Отступление движения

К концу 1921 г. политическое положение в Индии обострилось. Во второй половине года наивысшего уровня достигло рабочее и крестьянское движение, успешно развертывалась кампания гражданского несотрудничества. Влияние Конгресса росло, укреплялась его массовая база. На втором съезде Всеиндий-ского конгресса профсоюзов конгрессисты закрепили свое руководство организованным рабочим движением.

Кульминационным пунктом в развитии событий стала четырехдневная политическая забастовка, которой рабочий Бомбей встретил наследника английского престола принца Уэльского, прибывшего в Индию 17 ноября 1921 г. Забастовки и демонстрации протеста состоялись в Мадрасе и других городах страны.

Хотя Ганди и осудил события в Бомбее, он еще не дал сигнала к отступлению. На Ахмадабадском съезде Конгресса (декабрь 1921 г.) было решено продолжить кампанию несотрудничества до достижения свараджа и восстановления прерогатив халифа. Ганди назначался полновластным руководителем («диктатором») по проведению кампании.

В то же время колониальная администрация приступила к массовым репрессиям против участников движения, направляя основной удар против волонтеров Конгресса. К началу 1922 г. было арестовано около 10 тыс. человек, в том числе ряд видных конгресслетов — Мотилал и Джавахарлал (отец и сын) Неру, братья Али, Читта Ранджан Дас, Л. Л. Рай и др.

1 февраля Ганди направил вице-королю Ридингу ульти^а-тум с требованием немедленного прекращения репрессий. В противном случае Ганди угрожал начать второй этап кампании несотрудничества, призвав население к неуплате налогов.

Однако не прошло и нескольких дней, как Ганди резко; изменил тактику. Предлогом для крупного поворота в политике Конгресса послужили события, происшедшие 4 февраля в местечке Чаури-Чаура (округ Горакхпур в Соединенных провинциях), где толпа крестьян, загнав обстрелявших ее полицейских в здание участка, сожгла его.

Ганди публично выразил сочувствие семьям сгоревших полицейских, резко осудив при этом участников крестьянских выступлений. Отметив, что, по его мнению, страна не готова к ненасилию, он объявил о прекращении кампании гражданского несотрудничества.

Решение Ганди было продиктовано тем, что, по его оценке, с одной стороны, силы национальной оппозиции еще ше могли противостоять мощи империализма, а с другой — массовое движение выходило из-под контроля руководства Конгресса.

Позиция Ганди была формально подкреплена решением Рабочего комитета Конгресса, собравшегося на экстренное заседание в городке Бардоли в Гуджарате. В резолюции содержался призыв к крестьянам прекратить борьбу и выражалось сочувствие помещикам. Предлагалось прекратить деятельность корпуса волонтеров. Конгрессисты нацеливались на выполнение предложенной Ганди конструктивной программы, главный пункт которой заключался в том, чтобы всемерно способствовать развитию ручного ткачества и прядения.

Решение Ганди и руководства Конгресса оказалось полной неожиданностью для рядовых участников освободительного движения. Оно вызвало многочисленные протесты в низовых организациях Конгресса, способствовало кристаллизации левых групп националистов и возобновлению деятельности подпольных террористических организаций.

Движение еще продолжалось, но, лишенное руководства, в обстановке усилившихся репрессий быстро пошло на убыль.

