоприятствует удалению водораствори­мых техногенных веществ. Однако биогеохимический круговорот еще довольно замедленный, микробиологическая активность слабая. Су­щественным отрицательным фактором служит сильная заболочен­ность. Устойчивость к механическим и другим нагрузкам резко ослабляется при сведении лесного покрова.

В пустынных ландшафтах интенсивная солнечная радиация спо­собствует быстрому самоочищению от органических загрязнителей, но вынос продуктов техногенеза резко замедлен из-за недостатка влаги, и эти продукты легко накапливаются на геохимических барь­ерах — в понижениях, впадинах. Растительность пустынь устойчива к тяжелым металлам и способна накапливать их, тем самым содейст­вуя аккумуляции их в ландшафтах. Легкая ранимость растительно­сти обусловливает неустойчивость ландшафтов к механическим на­грузкам, создаваемым выпасом, передвижением транспортных средств и т. д. Минерализованность почвогрунтов и грунтовых вод фактор неустойчивости к ирригации.

При более детальном анализе в пределах каждого типа может быть обнаружено большое разнообразие условий, связанное со спецификой отдельных ландшафтов и их видов. Например, в восточ­ноевропейской тайге различная устойчивость к техногенным загряз­нениям присуща возвышенным зандровым равнинам, холмисто-мо­ренным возвышенностям, низменным заболоченным глинистым рав­нинам, карстовым плато и т. д. Наконец, дальнейшая конкретизация требует учета морфологического строения ландшафта. Так, в преде­лах таежных холмисто-моренных ландшафтов наблюдается большая контрастность урочищ и фаций по их устойчивости к различным воздействиям. От геохимической сопряженности фаций зависит пе­рераспределение внутри ландшафта различных техногенных загряз­нителей. Наличие геохимических барьеров способствует очищению плакорных и склоновых (автономных) фаций, но обусловливает формирование очагов аккумуляции в местных депрессиях, водоемах, болотах. С другой стороны, «благополучные» в этом отношении вершинные и склоновые фации неустойчивы к механическим нагруз­кам (распашке, инженерному освоению, рекреации).

Основные структурно-динамические закономерности ландшафтов, подвергающихся человеческому воздействию

В современную эпоху происходит интенсивное техногенное изме­нение ландшафтов и насыщение их результатами человеческого труда. Практически уже не осталось ландшафтов, которые не испы­тали бы прямого или косвенного влияния хозяйственной деятельно­сти общества. Поскольку географическая оболочка континуальна, техногенный метаболизм не имеет границ в ее пределах, и его про­явления обнаруживаются даже в ледниках высокогорий и Антаркти­ды, не говоря уже о Мировом океане. По этим причинам деление ландшафтов на «природные» и «антропогенные» имеет условный, искусственный характер; оно не имеет ни научного, ни практического смысла. Прежде всего невозможно установить ту грань, которая отделяет «природные ландшафты» от «антропогенных». Не случайно мнения разных авторов в этом отношении сильно расходятся. Одни считают, что антропогенные ландшафты уже господствуют на Земле, по мнению других, — их «большинство», третьи полагают, что они составляют «более половины». Одни при этом руководствуются в качестве критерия наличием изменений хотя бы в одном компо­ненте, другие считают признаком «антропогенного» ландшафта ис­пользование земель, третьи не могут привести никаких критериев, чтобы отделить «чисто природные» ландшафты от «антропогенных».

Самое же существенное обстоятельство, можно сказать фунда­ментальный факт, состоит в том, что как бы сильно ни был изменен ландшафт человеком, в какой бы степени ни был насыщен результа­тами человеческого труда, он остается частью природы, природной системой и в нем продолжают действовать природные закономерно­сти. Человек не в состоянии отменить объективные законы функцио­нирования и развития геосистем и снивелировать качественные различия между ландшафтами тундры и пустыни, гор и равнин, зандровых полей и лёссовых возвышенностей. Пашня в тайге и в сте­пи - - это вовсе не одно и то же; первая всегда будет принадлежать таежной зоне, а вторая — степной, пока действуют зональные зако­номерности и пока мы не научимся управлять поступлением солнеч­ной радиации, глобальной циркуляцией атмосферы и движениями земной коры. В наиболее сильно преобразованном ландшафте оста­ются инвариантные природные черты, обусловленные неподвластны­ми человеку зональными и азональными факторами и придающие ландшафту качественную определенность и устойчивость.

