Лекция 15 постмодернизм и культурология

Понятие постмодерна. «Лингвистический поворот» в истории и «исторический» поворот в социологии как компоненты становления методологии культурологических исследований. Культурологическое значение творчества М. Фуко и П. Бурдье.

Теоретизация представлений о постмодерне в последней трети ХХ в.

Интерес к национальным культурам и политизация историко-культурных исследований во второй половине 1980-х гг. Использование культурологии как средства деидеологизации общественных наук в России и на постсоветском пространстве. «Общечеловеческие ценности» и цивилизационный подход как методы историко-культурного изучения. Осознание свойств этнической и национальной, массовой и элитарной культур.

Советская история как объект культурологического анализа. Культурология 1990-х гг. в поисках осмысления особенностей отечественной культуры и исторической судьбы России.

Благодаря научным и публицистическим работам А. Тойнби, исследованиям индивидуальной и коллективной психологии, культурной антропологии, во второй трети ХХ в. складывается представление о локальных культурах. В социогуманитаристику приходит понимание, что локальные культуры обладают собственным культурным кодом. Ученые выясняют, что в их состав входят не только нормы и ценности, но и свойства человеческой психики, соответствующие поведенческим стереотипам (как выявил бихевиоризм) и свойствам общественной психологии с их опорой на коллективное бессознательное (как установил К. Юнг). Соответственно в социогуманитаристику приходит понимание, что изучение локальных культур невозможно без расшифровки их кодов, а это делает необходимым введение в методику изучения культуры семиотику.

Осмысление семиотики становится содержанием культурологических исследований последней трети ХХ – начала XXI в. Это глубинный смысл культурологических работ эпохи постмодерна. Их внешний пафос связан с другим.

Базовые стереотипы просветительского сознания, воспитанные социогуманитаристикой XVIII в., начинают осознаваться культурой ХХ в., пережившей серию социогуманитарных катастроф, с позиций изменяющейся социокультурной реальности. Просветительская идея абсолютного значения общечеловеческих ценностей продолжает оставаться лейтмотивом политического сознания, но та же практика политической жизни все больше выявляет ограниченность просветительских постулатов и их слабое соответствие вызовам современной эпохи. Социогуманитаристика осознает, что от устаревших представлений о господствующих системах ценностей надо избавляться. И новая познавательная установка, сформировавшаяся в рамках социологии знания, а затем оформившаяся как эстетическая теория, делает пафос разрушения устоявшихся канонов своим лейтмотивом. Это инстинктивное стремление за пределы западной цивилизации получает название постмодернизма.

Термин «постмодернизм» возник в начале ХХ в. Его употребил Р. Паннвиц в своей книге «Кризис европейской культуры» (1917). В 1947 г. А. Тойнби попытался придать этому термину культурологический смысл. По Тойнби постмодернизм обозначил конец западного господства в религии и культуре. В американской литературной критике 1960-х гг. постмодернизмом называли ультрамодные литературные эксперименты.

Общезначимость термину «постмодернизм» придали французские ученые. Притягательным сначала для избранных, потом для широкой публики его сделал Мишель Фуко (1926–1984), автор культовых книг «Надзиратель и наказание: Рождение тюрьмы» (1975) и «Истории сексуальности» (первый том вышел в 1976 г.)⁴⁹⁰. В широкий научный оборот термин вошел несколько позже, с легкой руки Ж.-Ф. Лиотáра (1924–1998). Он написал небольшое эссе «Состояние постмодерна», в котором сумел отрефлексировать чувства, ожидания и устремления своих коллег, направленные на выход из кризисного состояния западной социогуманитаристики. Русский перевод «Состояния постмодерна» был опубликован в 1998 г.⁴⁹¹ Одна из глав этого сочинения «Постмодернистская наука как поиск нестабильности» как нельзя лучше характеризует взрывной пафос постмодернизма.

В 1970–1980-х гг. постмодернизмом стали называть широкое культурное движение, которое признало разнообразие форм жизни и культуры естественным и позитивным.