Социальные последствия «культурной революции» в современной китайской литературе

    Политические кампании принято рассматривать с политической же точки зрения: причины, соотношение сил внутри правящей верхушки общества, международная ситуация и прочее из этого же ряда или, на худой конец, –  положение какого-то слоя общества. Что же касается личностных переживаний и ощущений человека, попавшего в политические жернова, то на этот вопрос, естественно, отвечает литература. Отдельные судьбы, сопряжённые с «культурной революцией», описаны полно в литературе «ран и шрамов». А в последующих китайских произведениях мы находим сведения о тех сдвигах в миропонимании, мировоззрении, которыми, в общем-то, всегда сопровождаются процессы миграции, а вынужденные массовые переселения – на мой взгляд,  характернейшая черта «культурной революции»^[1]. Немало молодых людей в результате миграционных процессов в период «культурной революции» расширили свой кругозор, лучше стали понимать процессы, происходящие  стране, особенности формирования так называемой китайской специфики; не исключено, что происходил определенный пересмотр собственной идентичности. Психологи определяют идентичность как устойчивое ощущение внутренней тождественности человека самому себе. Как правило, такая тождественность достигается за счет соотнесения себя, своего Я  с социальными феноменами. Механизмы идентичности на разных этапах развития личности работают по-разному, но в обществе с устойчивыми правилами и традициями человек особо не задумываемся над тем, кто он есть на самом деле. Культура сама решает за него, что делать, чтобы ощущать свою половую, гражданскую, национальную и прочую   идентичность. Индивид отождествляется с обычаями, традициями, социальными нормами и таким образом поддерживает в себе ощущение целостности и устойчивости внутреннего мира.   По мнению социологов, человек в сущности и есть набор правил (социально значимых кодов). Если что-то изменяется, – притом кардинально, а не только условия жизни, – и человек попадает в иную систему социальных и исторических координат существования в вынуждено новом сообществе, то внутренний мир начинает рушиться, в результате происходит девальвация прежних идентификационных рамок, вдруг осознается условность норм и возникает понимание, что информация из некогда авторитетного источника относительна, или даже что нет такого источника информации, которому следует целиком доверять. Перемещение в пространстве (а нередко – и во времени) влияет не только на человека, оказывающегося не по собственной воле вовлеченным в  миграционный процесс, – невольно происходит и встречное влияние, мигрант может выступать в качестве проводника социальных инноваций (при условии определённых личностных качеств, как мигранта, так и представителей принимающего сообщества).   Мы можем вычитать в художественной литературе примеры привнесении элементов городской культуры в сельскую местность. Приведу в настоящий момент лишь один забавный эпизод из романа Дай Сыцзе «Бальзак и портниха-китаяночка» [1] (изданного на французском языке в Париже в 2000 году). Герои романа – 17-летние юноши во времена «культурной революции», так и не успевшие доучиться в техникуме (в тот период и учиться-то в техникуме нечему было, рассказывают они), были отправлены на «перевоспитание» в глухую-глухую горную деревушку в предгорьях Тибета. Там они трудились тяжело, а порой и рискованно (перенося на коромыслах грузы, в том числе расплёскивавшийся навоз, зимой по узкой горной тропке, по которой никакой транспорт кроме человека пройти не мог). Наиболее тяжкими для них были мысли о возвращении в город, которого, предполагали они, им и до глубокой старости не дождаться (если вообще дождаться), поскольку их родители оказались зачисленными во враги народа. Деревня жила не по часам, а по солнцу, и привезённый ребятами будильник (такая необходимая вещь в городе) стал просто культовым предметом. Будильник издавал сигнал