Воздействие человека на ландшафт следует рассматривать как природный процесс, в котором человек выступает как внешний фактор. Новые элементы, преднамеренно, а чаще непреднамеренно вносимые человеком в ландшафт, — пашни, различные сооружения, техногенные выбросы и т. д. — не вытекают из структуры ландшаф­та, не обусловлены им в отличие, например, от почв, речных долин, естественной растительности. Они привносятся в ланшафт извне, из сферы материального производства. Как правило, для ландшафта они оказываются чуждыми элементами, как бы инородными телами, и ландшафт стремится отторгнуть их, они оказываются неустойчивы­ми, т. е. не способными к самостоятельному существованию без постоянной поддержки человека. Посевы или домашние животные, предоставленные самим себе, гибнут или дичают, вырубки вновь зарастают лесом, здания разрушаются, водоемы заиливаются и за­растают

Новые техногенные, или антропогенные, объекты физически вхо­дят в ландшафт, становятся его элементами; но ландшафт остается природной системой — не потому, что эти элементы к нему не отно­сятся или игнорируются, а потому, что ландшафтовед изучает их в системе природных связей, рассматривая как аналог природных элементов ландшафта. Техногенные формы рельефа выполняют в ландшафте те же функции, что и природные; искусственные насаж­дения и посевы функционируют так же, как и природные фитоцено­зы; искусственные сооружения, из каких бы материалов они ни были созданы, подвергаются выветриванию подобно горным породам; водохранилища заполняются наносами, испаряют воду, зарастают; заброшенные каналы начинают меандрировать.

В сущности, с точки зрения познания закономерностей функцио­нирования геосистемы не имеет принципиального значения про­исхождение ее элементов: образовался ли овраг естественным путем или в результате нерациональной распашки, возник ли водоем после горного обвала или в результате сооружения плотины. Для ланд- шафтоведа — это природные процессы, и только такой подход перспективен, если мы ставим перед собой конструктивные цели — добиться устойчивых и позитивных результатов при целенаправлен­ном воздействии на ландшафт. И нет никакого противоречия в том, что всякий ландшафт, претерпевший техногенное вмешательство, остается природной системой.

Существует взгляд на измененный ландшафт как на природно­техническую (геотехническую) систему, состоящую из двух бло­ков - - природного и техногенного >. Это один из возможных аспектов исследования взаимодействий между техническим устройством и его природной средой. Системный подход допускает построение множе­ства систем при наличии каких-либо связей между любыми объекта­ми. Обычно один и тот же объект участвует в разных системах связей. Так, техническое устройство несомненно является частью различных социально-экономических и инженерных систем — энер­гетического или индустриального комплекса, экономического района, территориального производственного комплекса и т. п. В качестве такового оно выполняет определенные социально-экономические функции. В ландшафте же любое подобное устройство — заводской комплекс, плотина или отвал пустой породы — участвует в системе природных связей и, как уже отмечалось, также выполняет — вольно или невольно — определенные природные (физико-географические) функции. Ландшафтоведа интересует именно этот аспект геотехниче­ской системы. Он не должен заниматься, скажем, инженерно-строи­тельными проблемами, возникающими при сооружении плотины, не его обязанность выяснять экономический эффект, получаемый в ре­зультате ее сооружения; но задача ландшафтоведа состоит в изуче­нии функционирования плотины в ландшафте, и это может дать немало полезных практических выводов для инженеров-проекти- ровщиков и экономистов. Город представляет интерес для ландшаф- товеда не в отношении этажности, архитектурных ансамблей или коммунально-бытового хозяйства, а в отношении природных процес­сов, возникающих в результате взаимодействия застройки с «вмеща­ющими» геосистемами.

Есть еще одна — прикладная — сторона в рассматриваемой про­блеме. Можно сказать, что технические устройства в определенном смысле интересуют ландшафтоведа до того, как они будут сооруже­ны, — когда он дает оценку геосистем с точки зрения возможности, целесообразности и условий создания этих устройств. Но это особое направление исследований, относящееся к прикладному ландшафто- ведению и, кстати сказать, полностью опирающееся на фундамен­тальное и строго научное исследование геосистем, их структуры, функционирования и развития.

Надо добавить, что взаимоотношение природной среды и техниче­ских устройств далеко не исчерпывает всех проблем взаимодействия человеческой деятельности с геосистемами, и геотехнические систе­мы — лишь частный случай в ряду ландшафтов, испытывающих на себе человеческое воздействие.

В результате человеческой деятельности появилось множество модификаций первичных геосистем. Все они являются производными от того или иного природного инварианта. Каждый природный инвариант может быть представлен разнообразными модификация­ми, происходящими из одного корня под влиянием распашки, выпаса скота, застройки, промышленного загрязнения, мелиорации и других воздействий. Все эти модификации представляют собой то более, то менее устойчивые, но обычно временные состояния, которые можно рассматривать как своего рода сукцессионные стадии процесса деградации или восстановления первичной геосистемы. Исследова­ние устойчивости техногенных модификаций геосистемы и их дина­мических отношений составляет одну из важнейших задач ландшаф товедения.

