Праздник

Мария возвращает Норберто за барную стойку: А потом был праздник. Уж и не помню какой. Пришли гости. Накрыли на стол, усадили всех, а про меня просто забыли, не специально, конечно, случайно. Не досчитались одного стула, одной тарелки. Моей. Я забилась в угол и не подошла, чтобы попроситься за стол.

Ароматно пахло, звенели бокалы, захмелевшие гости уже пошли танцевать, все мои тихие слезки выплакались, я поднялась и незаметно вышла из дома. Я решила идти к маме и папе, людям, которым я нужна. На улице темнело, и было довольно прохладно. Из-за забора поглядывали соседи, как сгорбленные, судорожно подрагивающие детские плечики подались в сторону асфальтовой дороги, которая вела в «большой город». Никто не остановил меня. Они наблюдали за развитием маленькой драмы, будто смотрели кино. Я шла к маме и папе, я не села на автобус, ехавший в город, ведь кроме моего сердечка никто не знал дорогу к родителям, а я была уверена, что знаю, что обязательно дойду. Тогда я впервые поклялась себе, что хорошо буду учиться в школе, что вырасту такой, чтобы все могли мною гордиться, и бабушка тоже. В то лето это еще было важно для меня. Меня хватились часа через полтора – два. Наверное, гости созрели, чтобы познакомиться с недостающей внучкой: пьяные тетки любят тискать детей. Тут-то и оказалось, что меня нет. Бросились искать. Соседка сказала, что видела меня уходящей в сторону города. Заматерились по-деревенски. Отправили мужиков за мной вдогонку на велосипедах. Меня нашли за пару остановок, плачущую и озябшую. Было уже довольно темно. Так я окончательно «опозорила бабушку перед порядочными людьми». Так было решено отдать меня на житье к маминой сестре, моей родной тетке.

Лариса жила тут же. В Вологде. На соседней улице. С мужем милиционером и дочерью Иркой на год старше меня. Она ненавидела мою мать за то, что та «ускакала в Питер», за квартиру на Невском, за суд и, в конце-концов, за меня с зареванной мордой и красной жопой.

-- Мама, ты что не понимаешь: Володю уволят из органов! – кричала она.

Бабушка сопела.

-- Этот ребенок не может здесь жить!

-- Ну, так отдай его в детский дом, - сказала бабушка и хлопнула дверью.

Меня отдали… в детский… сад… А вы уже испугались, Норберто? Глупости! Это только цветочки. Молчите, Норберто! Только не надо меня жалеть. Я этого не выношу! Слышите: я этого не вы-но-шу!

Новый год

Мария достает из бара вазу с фруктами и конфетами, садиться посреди зала и высыпает все на ковер: Помню новогодний утренник в детском саду. Я маленькая в костюме снежинки. Проще ничего не придумать: немного марли и белая майка. Дети читают стишки, водят хороводы вокруг елки, а потом, значит, Дед Мороз подарки всем раздает.

Знаете ли вы, что такое подарки в советском детском саду? Это кулек с конфетами, вафлями и одним мандарином. Противные карамельки, несколько шоколадных и запах мандарина до следующего года. Облупленный мандарин елся по долькам. Каждая долька высасывалась минут пять… А потом оставалось послевкусие и засушенные корки до следующего декабря…

Так вот подарки, значит, раздают всем. Дед Мороз до меня доходит, фамилию спрашивает, Снегурка пялится в список и что-то шепчет Деду на ухо. Он смущается, кряхтит, отходит и дальше раздает подарки… Дети разворачивают свои кульки и жуют, радостные… А я стою, дура дурой и не понимаю, чего же я без подарка?! А внутри моего горла огромный оранжевый мандарин застрял, хочется тошнить и реветь… навзрыд… Но не здесь! Здесь реветь нельзя!

Потом уже тетка мне чего-то объясняла дома, а я сидела на полу под елкой, ревела и ела конфеты из Иркиного подарка… Ленин говорил: делиться надо!