кукареканием выскакивающего пестрого петушка. Эта первая в жизни увиденная крестьянами механическая игрушка вызывала удивление, а бригадир, после объяснений, что есть что и как оно действует, стал созывать на работу, только дождавшись звона будильника у сарая, где разместили ребят. Конечно, это можно было отнести к разряду весёлых анекдотов, но, как говорят, если нет изменений, то нет и времени. А в эту деревушку пришло время, появился прибор, фиксирующий время, появился хронометр – предмет, являющийся результатом долгого развития той цивилизации, где и секунды давно подсчитываются, то есть ход времени как бы убыстряется. Так не ускорит ли каким-то образом этот хронометр движение истории хотя бы в одном малом населённом пункте?   Но главное – в этом же романе есть сюжет о «великой силе искусства». По воле случая (но и проявив собственную волю и изобретательность к достижению желаемого) молодые люди стали обладателями целого чемодана книг западной художественно литературы, соприкоснулись с западной классикой. Подобных книг, книг, написанных людьми других государств и переведённых на китайский язык, они не видели ни дома, ни на прилавках книжных магазинов родного города Чэнду – центра провинции Сычуань (кроме прекрасно, даже богато изданных сочинений коммунистического лидера Албании Энвера Ходжи), да и не слышали практически об этих книгах молодые люди из интеллигентных семей – их родители были не гуманитариями, а медиками, но покупали профессиональную литературу и на иностранных языках. Художественные произведения начала третьего тысячелетия показывают, что многие, почерпнутые ещё в период «4 мая» идеологемы западной культуры оказались недоступными для китайцев новых поколений уже через двадцать лет существования КНР. Не в последнюю очередь это касается принципа индивидуализма, сыгравшего немалую роль в реформировании страны и общества в новом Китае в начале прошлого тысячелетия – и потерянного в период социалистического строительства. На третьем десятке лет существования КНР городские юноши открывали для себя вновь, как когда-то китайцы в период Движения 4 мая, суть многих западных идей, волновавшие тогда умы и души китайской молодёжи. Прочтение «Жан-Кристофа» Р. Роллана помогло понять «великую силу индивидуализма», помогало  «постичь все великолепие и блеск индивидуализма», и это вселяло надежду –  «можно в одиночку бороться со всем миром», что «меняло и эту дермовую жизнь, и этот дермовый мир», приходят к выводу молодые люди [1, с. 107–108].   Но эта же литература, как описано в романе, была использована в попытках образовать девушку – самую красивую в деревне, дочь уважаемого в округе портного, в которую были влюблены оба героя романа, но считали её по уровню образования не достойной этого их чувства. Чтение, в том числе романов Бальзака, привели к тому, что для милой девушки открылся некий иной большой мир, да и собственные её способности (кроме красоты и врождённого вкуса их было немало) раскрылись перед юной особой. И девушка, поняв, что имеет шанс иначе построить свою жизнь, чем в глухомани, в который она жила, уходит из деревни^[2].   Многие думающие люди, столкнувшись с крестьянством, в среду которого направляли на перевоспитание грамотную городскую молодёжь (и не-молодёжь тоже), приходили к выводу, что учиться у этого консервативного слоя в общем-то нечему, скорее именно крестьянская психология является причиной настолько медленного движения Китая к реформированию (см. например: [2]). В романе «Тотем волка» (狼图腾) Цзян Жуна (姜戎), человек, прожив в степях Внутренней Монголии почти 29 лет и войдя в тесное соприкосновение с природой, в результате долгих своих наблюдений и рассказов местных жителей начинает лучше понимать, что значит сохранять равновесие природных условий и человеческой деятельности, начитает понимать суть экологических проблем.   