Понятие устойчивости имеет разный смысл, когда идет речь о первичных геосистемах и об их производных модификациях. Когда мы рассматривали вопросы устойчивости геосистем как таковых к техногенным воздействиям, нас интересовала их способность воз­вращения к исходному состоянию после нарушений — как правило, непреднамеренных. Проблема же устойчивости модификаций сводит­ся к тому, чтобы выяснить их способность сохранять преднамеренно нарушенное состояние, включая все новообразования, внесенные человеком: плантации, посевы, сооружения и т. п. Критерии устойчи­вости в обоих случаях имеют в сущности противоположный ха­рактер. Если зарастание пашни и быстрое восстановление лесной растительности служит признаком устойчивости геосистемы как природного образования, то те же процессы рассматриваются как свидетельства неустойчивости ее модификации с заданными ка­чествами, а именно способностью давать постоянные, устойчивые урожаи сельскохозяйственных культур. Устойчивость различного рода модификаций и новообразований в геосистемах определяется социально-экономическими критериями (способностью выполнять заданную социально-экономическую функцию), которые могут ока­заться в противоречии с естественнонаучными критериями устойчи­вости .

Измененные геосистемы, как правило, менее устойчивы, чем первичные, поскольку естественный механизм саморегулирования в них нарушен. Поэтому некоторые экстремальные отклонения пара­метров внешней среды, которые «гасятся» в естественном ландшаф­те, могут оказаться катастрофическими для антропогенной модифи­кации: единичный ливень смывает верхний слой почвы, однодневный заморозок губит культурную растительность, пыльная буря за не­сколько дней уносит сотни миллионов тонн почвенных частиц.

Как уже отмечалось, антропогенно-техногенные новообразования в ландшафте не способны к самостоятельному развитию и существу­ют только благодаря постоянной поддержке со стороны человека. К самым неустойчивым образованиям относятся посевы монокуль­тур. Часто приводимый пример «рисовых ландшафтов» муссонных тропиков только подтверждает это правило. Рисовые плантации существуют лишь благодаря постоянной и упорной борьбе людей с природной стихией, с муссонными ливнями, катастрофическими наводнениями, тайфунами, буйной тропической растительностью, благодаря поддержанию искусственного водного режима и искус­ственному восполнению потерь почвенного плодородия. В ландшаф­тах с культурной растительностью наиболее существенные черты инвариантной структуры всей системы затронуты неглубоко, и им присуща обратимость. Восстановление утраченного или нового рав­новесия лишь вопрос времени.

Существует предложение считать необратимыми такие модифи­кации, время существования которых превышает продолжительность жизни одного человеческого поколенияI. Этот критерий, возможно, имеет некоторый практический смысл, но является сугубо условным. Так, процесс восстановления (после сведения) первичных лесов, требующий 150—250 лет, пришлось бы считать необратимым, хотя по всему своему существу он может служить примером типично обратимого процесса. Многие временные модификации ландшафтов кажутся нам устойчивыми и необратимыми только потому, что не прошло достаточного времени для восстановления первичного состо­яния геосистемы, притом обычно человек препятствует восстанови­тельному процессу повторяющимся вмешательством (повторные вы­рубки, палы, выпас скота и т. п.). Планируя долговременные ме­роприятия по использованию, улучшению, охране ландшафтов, т. е. по их оптимизации, вряд ли достаточно исходить из сроков, определяемых длительностью, жизни одного поколения людей.

Степень устойчивости и долговечность антропогенно-техногенных новообразований в геосистемах зависят от многих условий, и прежде всего от глубины преобразования исходной системы. В свою очередь возможность такого преобразования зависит от таксономического ранга геосистемы и от того, на какие компоненты направлено воздей­ствие. С рассматриваемой точки зрения компоненты геосистемы далеко не равноценны. Нельзя добиться устойчивых изменений в природном комплексе путем воздействия на любой его компонент. Изменение животного мира (например, пресловутое катастрофиче­ское размножение завезенных в Австралию в 1859 г. кроликов) вряд ли повлечет за собой перестройку климата и рельефа вместе с геоло­гическим фундаментом. Но достаточно изменить любой из названных трех компонентов, чтобы и животный мир, и растительность, и почвы отреагировали на это соответствующим образом.

Для решения поставленного вопроса важно разделить компо­ненты геосистем на две группы, которые условно назовем первичны­ми и вторичными. К первым относятся твердый фундамент и воздуш­ные массы, ко вторым — все остальные. Нетрудно показать, что наиболее устойчивые изменения в геосистемах получаются в резуль­тате преобразования первичных компонентов. Это объясняется тем, что они играют роль основных входов, через которые в геосистему поступают энергия и вещество извне, им принадлежит определяющее значение в дифференциации геосистем. Твердый фундамент вместе с рельефом к тому же отличается необратимостью, а отсюда необра­тимо все то, что с ним связано. Поэтому появление карьеров, отва­лов, оврагов и тому подобных образований — это именно тот случай, когда понятие «антропогенный (или техногенный) природный ком­плекс» может употребляться с наименьшими натяжками.

