2 Предисловие
Содержание настоящего сочинения должны составить те вопросы новой философии, которые представляют интерес не только для школы; порядок их изложения будет тот, в каком они естественно развиваются при безыскусственном размышлении. Те более глубокие соображения, которые приходится приводить ввиду нападений и уверток изощренного разума, затем то, что представляет собой лишь основание для других положительных наук, наконец то, что относится только к педагогике в самом широком смысле слова, то есть к сознательному и обдуманному воспитанию человеческого рода, – все это будет из него исключено. Тех нападений природный разум не делает; положительную же науку человек предоставляет своим ученым, а воспитание человеческого рода, насколько оно зависит от человека, – своим народным учителям и лицам, назначенным правительством.
Таким образом, эта книга предназначена не для философов по профессии; последние не найдут в ней ничего, что не было бы уже изложено в других сочинениях того же автора. Она должна быть понятна для всех читателей, вообще способных понимать книгу. Но тот, кто хочет только повторить в несколько измененном порядке уже ранее наизусть выученные вещи и только такое вспоминание считает пониманием, тот, без сомнения, найдет ее непонятной.
Она должна привлекать и согревать и с силой увлекать читателя от чувственного к сверхчувственному; по крайней мере, автор сознает, что он взялся за эту работу не без воодушевления. Часто в борьбе с трудностями выполнения исчезает огонь, с которым ставят себе цель; точно так же и наоборот: есть опасность быть несправедливым к самому себе в этом пункте непосредственно после окончания работы. Одним словом, удалось ли это, или нет – об этом можно судить только по тому действию, какое это сочинение произведет на читателей, для которых оно предназначено, а сам автор не имеет в этом вопросе права голоса.
3 Содержание произведения
Автор в книге говорит о том, что человек – член двух порядков: одного чистого духовного, в котором он властвует только по средством чистой воли, и другого – чувственного, в котором он влияет своими действиями. Конечная цель разума всецело есть его чистая деятельность только через самого себя и без необходимого посредства какого-нибудь внешнего орудия — независимость от всего, что само не есть разум, абсолютная безусловность.
Воля есть жизненный принцип разума, она сама — разум, когда она берется в своей чистоте и независимости; разум самодеятелен, это значит: чистая воля, как таковая, действует и властвует. Непосредственно в этом чисто духовном порядке и всецело в нем одном живет только бесконечный разум. Конечная личность, которая есть не сам мир разума, а только один из его многих членов, необходимо живет и в чувственном порядке, т. е. в таком, который ставит перед нею кроме чистой деятельности разума еще другую цель, материальную, достигаемую посредством орудий.
вытекало что-нибудь второе, из второго — третье и т. д., то сила воли была бы сломлена сопротивлением приводимых ею в движение самостоятельных членов этого мира; образ деятельности не соответствовал бы уже вполне выраженному хотением понятию цели, и воля не оставалась бы свободной, но отчасти была бы ограничена своеобразными законами инородной сферы своего действия.1
«Я вынужден, конечно, верить, т. е. действовать так, как будто бы я думал, что мое хотение может привести в движение мой язык, мою руку, мою ногу; однако я не только ничего не могу мыслить о том, каким образом простое желание, давление разума на самого себя, называемое волей, может быть принципом движения в косной земной массе, но даже простое утверждение этого является сущей нелепостью перед судом размышляющего рассудка; ибо в этом мире движение материи — даже во мне самом — должно быть объясняемо только из внутренних сил одной материи.»
Изложенное воззрение на свою волю автор получает, лишь постигая в себе, что она не есть только высший деятельный принцип для этого мира (таким принципом она могла бы стать без всякой свободы, только благодаря влиянию целого мировой системы; приблизительно таким образом мы представляем себе образующую силу в природе), но что она совершенно отвергает все земные и вообще все существующие вне ее цели и последней целью ставит себя ради себя же.
И только такое воззрение на волю указывает автору на сверхчувственный порядок, в котором воля сама по себе, без всяких внешних орудий становится причиной в подобной ей, чисто духовной, вполне проницаемой для нее сфере. Первым звеном авторского мышления было познание того, что закономерное хотение требуется только ради себя самого; это познание могло быть найдено только как факт внутренней жизни, и невозможно найти его другим каким-нибудь путем.
Вторым звеном авторского мышления было убеждение, что это требование сообразно разуму, что оно — источник и руководящая нить всего иного, что сообразно разуму, — убеждение, что оно само не направляется согласно чему-нибудь внешнему, но что все другое должно направляться согласно ему и быть от него зависимым; и к этому убеждению автор приходит также не извне, но только внутренним путем, благодаря непоколебимому подтверждению. 2
И лишь исходя из этих звеньев, автор пришел к вере в сверхчувственный, вечный мир. Если уничтожить первый, не может быть речи о последнем. Если бы было так, как говорят многие, — они считают это за само собой разумеющееся без всяких доказательств и превозносят это как высшую житейскую мудрость, — если бы всякая человеческая добродетель должна была постоянно иметь перед собою определенную внешнюю цель и, прежде чем действовать и быть добродетелью, должна была бы иметь уверенность в осуществимости этой цели.