Есть ещё одна тема, на которую я в этот раз хотела бы обратить внимание. Очень интересен очень короткий текст, опубликованный в переиздании произведений писателя Цянь Чжуншу 钱钟书, автора вновь ставшего популярным бестселлера ещё 40-х годов романа «Осаждённая крепость» (围城) [3]. В издании же 1988 года в сборник кроме титульного романа были включены несколько рассказов Цянь Чжуншу и 6 небольших эссе его жены. Думается, это издание^[3] увидело свет не только потому, что автор с 1982 года являлся вице-президентом Академии общественных наук КНР (и оставался на этом посту до самой смерти в 1998 году), а по причине неизменной актуальности проблемы, описанной в романе, – проблемы строительства семейной жизни в новых условиях, возникших в стране.  Предваряя «Шесть рассказов о „школе кадров“» своей жены Ян Цзян 楊絳, опубликованных в этом сборнике [3, с. 470–510], Цянь в конце 1988 года писал: «Сейчас другие времена – как говорится, вода ушла, и обнажились камни». Он считает, что прошедшие «культурную революцию» люди делятся по крайней мере на три категории. Одни больше говорят об обидах, о негодовании. Другие, возможно, испытывают чувство стыда, по причине того, что «оказались глупцами, не сумели разглядеть надуманность и вздорность обвинений, в результате пошли на поводу у других и травили хороших людей». Третьи, прекрасно понимающие, что речь шла о нагромождении не вяжущихся друг с другом измышлений, «бросались в бой за это тёмное дело». Такие, однако, этим не терзаются, ибо «люди сплошь и рядом стараются не запоминать неблаговидные и порочащие их поступки, которые проходят через решето памяти и исчезают без следа». И, всё-таки, констатирует Цянь, это происходит «скорее из-за отсутствия у них самого чувства стыда». Говоря о себе (и, думаю, о себе подобных), Цянь Чжуншу подчёркивает ощущение «чувства стыда», и именно за свою «трусость, ибо понимая, что творится несправедливость, побоялись поднять голос протеста и самое большое, на что решались, – не проявлять слишком большой активности» [3, с. 468–469].   Цянь Чжуншу был более чем аполитичен всю свою жизнь. Ставший популярным писателем и профессором Цинхуа при гоминьдане, он не подвергся никаким ущемлениям при КНР – не за что было! Только роман его не переиздавался и не упоминался ни в каких обзорах новой литературы Китая. Но при «культурной революции», автор, что называется, «попал под раздачу». Лично ничему особенному он не подвергался, но вместе со всем коллективом своего Института китайской литературы, входившему тогда в Отделения философии и общественных наук Академии наук Китая, как и Институт иностранной литературы, где работа его жена, был отправлен в школу кадров, т.е. в сельскую местность.   Цянь Чжуншу родился в 1910 г. в Уси – старинном городе примерно на полпути между Шанхаем и Нанкином (край зовётся Цзяннань - «южнее Реки», то есть южнее нижнего течения реки Яньцзы; город ныне - центр текстильной промышленности). Отец его был писателем, интеллигентом традиционного склада, успевшим незадолго до 1911 года получить учёную степень на императорских экзаменах, впоследствии преподавал в различных учебных заведениях   Цянь Чжуншу учил китайский язык, как было принято, по древним канонам – учебники только-только стали появляться. Первыми прочитанными книгами были «Речные заводи», «Троецарствие», «Сказания о династии Тан», «История судьи Цзи». Отсюда, как считается, и пошла его любовь к чтению, любовь к филологии. В десять лет он поступил в традиционную школу второй ступени, через 4 года – в Сучжоускую среднюю школу, содержавшуюся американскими миссионерами, в которой получил хорошее знание английского языка, учился блестяще. В 1933 году окончил факультет английской филологии Цинхуа, стал там же преподавателем. Завоевал в 1935 году право на стипендию в Оксфордском университете. Поехал теда вместе с женой Ян Цзян – она, тоже выпускница Цинхуа, но специализировавшаяся в области филологии и культуры романских языков, поехала за свой счет. В это время уже были непопулярны книги, читанные в отрочестве Цянь Чжуншу, да и архаический язык, на