Постмодернизм стер грань между реальностью как объектом познания и познающим субъектом. С точки зрения постмодернизма наука Нового и Новейшего времени изучает не объективную реальность, а то, что человек создает, объективирует (постмодернисты предпочитают термин «актуализирует») и делает реальностью при помощи языковых и дискурсивных практик. В противовес утверждению просветителей о том, что мир может быть сконструирован по определенным (справедливым) законам, постмодернисты отстаивают необходимость деконструкции как основной познавательной практики, способной избавить людей от ил­люзий. Идею деконструктивизма провозгласил М. Фуко, сделав слово инструментом археологии вещи. Раскрывая языковые пласты, он выявлял дискурс – устойчивую практику речевого общения, которая сообщала вещам определенное значение в рамках конкретной культуры. Деконструкции отдали предпочтение постструктуралисты и постфрейдисты (Ж. Деррида, Ж. Лакан, Ж.-Ф. Лиотар, Ж. Делëз, Ф. Гаттари, Ж. Бодрийар, Ю. Кристева), известный семиотик У. Эко. Ведущие политологи (Ю. Хабермас, З. Боман, Д. Белл) трактуют постмодернизм как культурный итог неоконсерватизма, символ постиндустриального общества, внешний симптом глубинных трансформаций социума, породивших тотальный конформизм. Историки (Ф. Фукуяма и его последователи) видят в постмодернизме «конец истории», психологи – паническое состояние общества, эсхатологическую тоску индивидуального сознания, находящегося в глубоком кризисе. Теория деконструкции отрицает полноту смысла. В центре ее внимания – проблема дисконтинуальности, отсутствия первосмысла. Поскольку текст несамотождествен, работа с ним – всегда одновременно деконструкция и реконструкция. Отсюда принципиальная двойственность постмодернизма, его старание стирать грани между прекрасным и безобразным, элитарным и массовым, высокохудожественным и безвкусным, «научным» и «обыденным», «высоким искусством» и «китчем».

В российскую социогуманитаристику постмодернизм пришел сравнительно поздно. В 1980 – начале 1990-х гг. он проявился интересом к мифологическому мышлению. Это выразилось в трансформации тартуской школы Ю.М. Лотмана в московско-тартускую, где роль лидера принял на себя Е.М. Мелетинский. Постмодернистская проблема деконструкции обернулась в 1990-х гг. вульгарным разрушением марксистской парадигмы. За­менить ее оказалось особо нечем и «двойные коды» постмодернизма стали основой фактического отказа молодых исследователей от осмысленной разработки методологических подходов. Частные исследовательские практики, хаотично заимствованные у зарубежных коллег, надолго заменили отечественным социогуманитариям реальный методологический плюрализм. Лавинообразное умножение заимствованной терминологии замыкало отдельные области социогуманитарного знания, делало их «непрозрачными» для непосвященных. Науки о человеке должны были бы обобщать социогуманитарное знание, однако на деле понимать человека не только в прошлом, но и в настоящем социогуманитаристике становилось все труднее. В ситуации обостряющегося кризиса всеобщего непонимания культурологическое знание стало для отечественной социогуманитаристики настоящим спасением.

Еще в 1970-е гг. потребность в методологическом осмыслении историко-культурного знания проявилась созданием особой марксистской, культурологии и приобретением историей культуры статуса специальной исторической дисциплины. Ко второй половине 1980-х гг. в специализации знания о культуре проявились две тенденции осмысления процессов историко-культурного развития: в рамках конкретных социогуманитарных дисциплин и в идеологизированном поле марксистско-ленинской философии. В последние десять-пятнадцать лет ХХ столетия в европейской науке (включая российскую) сложилось резкое неприятие марксизма и как идеологии, и как теории познания. Отказ от идеологии, насильно навязывавшей себя социуму как единственно правильную, вполне закономерен. Однако тотальный отказ от научного наследия нескольких десятилетий вряд ли можно считать продуктивным. В отличие от политтехнологий научная мысль всегда решает прагматические задачи современности. Правда, она не всегда выбирает для этого самые рациональные формы. Попытаемся же определить то прагматическое ядро, которое проявилось в работах философов-культурологов советского времени. Вольно или невольно они способствовали обобщению накопленного социогуманитарного опыта, вольно или невольно координировали деятельность исследователей-прикладников и, самое главное, придавали институализированность знаниям о культуре. Тем самым их работы способствовали очерчиванию границ дискуссионного поля, в котором шли публичные обсуждения проблем изучения культуры. Именно в нем складывались те представления о культуре, которые в конце 1980 – начале 1990-х гг. позволили ученым, воспитанным в парадигме марксистской науки, сформулировать параметры культурологии как системной научной дисциплины. Более того, к 2002 г. они смогли создать стандарт культурологии как системной общеобразовательной дисциплины. Стандарт не идеален, но дает возможность дисциплинировать профессиональное мышление, привить ему навыки системного взгляда на общество, культуру и человека.