Преобразование твердого фундамента, так же как и атмосферных процессов, в основном ограничено локальными масштабами - мик- ро- и мезорельефом, микро- и мезоклиматом. Это означает, что практически сколько-нибудь существенные, относительно устойчивые перестройки геосистем возможны на уровне систем локальных ран­гов — морфологических частей ландшафта При открытых горных разработках или заполнении грунтом оврагов прежние фации и уро­чища уничтожаются и заменяются новыми. Но для ландшафта это означает лишь некоторое изменение морфологической структуры. Степень устойчивости геосистем находится в прямой зависимости от их ранга, т. е. растет «снизу вверх» от фаций к урочищам, от урочищ к ландшафтам. И с этим фактом нельзя не считаться при воздействии на природные комплексы. Рассматривать и целую ланд­шафтную зону, и кучу камней на обочине дороги как качественно равноценные и одинаково «антропогенные ландшафты» так же оши­бочно, как признавать равнозначность всех компонентов.

В сравнении с фациями и урочищами перестройка и тем более создание нового ландшафта — задача несравненно более сложная и по существу проблематичная. Здесь мы сталкиваемся с принципи­ально иным качественным уровнем организации геосистем. Чтобы перестроить ландшафт или «заменить» его иным ландшафтом, не­обходимо создать новую устойчивую систему внутренних и внешних связей. Как известно, ландшафт - - система открытого типа, через которую непрерывно проходят потоки вещества и энергии. Изолиро­вать ландшафт от внешних воздействий, «закрыть» к нему доступ энергии и вещества невозможно, тем более невозможно изменить его внешнюю среду, так как это предполагает способность управлять солнечной активностью, вращением Земли, тектоническими движени­ями и другими процессами, присущими эпигеосфере и Земле как космическому телу. При воздействии на фации или урочища возмож­но изменить по крайней мере их ближнюю среду — в пределах сопряженных внутриландшафтных рядов (например, часть плакор- ного водораздела, составляющего водосборную площадь оврага). Иными словами, горизонтальные связи морфологических единиц ландшафта практически поддаются известному регулированию, тог­да как возможности такого регулирования на уровне ландшафтов крайне ограничены и не затрагивают главных потоков.

Второй путь перестройки ландшафта - преобразование его внут­ренней структуры, внутренних связей так, чтобы новая структура оставалась в устойчивом равновесии с его средой. Но для этого понадобилось бы преобразовать его «первичные» компоненты. Что касается климата ландшафта, то основные его черты связаны с пото­ками тепла и влаги извне, которые не поддаются регулированию. Перспектива создания нового фундамента крайне проблематична, ибо это потребовало бы изменения морфоструктур. Пример ради­кального преобразования ландшафта — осушение морского дна. Од­нако само морское дно имеет естественное происхождение, так же как и климат, и вся внешняя среда «нового» ландшафта. Этот ландшафт представляет собой черзвычайно неустойчивую природ­ную систему, существующую только при постоянном поддержании искусственного режима.

Другой пример — расширение площади суши за счет моря путем искусственного намывания грунта. Но и в этом случае нельзя счи­тать, что ландшафт полностью создан человеком. Природа здесь отнюдь не отменяется: естественным путем в ландшафт поступают солнечная радиация и атмосферные осадки, под насыпным грунтом остается «старый» фундамент, со всеми его свойствами (например сейсмичностью, от которой человек не в состоянии избавиться) Нарушение сложившегося соотношения суши и моря вызывает акти­визацию береговых процессов, которые будут стремиться отторгнуть «новый» ландшафт.

На уровне ландшафта и региональных систем более высоких рангов самым существенным преобразованиям подвергаются «вто­ричные» компоненты: биота, почва, водный режим. Их перестройка обычно вызывает лишь частичное и преимущественно обратимое нарушение структуры ландшафта.

Наиболее устойчивые (необратимые) изменения в структуре ланд­шафтов наблюдаются при следующих условиях.

  1. Человеческое вмешательство дает толчок процессам, к кото­рым ландшафт уже подготовлен в силу присущих ему естественных тенденций развития. Такая ситуация складывается в ландшафтах с неустойчивым равновесием, переживающих быструю эволюцию, богатых реликтовыми элементами, а также расположенных в пе­реходных условиях (например на границах зон). В подобных случа­ях бывает достаточно небольшого толчка, специально рассчитанного или, чаще, случайного, чтобы нарушить неустойчивое равновесие и вызвать вторичные процессы, которые ускоряют развитие «про­грессивных» элементов. Это могут быть и заболачивание, и деграда­ция многолетней мерзлоты, и оврагообразование, и остепнение или опустынивание. В естественных условиях такие процессы сдержива­ются стабилизирующим началом (главным образом растительно­стью) , которое человек снимает.