котором они были написаны, почти вышел из употребления, но байхуа сделал понятными читаемое и людям с недостаточным классическим образованием. Книжные магазины заполнили переводы иностранных авторов и произведения нового поколения китайских писателей, немалое число которых учились за границей и многое заимствовали из зарубежной литературы [3, с. 8]. Защитив в Оксфорде диссертацию по теме «Китай в английской литературе XVI–XVIII веков» и получив степень бакалавра, он переехал затем во Францию, где думал защитить докторскую диссертацию в Сорбонне, но летом 1938 года Цянь Чжуншу с супругой и рождённой во Франции дочкой вернулись пароходом на родину; Цянь во время пребывания за рубежом слал немало содержательных материалов для ведущих журналов и газет Китая. Шла война с Японией. Цинхуа и ряд других вузов перебрались на юго-восток Китая, в провинцию Юньнань. Семья Цянь и Ян Цзян эвакуировались в Шанхай; затем отец Цяня уехал в глубинку провинции Хунань, содействовать организации там педагогического института. Начались связанные со множеством неудобств длительные поездки в эвакуированные или  вновь создаваемые в провинциях высшие учебные заведения – то по приглашению двадцативосьмилетнего Цяня на должность профессора английской филологии известным профессором филологии Фэн Юланем, бывшего на тот момент ректором Цинхуа, то по просьбе отца в организованный им педвуз в захолустном городке на Юго-западе Хунани. Потом, приехав навестить родственников в Шанхай, Цянь Чжуншу там и остался. «Где-то грохотала война, казавшаяся нескончаемой, судьба не предвещала просветов, не сулила перспектив». «Что можно противопоставить унынию и мраку? Погружение в науку, увлечение творчеством», так описывает Владислав Фёдорович Сорокин настроение Цяня и иже с ним в этот период. К тому же, как продолжает переводчик, «интервенты и их пособники изображали из себя друзей и покровителей китайской науки и культуры», – конечно, к людям лояльным, в сопротивлении не замеченным. В городе продолжала работать часть учебных заведений, действовали театры, издавались журналы и книги [3, с. 11–12]. В театрах шли преимущественно развлекательные пьески и мелодрамы. Жена Цяня имела успех, написав ряд комедий на вечные темы (вознаграждённая верность – наказанное кокетство и т.п). Цянь Чжуншу работал в Фуданьском университете, ему отец Ян Цзян уступил часть своих часов занятий; он подрабатывал и уроками английского языка. Достатка не было, но сводить концы с концами удавалось.   Мне представляется, что Цянь Чжуншу не был обделён некоей практической сметкой. Вот устами своего молодого героя (а следует напомнить, что роман всеми безоговорочно признавался весьма автобиографичным) он размышляет, что бы следовало изучать за границей. «Ведь все прочие специальности – математика, физика, психология, философия, экономика, юриспруденция – были импортированы в Китай из-за границы и преподаются на западный манер. Остаётся китайская филология; как бы не казалось смешным ехать учиться этому за границу, но чтобы выдвинуться на этой стезе – иностранный диплом был бы отнюдь не помехой. Ибо лишь в изучении родной филологии сохраняются доморощенные методы, поэтому предпочтительнее специалисты, „совершенствовавшиеся“ на Западе» [3, с. 33].   Итак, живя в оккупированном Шанхае, Цянь занимается творчеством: вышел сборник эссе «Заметки на полях жизни», сборник повестей и рассказов «Люди, звери, духи» (отдельное издание увидело свет уже после победы над Японией в 1946 году), работал над книгой «Об искусстве» (критический анализ различных сторон китайской классической поэзии). Однажды, вернувшись в 1944 году с очередной премьеры пьесы Ян Цзян, как всегда более чем успешной, заявил, что будет писать роман. Роман этот получил название «Осаждённая крепость» (упаси бог – никакой войны, исключительно про частную жизнь; название взято из французской пословицы «Брак подобен осаждённой крепости: кто снаружи – хочет вступить, кто внутри – стремится