Следует отметить, что в советское время философия и социогуманитаристика в целом не были безлики. В них выделялись фигуры мыслителей и ученых мирового масштаба. Среди них можно назвать философов М. Мамардашвили, Э. Ильенкова, М. Кагана, историков М. Ге-фтера и А. Гуревича, психолога А. Леонтьева, литературоведов Л. Гинзбург, Д. Лихачева, М. Бахтина, специалистов по семиотике Ю. Лотмана и Б. Успенского и многих других. Большую роль в том, что советская социогуманитаристика не только вернулась в 1970–1980-х гг. на магистральные пути развития европейской науки, но в чем-то даже оказалась в лидерах (в осознании интегрирующей роли культурологии, например), сыграли специальные дисциплины – историография и источниковедение, сравнительное литературоведение, социальная и историческая психология, история культуры и литературы.

В конце 1970-х гг. в исторической периодике начинается обсуждение предмета историко-культурного изучения.

Два мероприятия общесоюзного значения способствовали кристаллизации представлений советских ученых о культуре: конференция по культуре на базе Ростовского научного центра высшей школы и круглый стол, проведенный академическим журналом «История СССР». Материалы конференции в Ростове были опубликованы в 1976 г.⁴⁹², круглого стола в «Истории СССР» – в 1979 г.⁴⁹³ Системный анализ признается наиболее приемлемым и желательным методом историко-культурного исследования. Признается и необходимость теоретико-методологического осмысления историко-культурных исследований. Появляется термин «культурология», под которым первоначально понимается теория и методы изучения истории культуры. В этом оказываются едины и историки (А.М. Сахаров, Б.И. Краснобаев), и философы (М.С. Каган, И.С. Кон, Э.С. Маркарян и др.). Потребность в методологическом осмыслении историко-культурного знания проявляется созданием особой, «марксистской», культурологии и приобретением историей культуры статуса специальной исторической дисциплины.

Семиотика и типология в историко-культурных исследованиях 1960–1980-х гг. становятся теми областями историко-культурного изучения, в которых реализует себя системный подход. В их исследовательском поле складываются методологические основы культурологии рубежа ХХ–XXI вв. Харизматическую роль в становлении культурологических исследований в России сыграли два научных центра: семинар по знаковым системам, действовавший в Тартуском университете (Эстония) под руководством Ю.М. Лотмана, и историко-антропологический семинар на базе Института всеобщей истории Академии наук (Москва) под руководством А.Я. Гуревича. Эти научные центры обозначили приоритеты в изучении культуры: языки и коды культуры, историко-культурный текст и проблема его понимания, структуры сознания и типология поведения, диалектика взаимодействия человека и социума в культуре. Проблема человека в культуре была признана приоритетной, а раскрывалась она на разных уровнях от общих законов социодинамики до «казусности» в истории и культуре.

Во второй половине 1980-х гг. становятся явственными признаки распада устоявшейся институциональной структуры отечественной социогуманитаристики.

Наиболее перспективные направления культурологического обобщения, ранее развивавшиеся вдали от столицы в провинциальных научных центрах, привлекают внимание столичных ученых. Так, на базе Московского университета формируется Московско-Тартуская школа. К традиционным аспектам семиотики поведения, изучаемым школой Ю.М. Лотмана, добавляется интерес к семиотике мифа и структуре мифологического сознания.

Пройдет несколько лет, и историк А.Я. Гуревич назовет мир средневекового сознания культурой безмолвствующего большинства⁴⁹⁴, а массовое сознание в его повседневных проявлениях станет объектом пристального внимания представителей разных областей социогуманитаристики, от социологов и культурологов до этнологов и искусствоведов. Ускорило поворот социогуманитаристики к явлениям повседневной жизни и состояниям массового сознания умножение и обострение межнациональных конфликтов, приобретавших все более крупные масштабы в разных регионах планеты. Не избежал их и разваливавшийся Советский Союз. В последнее пятилетие его существования и в первое десятилетие истории постсоветского пространства изучение местной, особенно национальной, культуры приняло на себя неожиданную функцию. Под лозунгом деидеологизации советского и постсоветского общества работы, посвященные местной культуре, стали выполнять роль новой идеологии, национальной по своему преимущественному содержанию. Узкая направленность подобных сочинений, доказывающих цивилизационную неизменность и абсолютную ценность установлений культур традиционных обществ, часто использовалась местными элитами для достижения своих эгоистических целей и способствовала не столько гармонизации отношений в полиэтнических сообществах, сколько дестабилизации политической ситуации в них.

К концу ХХ столетия культурологическое знание оказалось необходимым как одно из средств ликвидации межнациональных противоречий. Потребность в нем ощутили не только отечественные ученые.