Благодаря способности растительного покрова к восстановлению механизм саморегулирования в ландшафте не полностью нарушает­ся. Кроме того, вступают в действие отрицательные обратные связи, которые затормаживают вторичные процессы. Система стремится вернуть утраченное равновесие, но это уже будет иное равновесие, так как некоторые изменения необратимы (например, появление эрозионных форм рельефа, просадочных понижений, новых болот, уничтожение лесов на крайних пределах их распространения).

  1. Экологически эквивалентная замена одних элементов ланд­шафта другими. Этот случай относится к перестройке растительно­го покрова и зооценозов и основывается на сознательном или сти­хийном использовании экологического потенциала геосистем (эколо­гических ниш). Новые элементы биоты легко «вписываются» в ланд­шафт, если находят для себя благоприятную среду и ранее отсут­ствовали в силу исторических причин (молодости ландшафта) или его территориальной изоляции (типичный пример — ландшафты ос­тровов) либо оказываются более конкурентоспособными, чем абори­генные сообщества. Искусственные лесонасаждения будут устойчи­выми без дальнейшего вмешательства человека там, где природные условия благоприятны для лесов, но они еще не успели сюда распро­страниться. Примером устойчивого сообщества из вида, никогда ранее не произраставшего в данном ландшафте, может служить Линдуловская лиственничная роща на Карельском перешейке, поса­женная еще в XVIII в. Еще больше известно примеров непреднаме­ренной перестройки биоценозов (именно к этому случаю относится ставший уже хрестоматийным пример с кроликами в Австралии).

В тех случаях, когда новые элементы «не вписываются» в струк­туру ландшафта, они, как уже отмечалось, неустойчивы и не могут существовать без искусственного режима (лес, посаженный в сухой степи, суходольные луга и мелиорированные участки в тайге и т. п.).

Замена биоценозов должна в той или иной степени сказаться на биологическом круговороте веществ, почвообразовании, влагооборо- те, но эти изменения не приводят к коренному преобразованию структуры ландшафта, так как указанные процессы в большой степени определяются «первичными» компонентами (которым в та­кой же степени подчинены и новые биоценозы). Даже при самом интенсивном вмешательстве человека в структуру и функционирова­ние ландшафта, например в крупнейших городах, «первичные» ком­поненты остаются практически неизменными и продолжают оказы­вать влияние на жизнь людей и их хозяйство. Вряд ли когда-либо удастся сравнять климат Норильска и Сочи, освободиться от влия­ния многолетней мерзлоты или сейсмичности на градостроительство, геологического строения - на прокладку метрополитенов и т. д.

Заметим, что человек не создал новых компонентов ландшафта: все техногенные новообразования могут быть сопоставлены лишь с отдельными элементами ландшафта: посевы и искусственные на­саждения — элементы растительного покрова, каналы и водохрани­лища — элементы гидрографической сети, карьеры и отвалы элементы рельефа.

Итак, как мы установили, наиболее радикальной перестройке поддаются геосистемы локального уровня. В каждом ландшафте могут быть представлены разнообразные модификации первичных фаций и урочищ. Среди них встречаются новые локальные системы, приуроченные к техногенным формам рельефа, искусственным водое­мам и т. п., но наиболее многообразны обратимые модификации, чаще всего обусловленные нарушениями растительного покрова. На месте одних и тех же первичных лесных фаций присутствуют выруб­ки, гари, суходольные луга, вторичные (кратковременно- или дли­тельнопроизводные) леса, кустарники, кочкарники, залежи, пашни с различной степенью окультуренности и различным набором куль­тур. Все они должны рассматриваться как стадии нарушения или восстановления коренной фации, т. е. могут быть сведены в единый генетический ряд.

Хозяйственная деятельность обычно, таким образом, ведет к уси­лению морфологической дифференциации ландшафта за счет при­сутствия в нем многочисленных модификаций коренных фаций и уро­чищ. Помимо чисто внешней пестроты появление всякого рода модификаций морфологических единиц имеет более глубокий смысл, сказываясь на внутриландшафтных горизонтальных связях через систему рядов гравитационного сопряжения. Так, по исследованиям литовских географов, распашка склонов вызывает смыв пахотного горизонта и его переотложение у подножий, вследствие чего образу­ются своеобразные уступы высотой до двух метров с двойным по­чвенным профилем. Более того, часть смытых почвенных частиц поступает в болота, а это приводит к их евтрофикации. Аналогичные процессы наблюдаются при использовании удобрений, пестицидов и поступлении различных техногенных загрязнителей.