выйти»). Цянь закончил его через 2 года. Роман был прекрасно принят критиками прогоминьдановского толка и отрицательно – сторонниками левой творческой интеллигенции; после провозглашения КНР до 1988 года роман не переиздавался и даже не упоминался авторами вышедших в 50-е годы работ по истории новейшей литературе. А его автор целиком отдался  научной деятельности. Он, перестав преподавать, становится ведущим сотрудником Института литературы, сначала являвшегося частью Пекинского университета, а затем вошедшего в состав Академии наук. В конце 50-х гг. Цянь входил в команду переводчиков «Избранных произведенийМао Цзэдуна» на английский язык. Цянь являлся одним из авторов академической «Истории китайской литературы», опубликованной в 1963 году [3, с. 17].   После завершении «культурной революции» Цянь съездил в Италию для участия в 26-й сессии Европейской конференции по китаеведению, в 1979 г. в составе делегации китайской Академии общественных наук посетил Соединенные Штаты, посетил Японию; с 1982 года до самой смерти в 1998 г. являлся Вице-президентом Академии общественных наук КНР. При этом он избегал общественной деятельности, «сознательно держал дистанцию от средств массовой информации и политических деятелей» [4].   Только попав под каток «культурной революции» (60-летним с больным сердцем был брошен со всем своим институтом на полевые работы в деревню, разлучён с женой, ибо она работала в другом институте и, стало быть, работала, что называется, в прямом смысле на другом поле, потерял зятя, покончившего самоубийством из-за травли, и пережил многое другое, присущее этому времени), он осознал цену аполитичности для нормально думающего человека. Расхожим было мнение, что чувство стыда – не то чувство, которое надо культивировать, лучше с этим чувством, писал Цянь, вообще покончить. Даже в древних канонических книгах (а он был знатоком канонов) среди «семи чувств» стыд не значился^[4]. «А в наше время, – говорил Цянь, – когда общественная жизнь становится всё более напряжённой, это душевное состояние не только бесполезно, но и весьма вредно; не испытываешь его – и ладно, живи себе легко и весело». Но тем не менее, Цянь Чжуншу с присущим ему чувством юмора отмечает, что если в воспоминаниях, «неопубликованных и даже ненаписанных сочинениях больших и малых авторов (а это стало одной из быстро развивающейся отраслью литературоведения) появится отсутствующая ныне тема стыда, то в мире станет чуть меньше недостатков». И он как бы сожалеет, что в шести рассказах его жены нет седьмого – о чувстве стыда [3, с. 469]. Думал ли он на эту тему уже давно или, прочтя эссе жены, вновь вспомнил то время, но, судя по всему, в последнее время с этим чувством он жил. В 1994 году у Цянь Чжуншу диагностировали рак, его госпитализировали, и из больницы он уже не вышел. Может быть, всё-таки права медицина (европейская или китайская – не в этом суть), и разрушительное воздействие стыда, пусть и не входящего в канонические «семь чувств», могло если не ускорить разрушение телесного здоровья, то омрачить его последние годы перед уходом из жизни?   Литература 1. Дай Сы-цзе. Бальзак и портниха-китаяночка. М., 2008. 2. Цзян Жун. Волчий тотем. М., 2007. 3. Цянь Чжуншу. Осажденная крепость. М., 1989. 4. Qian Zhongshu. 5. nauka-shop.com. 6. Новикова Л. Коммерсантъ.Weekend о романе Дай Сы-цзе «Бальзак и портниха-китаяночка». 7. Сы-цзе Д. Бальзак и портниха-китаяночка. Аннотация. 8. Qian Zhongshu. 9. Линь Хоушен, Ло Пэйюй. Семь чувств (ци цин). Как они связаны с ци (Из книги: "300 вопросов о цигун. Секреты китайской медицины.");  Иоффе Филипп. Китайская медицина: семь чувств – внутренние причины болезней.   Ст. опубл.: Общество и государство в Китае: Т. XLIII, ч. 2 / Редколл.: А.И. Кобзев и др. – М.: Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт востоковедения Российской академии наук (ИВ РАН), 2013. – 487 стр. (Ученые записки ИВ РАН. Отдела Китая. Вып. 9 / Редколл.: А.И.Кобзев и др.). С. 129-138.