следовательно, разум не содержал в самом себе принципа и руководящей нити для своей деятельности, но должен был лишь получать эту нить извне через размышление о чуждом мире, если бы было так, что цель нашего бытия была бы здесь, на земле, _ человеческая природа совершенно исчерпывалась бы и объяснялась нашим земным назначением, и не было бы разумных оснований выходить в наших мыслях за пределы здешней жизни.
Но так, как автор говорит теперь с собою, может говорить и учить всякий мыслитель, который — может быть, из страсти к новому и необычному — где-нибудь воспринял как историческое знание эти первые посылки моего рассуждения и, восприняв их, сделал из них затем правильные выводы.
Он будет излагать нам образ мышления чужой жизни, а не своей собственной; все будет для него пусто и бессмысленно, ибо ему будет недоставать того чувства, которым постигается реальность этой жизни; он будет, как слепой, который построил на нескольких правильно заученных истинных положениях о цветах совершенно правильную теорию цветов, но для которого не существует никакого цвета; он в состоянии будет сказать, что должно быть при известных условиях; но для него оно не будет таким, ибо эти условия не применимы к нему. 3
Только отказываясь от чувственного и его целей и принося его в жертву закону, который требует только нашей воли, а не наших действий, только поступая так в твердом убеждении, что это — сообразный разуму, единственно сообразный ему образ действий, — только так получаем мы то чувство, через которое постигается вечная жизнь. Лишь после такого отказа от земного является в душе нашей вера в вечное.
Уйдя в земные цели, погрузившись в них всеми своими помыслами и чувствами, побуждаемая и влекомая только понятием о результате, который должен действительно проявиться вне нас, только желанием такого результата и удовольствием, получаемым от него, глухая и мертвая для чистого разума, который сам себе законодатель и который ставит нам чисто духовную цель, бессмертная Психея остается прикованной к земле и со связанными крыльями.
Наша философия есть история нашего сердца и жизни, и какими мы находим себя самих, такими мы мыслим человека вообще и его назначение. Если нас влечет только к тому, что Должно действительно осуществиться в этом мире, то для нас "тогда нет истинной свободы, — свободы, которая абсолютно и безусловно в себе имела бы основание своего определения. В лучшем случае наша свобода — свобода развивающегося.
«Говоря коротко, только благодаря коренному улучшению моей воли восходит новый свет над моим существованием и назначением; без такого улучшения во мне и вокруг меня только тьма, сколько бы я ни размышлял и какими бы духовными способностями я ни был одарен. Только улучшение сердца ведет к истинной мудрости. И пусть же беспрестанно стремится к этой одной цели вся моя жизнь!»4
И сил, которые, правда, подчинены непосредственной власти воли, но обусловлены в своей деятельности еще и собственными законами. И все же, насколько несомненно, что разум есть разум, воля должна действовать только через себя, независимо от естественных законов, которыми определяется действие; поэтому чувственная жизнь конечной личности есть указание на жизнь высшую, в которую ее вводит и в которой ей дает место воля сама по себе, — место, для нас, конечно, представляющееся опять-таки чувственно — как состояние, а отнюдь не как чистая воля.
Эти два порядка, чисто духовный и чувственный, последний из которых может состоять из необозримого ряда отдельных жизней, находятся по словам автора во нем с первого же момента развития деятельного разума и протекают во нем рядом один с другим. Чувственный порядок есть только явление для него и для тех, кто существует с ним в одинаковой жизни; только духовный порядок придает ему значение, целесообразность и ценность. Коль скоро он принимает решение повиноваться закону разума, он уже бессмертен, непреходящ, вечен; автор говорит, сто он не должен еще становиться таким. Сверхчувственный мир — не какой-нибудь будущий мир; он существует теперь; ни в один момент конечного бытия он не может быть более близким и действительным, чем в другой; после бытия, которое продлится мириады жизней, он не будет ближе и действительнее, чем в настоящий момент.
Другие определения моего чувственного существования суть будущее определение; но они так же мало составляют истинную жизнь, как и теперешнее определение автора. Решая повиноваться закону разума, автор проникает в вечность, сбрасывая с себя жизнь во прах и всякую другую чувственную жизнь, какая может ему еще предстоять, и высоко поднимаясь над ними. Он становится единственным источником всего своего бытия и проявлений; и с этого момента, не обусловливаясь ничем внешним, Он имеет свою жизнь в себе самом. Его воля, которую он сам, а не кто-нибудь другой, вводит в порядок сверхчувственного мира, есть этот источник истинной жизни и вечности.5
«Только моя воля есть этот источник; только познавая эту волю за средоточие нравственной благости и, действительно, возвышая ее до этой благости, я получаю достоверное обладание всем сверхчувственным миром. Я должен закономерно хотеть, не рассчитывая на какую-нибудь понятную и видимую цель и не исследуя того, вытекает ли из моей воли что-нибудь Другое, кроме самого хотения. Моя воля существует сама по себе, обособленная от всего, что не есть она, и составляет через себя и для себя свой мир; следовательно, она не только абсолютно первое, так что перед нею нет ничего, что определяло бы ее своим воздействием, но из нее также не следует никакого мыслимого и понятного второго, которое подчиняло бы ее Деятельность чуждому закону. Если бы в мыслимом для нас чувственном мире, противоположном духовному миру, из воли»6