Исследование производных модификаций геосистем должно осно­вываться на функционально-динамическом подходе, который однов­ременно является и генетическим. Это означает прежде всего вы­яснение генетической связи каждой модификации с ее исходным инвариантом и дальнейший анализ стадиальных смен, возникающих как в ходе воздействия, так и после его прекращения, т. е. в процессе ренатурализации — возвращения к утраченному естественному рав­новесию. Без представления об инварианте невозможно привести в систему огромное многообразие модификаций всех рангов, разра­батывать прогнозы их дальнейшего поведения и мероприятия по оптимизации. Существует тенденция рассматривать каждую более или менее временную модификацию природного комплекса (луг, огород, заросли кустарников, вторичные мелколиственные леса и т. п.) как самостоятельные классификационные единицы «ти­пы», «классы» и т. д., т. е. классифицировать их как некие автоном­ные системы по признаку временного состояния или сиюминутного использования. Подобный статичный подход дезориентирует практи­ку. Можно ли оценивать лесные ресурсы на перспективу, если исхо­дить из факта произрастания в данный момент производных бе­резняков на месте елового или дубового леса, когда известно, что через несколько десятилетий здесь восстановится лес, близкий к ис­ходному? Степные или тундровые сообщества восстанавливаются в еще более короткие сроки (20 40 лет).

Мало практического смысла в том, чтобы классифицировать современные антропогенно-техногенные модификации ландшафтов или фаций в отрыве от исходного начала. Все модификации должны быть строго привязаны к естественной классификации геосистем, ибо каждому типу, классу, виду ландшафтов (или фаций, урочищ) отвечают свои динамические ряды, или серии производных модифи­каций, обязанных своим существованием тому или иному вмеша­тельству человека. Например, для полупустынных ландшафтов ти­пичны различные пасквальные модификации, связанные с выпасом скота, для пустынных — пасквальные, ирригационные (и постирри- гационные, среди которых могут быть, например, вторичные солонча­ки) и др.

Подобной классификации должна предшествовать систематика человеческих воздействий, что представляет достаточно сложную задачу, так как в системе должны быть отражены многие показате­ли: хозяйственное использование территории (сельскохозяйственное с подразделением на земледельческое — орошаемое и богарное, паст­бищное и т. д., рекреационное, лесохозяйственное и др.), входные воздействия и их факторы (например, вырубка леса, подсыпка грунта, осушительная мелиорация и т. п.), интенсивность этого воздействия и его длительность, территориальные масштабы и ради­ус действия техногенного фактора. Под территориальными масшта­бами подразумевается соответствие воздействия иерархии геосистем, т. е. в рамках какого таксономического уровня (фации, урочища, ландшафта) оно рассматривается. Как известно, результаты вмеша­тельства в природные процессы далеко не всегда замыкаются в гра­ницах площади, подвергшейся непосредственному воздействию. В связи с этим вводится понятие о радиусе действия или, точнее,

о зонах воздействия. Остановимся на этом вопросе несколько под­робнее.

По характеру ареалов проявления хозяйственные воздействия на геосистемы можно разделить на фоновые и очаговые. Фоновые («площадные») воздействия связаны с отраслями хозяйства, утили­зирующими природные ресурсы, которые распространяются контину­ально на больших площадях и имеют возобновимый характер (со­лнечная энергия, атмосферные осадки, почвы, растительность). За счет этих ресурсов существуют богарное земледелие, пастбищное животноводство, охота, лесное хозяйство В размещении этих отрас­лей и соответствующих воздействий на природные комплексы явно прослеживается зональность.

Очаговые («точечные» и «линейные») воздействия имеют двоя­кий характер. Часть их также связана с непосредственным использо­ванием (добычей и переработкой на месте) природных ресурсов, но ресурсов по своей природе азональных и имеющих очаговое распро­странение. Это прежде всего невозобновимые минеральные ресурсы, к которым приурочены очаги горнодобывающей промышленности. Сюда же можно отнести локальные источники поверхностных или подземных вод, на основе которых развиваются ирригация, энергети­ка и промышленные узлы.

Очаги второго рода слабо или вовсе не связаны с местными при­родными ресурсами. Они могут существовать полностью или частично за счет ресурсов, доставляемых из других ландшафтов. Возникнове­ние их обусловлено преимущественно социально-экономическими причинами. Так возникают многие промышленные узлы и центры урбанизации. В своем ландшафтно-географическом проявлении они имеют, подобно предыдущим, азональный («квазиазональный») ха­рактер. Особый вариант — линейные очаговые воздействия, связан­ные с транспортными артериями (включая трубопроводы).