СЕВРСКИЙ МИРНЫЙ ДОГОВОР 1920

СЕВРСКИЙ МИРНЫЙ ДОГОВОР 1920

- между султанской Турцией и союзными державами-победительницами в первой мировой войне - Великобританией, Францией, Италией и Японией (названными в С. м. д. главными союзными державами), Арменией (в то время дашнакской), Бельгией. Грецией, Польшей, Португалией, Румынией, Сербо-хорвато-словенским государством, Хиджазом и Чехословакией- подписан 10. VIII в г. Севре (близ Парижа).

С. м. д. принадлежит к группе международных договоров, завершивших первую мировую войну и образующих т. н. версальскую систему (см. Версальский мирный договор 1919). С. м. д. оформил раздел Турции, составлявший одну из основных империалистических целей войны для стран Антанты (см. <<Сайкс - Пико соглашение>>, Сен-Жан де Морьенн соглашение и Мудросское перемирие).

Вопрос о разделе Турции не раз обсуждался во время Парижской мирной конференции, однако, переплетаясь с вопросом о репарациях и территориальными вопросами в Западной Европе, он служил объектом комбинаций и сделок между державами и разрешён ими не был. Только в начале 1920 конференция послов главных союзных держав в Лондоне разработала, наконец, проект мирного договора с Турцией. В апреле 1920 на конференции в Сан-Ремо (см.) между Англией и Францией было достигнуто соглашение о разделе азиатских владений Турции; тогда же был выработан проект мирного договора с Турцией. 11. V 1920 этот проект был сообщён делегации султанского правительства, прибывшей для этого в Париж, и опубликован в печати.

Созданное в апреле 1920 в Анкаре Великое национальное собрание Турции, провозгласив себя единственной законной властью, обратилось 26. IV 1920 к Советскому правительству с просьбой об оказании помощи в борьбе против империалистов, а после опубликования проекта мирного договора заявило, что ни в коем случае его не признает. Союзники решили использовать вооружённую силу для восстановления власти султанского правительства на всей территории Турции. К этому времени войска Антанты (английские, французские, итальянские, греческие) оккупировали уже не только все арабские земли бывшей Оттоманской империи, но и некоторые важные районы собственно Турции, в т. ч. Константинополь, зону проливов и Измир (Смирну). Согласно решению Верховного совета Антанты (принятому на заседании в Булони 21-22. VI) греческая армия, обильно снабжённая английским оружием, при поддержке английского флота 22. VI 1920 начала наступление на турецкие национально-освободительные силы. Султанское правительство, фактически уже не обладавшее властью, полностью капитулировало перед союзниками и подписало С. м. д.

С. м. д. состоял из 13 частей и 433 статей. Часть I включала текст устава Лиги наций.

Судьба территорий Турции определялась II частью договора, трактовавшей вопрос о границах, и главами III части ("Политические положения"). С. м. д. лишал Турцию владычества над арабами, курдами, армянами и другими угнетёнными народами, но только для того, чтобы эти народы были закабалены империалистами Антанты. От Оттоманской империи отходило ³/₄ её территории. Восточная Фракия с Адрианополем, европейский берег Дарданелл и весь Галлиполийский п-ов, а также Измир, передавались Греции. Турция утрачивала все земли в европейской части империи, кроме узкой полосы вблизи Стамбула, который оставался формально в турецких руках. Однако, как указывалось в той же статье, в случае уклонения Турции от соблюдения С. м. д. "союзные державы определённо оставляют за собой право изменить предшествующее условие".

Зона проливов (см.), также номинально остававшаяся в составе турецкой территории, не только подлежала полному разоружению, но и поступала целиком под контроль специальной международной "Комиссии проливов", которая образовывалась (ст. 40) из делегатов США, "в том случае и с того дня, когда они захотят принять в ней участие", Великобритании, Франции, Италии, Японии и России, "если она (Россия) сделается и с того дня, как она сделается членом Лиги наций", Греции, Румынии, а также Болгарии и Турции (в отношении двух последних с той же оговоркой, что и в отношении России). Члены комиссии согласно ст. 41 пользовались дипломатическими привилегиями; комиссия получала право действовать "в полной независимости от местной власти". Комиссия могла организовать корпус особой полиции под командованием иностранных офицеров (ст. 48) и воспользоваться вооружёнными силами по согласованию с представителями союзных держав в Стамбуле (ст. 44). Комиссия могла также устанавливать собственный бюджет и иметь флаг (ст. 42).

Статьи, касавшиеся проливов, носили явно антисоветский характер: державы, проводившие интервенцию против Советской России, получили возможность базировать свои военно-морские силы на порты зоны проливов.