Фоновые воздействия более тесно связаны с природной средой, и поэтому их ареалы сравнительно легко вписываются в систему территориальной ландшафтной дифференциации на ее различных уровнях — от зон до фаций. Очаговые воздействия часто накладыва­ются на различные геосистемы, не считаясь с их границами. Тем не менее эффект воздействия всегда зависит от характера геосистем. Фоновые воздействия более поверхностные, чем очаговые - в пря­мом и переносном смысле слова: они менее глубоко затрагивают структуру ландшафта и наиболее существенно сказываются на биоте и почве. Очаговые воздействия, охватывая меньшие площади, имеют более интенсивный и многосторонний характер, нередко захватывая и твердый фундамент ландшафта. Существенная особенность их состоит в том, что их проявление может выходить далеко за пределы площади самого очага, так что ареал воздействия определить бывает нелегко, причем приходится устанавливать различные зоны влияния. Примером может служить исследование А. В. Дончевой, установившей четыре зоны модификации природных территориаль­ных комплексов в сфере воздействия горно-металлургического про­изводства I

Сложность анализа хозяйственного воздействия на геосистемы и его учета в классификации усугубляется тем, что состояние геоси­стем зависит не только от современного использования, но и от прежних, исторически сменявшихся форм хозяйствования. Кроме того, следует иметь в виду, что во многих случаях одна и та же территория одновременно подвергается воздействию не одного, а многих техногенно-антропогенных факторов (например, лесохозяй­ственному и рекреационному использованию, мелиорации и промыш­ленному загрязнению).

Известны попытки найти интегральный показатель степени хо­зяйственного воздействия на природу Однако вряд ли такой еди­ный показатель возможен. Некоторое сравнительное, причем лишь косвенное представление об интенсивности хозяйственного воздей­ствия на ландшафты могут дать такие показатели, как плотность сельского населения и использование земель — для фонового воз­действия, урбанизированность и плотность городского населения для очагового

Как уже подчеркивалось, систематика ландшафтных модифика­ций должна быть «привязана» к научной классификации природных ландшафтов (см. главу 5). Для разработки подробной динамической системы, охватывающей все возможные техногенные варианты пер­вичных ландшафтов, потребуются длительные и кропотливые иссле­дования. Чтобы избежать разнобоя при выделении различных моди­фикаций в разных типах и видах ландшафтов, целесообразно при­держиваться некоторой единой схемы, отражающей самые укрупнен­ные качественные градации измененных ландшафтов, применимые практически ко всем категориям естественной ландшафтной класси­фикации.

  1. Условно неизмененные (первобытные) ландшафты, которые не подверглись непосредственному хозяйственному использованию и воздействию; можно обнаружить лишь слабые следы косвенного воздействия (например, осаждение техногенных выбросов из атмос­феры в Антарктиде, Арктике и высокогорьях Западной Европы).’

  1. Слабоизмененные ландшафты, подвергающиеся преимуще­ственно экстенсивному хозяйственному воздействию (охота, рыбная ловля, выборочная рубка леса), которое частично затронуло лишь отдельные «вторичные» компоненты, но основные природные связи не нарушены и изменения имеют обратимый характер. Сюда можно отнести некоторые тундровые, таежные, пустынные, эваториальные ландшафты, еще не вовлеченные в активный хозяйственный оборот.

  2. Нарушенные (сильно измененные) ландшафты, которые под­верглись интенсивному преднамеренному или непреднамеренному воздействию, затронувшему многие компоненты, что привело к су­щественному нарушению структуры, часто необратимому и небла­гоприятному с Точки зрения интересов общества. Ландшафты этой группы широко распространены в разных зонах; для них типичны такие процессы, как обезлесивание, вторичная эрозия и дефляция, смыв почв, засоление, загрязнение вод, почв и атмосферы.

  3. Культурные ландшафты, в которых структура рационально изменена и оптимизирована на научной основе в интересах общест­ва. Именно таким ландшафтам должно принадлежать будущее, и они заслуживают особого рассмотрения.

Культурный ландшафт

Критерии культурного ландшафта определяются общественными потребностями. Ему должны быть присущи два главных качества:

1) высокая производительность и экономическая эффективность и 2) оптимальная среда для жизни людей, способствующая сохране­нию здоровья, физическому и духовному развитию человека. До сих пор эти два качества редко совмещались: временный экономический эффект часто достигался ценой ухудшения жизненной среды челове­ка, что и типично для нарушенных ландшафтов. Однако при долж­ном научном подходе экономические, экологические, а также куль­турно-эстетические интересы не противоречат друг другу.

Одно из основных условий при формировании культурного ланд­шафта — достижение максимальной производительности возобно­вимых природных ресурсов, и прежде всего биологических. Помимо бесспорного хозяйственного эффекта это одновременно позволит улучшить санитарно-гигиенические условия и эстетические качества среды. Далее, эффективное использование возобновимых, неисчерпа­емых и «чистых» не загрязняющих среду источников энергии (со­лнечной, геотермической, ветровой и др.) позволит одновременно сократить расточительную трату невозобновимых каустобиолитов и исключить техногенное загрязнение среды продуктами сгорания топлива. В культурном ландшафте должны быть по возможности предотвращены нежелательные процессы как природного, так и тех­ногенного происхождения (смыв почвы, эрозия, заболачивание, на­воднения, обмеление рек, сели, загрязнение воды, воздуха, почв и т. п.). Это будет содействовать и сбережению природных ресурсов, и улучшению качества жизненной среды. Все эти мероприятия неразрывно связаны с рациональным использованием всех видов природных ресурсов, что, в свою очередь, упирается в совершенство­вание технологии производства. Последняя задача, разумеется, не относится к географии, но у географа-ландшафтоведа есть свои ответственные задачи — именно на его обязанности лежит разра­ботка общей научной стратегии проектирования культурного ланд­шафта.