Сирия, Ливан, Палестина и Месопотамия отбирались у Турции и передавались под мандатное управление (см. Мандатная система). Турция лишалась своих владений на Аравийском п-ове и обязывалась признать королевство Хиджаз (ст. 98-100). Определение границы между Турцией и Арменией предоставлялось третейскому решению президента США (ст. 89). "Великая Армения" по замыслу Вильсона и его советников должна была явиться государством, фактически зависимым от США, и плацдармом в борьбе против Советской России. От Турции отделялся Курдистан. Для определения его границ назначалась англо-франко-итальянская комиссия, после чего, если Совет Лиги наций найдёт население этой области "способным к независимости", Курдистану будет предоставлена "автономия" (ст. 62-64).

Турция отказывалась от всех прав в Египте и над Египтом (ст. 101) и признавала английский протекторат над ним, объявленный 18. XII 1914. Турция утрачивала также всякие права в отношении Судана (ст. 113), признавала британскую аннексию Кипра, провозглашённую 5. XI 1914 (ст. 115), и протекторат Франции над Марокко и Тунисом (ст. 118- 120). Она отказывалась также от всяких прав и привилегий, которые были сохранены за султаном в Ливии (ст. 121). Согласно ст. 122 Турция отдавала Италии все свои права на острова Эгейского моря (Додеканез).

Турция фактически была лишена прав суверенного государства. Специальное постановление восстанавливало режим капитуляций (см.), распространяя его и на те союзные державы, которые не пользовались им до первой мировой войны (ст. 261).

Для руководства турецкими финансами образовывалась финансовая комиссия из представителей Франции, Британской империи и Италии, а также турецкого представителя с совещательным голосом (ст. 231). В распоряжение финансовой комиссии предоставлялись "все ресурсы Турции, за исключением доходов, уступаемых или даваемых в качестве гарантии платежей по Оттоманскому публичному долгу" (ст. 236). Эта комиссия должна была "принимать такие меры, какие она сочтёт наиболее подобающими для сохранения и увеличения ресурсов Турции". Ей предоставлялся полный контроль над всей экономикой Турции. Без одобрения финансовой комиссии турецкий бюджет не мог быть поставлен на обсуждение парламента, и без её санкции парламент не мог его изменить (ст. 232).

В экономический раздел С. м. д. были включены также внешнеполитические статьи, по которым Турция признавала отменёнными все договоры, конвенции или соглашения, которые она заключила когда-либо до вступления в силу С. м. д. с Германией, Австрией, Венгрией или Болгарией (ст. 275), а также "с Россией или со всяким государством или правительством, территория которого составляла ранее часть России" (ст. 277).

Часть IV С. м. д. касалась вопроса о "защите меньшинств", причём предусматривалось, что "главные союзные державы по совместному рассмотрению с Советом Лиги наций определят, какие меры необходимы, чтобы гарантировать выполнение постановлений настоящей части", а Турция заранее соглашалась на "всякие решения, которые будут приняты по этому предмету".

"Военные, морские и воздушные положения", составлявшие V часть С. м. д., фиксировали полную демобилизацию турецких вооружённых сил. Армия Турции не должна была превышать 50 тыс. солдат и офицеров, в т. ч. 35 тыс. жандармерии (ст. 152-164). Все турецкие военные суда сдавались главным союзным державам, а для административных нужд Турции оставлялось 7 сторожевых судов и 5 миноносцев (ст. 181-189).

Подписание С. м. д. - самого кабального и грабительского из всех договоров версальской системы - вызвало негодование турецкого народа. Анкарское правительство категорически отвергло договор. Даже султан не решился ратифицировать его.

В своей борьбе за отмену С. м. д. анкарское правительство опиралось на массовое антиимпериалистическое движение в стране, на поддержку Советской России (см. Советско-турецкий договор 1921) и на сочувствие угнетённых народов Востока. Одержав победу над англо-греческой интервенцией и умело использовав начавшийся уже сразу после подписания С. м. д. раскол по турецкому вопросу в лагере Антанты (см. Лондонская конференция 1921, Франко-турецкое соглашение 1921), кемалисты в конечном счёте добились отмены этого договора (см. Лозаннская конференция).