Только ландшафтовед может разобраться в многообразии того «материала», т. е. тех современных ландшафтов, которые подлежат окультуриванию, и, опираясь на основательные знания структуры и функций каждого конкретного ландшафта, выбрать такой вариант его оптимизации, который наиболее соответствует «плану природы» и дает наиболее устойчивые результаты.

Некоторые специалисты представляют себе будущую среду чело­вечества в виде некоей природно-технической системы, насыщенной техническими устройствами, в которой природные элементы будут сохранены лишь частично или в виде «сплошного города необыч­ной застройки»I. Однако другие географы доказывают, что и в ланд­шафтах, усиленно эксплуатируемых человеком, природа должна удерживать свои права, что нашей целью должно быть создание культурного ландшафта, в основе которого лежит «рациональное использование человеком заключенных в природе потенциальных сил, а не разрушение или угнетение природы» II.

В. Б. Сочава выдвинул принцип сотворчества с природой, под которым он понимал «развитие потенциальных сил природы, активи­зацию природных процессов, увеличение продуктивности геосис­тем...» III.

Действуя в союзе с природой, можно добиться больших успехов, нежели пытаясь «покорить» ее. Разумеется, не всегда естественные тенденции, присущие ландшафтам, отвечают интересам общества (например, прогрессирующее заболачивание или засоление), поэто­му в ряде случаев придется заведомо нарушить сложившееся равно­весие и искусственно поддерживать новые модификации. Но это не является правилом. Надо заметить, что мы вовсе не должны стре­миться к превращению всех ландшафтов в культурные. Так, боль­шинство таежных ландшафтов в настоящее время выполняют важ­ные функции поставщиков свободного кислорода, регуляторов во­дного режима, а также «кладовых» древесины и других ресурсов для будущих поколений. Поэтому, по мнению В. Б. Сочавы. значитель­ную их часть целесообразно оставить в спонтанном состоянии, они подлежат уходу, но не преобразованию.

Различают три главных направления оптимизации ландшафтов:

I) активное воздействие с использованием различных мелиоратив­ных приемов, 2) «уход за ландшафтом» (например, санитарные рубки, противопожарные мероприятия) с соблюдением строгих норм хозяйственного использования; 3) консервация, т. е. сохранение спон­танного состояния. Последний путь необходим в научных интересах, для сохранения генофонда растений и животных, а также в водо­охранных, почвозащитных, санитарных и других целях, но полное изъятие природных комплексов из хозяйственного оборота реально лишь на небольшой части земной поверхности. Что касается двух первых направлений, то выбор зависит от того «материала», который предстоит преобразовать в культурный ландшафт.

Если культурный ландшафт создается на месте нарушенного, т. е. сильно и нерационально измененного предшествующей хозяй­ственной деятельностью, то применительно к нему необходимо разра­батывать комплекс «лечебных» мероприятий для залечивания «ран» (например, рекультивация карьеров, восстановление лесов, мелиора­ция вторичных солончаков и многое другое) В случае же окультури­вания слабоизмененных ландшафтов бывает достаточным ограни­читься в основном’ «профилактическими» мероприятиями, направ­ленными на предупреждение возможных нежелательных последст вий предстоящего освоения.

В настоящее время культурные ландшафты в строгом смысле этого слова еще редки и обычно представлены фрагментами, своего рода оазисами среди ландшафтов, в той или иной мере нарушенных (например, Каменная степь).

С научной географической точки зрения мероприятия по форми­рованию культурного ландшафта сводятся к регулированию его горизонтальной и вертикальной структур. Это означает, с одной стороны, использование морфологического строения ландшафта для организации его территории, т. е. рационального размещения учас­тков с различным функциональным назначением, а с другой — использование межкомпонентных связей для усиления одних природ­ных процессов и ослабления других.

Как пишут специалисты из ГДР Л Бауэр и X. Вайничке, «спо­собность культурного ландшафта сохранять стабильность своего баланса, естественное самовосстановление и стойкость к хозяйствен­ному вмешательству человека определяется в основном его много­образием и дифференциацией» К этому можно добавить, что внутреннее разнообразие создает возможности для многофункцио­нального использования территории, повышает ее экологические, рекреационные, эстетические качества. Тем самым, кстати, подтвер­ждается, что именно ландшафт должен рассматриваться как основ­ной объект оптимизации природной среды: в рамках фации или урочища невозможно сформировать многофункциональную, внут­ренне разнообразную среду.