-- А Сталин говорил: свое иметь! – Ирка всегда меня ненавидела.

Мария начинает давить фрукты в руках, сок течет ей на платье, она размазывает его по лицу, вместе с макияжем, вместе со слезами: До сих пор, когда бывает жалко себя, реву, а в горле стоит огромный оранжевый мандарин, который вытошнить невозможно… Все ведь оттуда… из детства, блин…

Танго

Мария встает, танцуя, подходит к зеркалу, поправляет макияж и прическу, идет к швейцару: Скажите, сэр, я могу вас свести с ума? Ну, хотя бы чуть-чуть… самую малость… хотя бы на полчаса?

Я всегда старалась выглядеть красивой, а не умной, потому что слепых мужчин гораздо меньше, чем глупых… Я не ширпотреб, я индпошив. Женщина для изысканных удовольствий.

Я могу пригласить вас на танец? Белый… На танго… Не бойтесь, танцевать – не целовать… Ах, вы никогда не танцевали танго? Да, это ретро. Но сейчас танго возвращается опять, как воспоминание о незабываемом прошлом… Танго — это жаркий сплав безудержных эмоций… Это неоромантизм… Это… Вам нравится танго?

У меня в Лондоне были свои танцевальные курсы. Да, я популярный инструктор. Играющий тренер. Танцевальное шоу и любительские курсы. (Мария выпускает швейцара из своих объятий, приносит ему газету) Вот свежая газета. Реклама выходит до сих пор. Проплачено до конца месяца. Педантичные англичане публикуют. А что? Я ведь хороший учитель танцев.

Давайте продолжим. (Мария властно обнимает швейцара) Вам нравится танго? Следуйте за мной. Расслабьтесь. Отдайтесь мне. Танец – это вертикальное воплощение горизонтальных желаний. Сейчас вы напоминаете мне Захара. Он был моим танго. Мы познакомились на танцах. Так в Союзе называли дискотеки. Он прекрасно танцевал. Его невозможно было не заметить в толпе. Мужчина-вихрь. Мужчина-торнадо. Мужчина-танго. Красивый танец. Вам нравится?

Он, Круговой, когда занялся бизнесом и разбогател, даже открыл мое шоу в Питере… А я стремилась в Лондон… К Саше… В жизни всегда так: хочешь одного, а получаешь совсем другого… Хотя нет… Я не получила никого… У обоих была своя жизнь – жены, дети, работа, политика… и где-то на обочине… в уголке… их жизни я – маленькая ночная бабочка… Я вела двойную жизнь, чтобы хоть одна удалась. Слуга двух господ. Смешное заблуждение…

Конечно, я хотела замуж за Захара… как любая женщина хочет замуж… просто, чтобы повысить свой статус, быть при муже… и создать иллюзию защищенности… Я хотела замуж. А Захар говорил:

-- Милая, в хорошем деле неплохо быть и на паях…

Я закусывала губы, пока не привыкла быть на паях…

…Я всегда говорила: самые умные политики - женщины, потому что они в политику не лезут. И вот вляпалась… Чем глубже сидишь в дерьме – тем выше держишь голову. Вам нравится танго?

Юг

Мария садится за рояль: На следующий год дядя Володя повез семью на юг. Так тогда говорили. А еще: каждый советский человек хоть раз в жизни должен побывать в Сочи. Дядя Володя ездил в Сочи почти каждый год. Дикарем. Они с женой снимали сарайчик в частном секторе, все время в одной семье. В этот раз взяли и меня.

Ирка знала все окрестности. Это она привела меня в лесопарк и привязала к дереву:

-- Сдохни!

Она сделала все рационально, с холодным носом. Она ненавидела меня так же, как Лариса мою мать. За игрушки, которыми приходилось делиться, за располовиненный новогодний подарок…

Ирка уходила медленно и красиво, по-женски виляя попой, а я вопила:

-- Ирочка, родная, не уходи, я больше никогда так не буду!

Что не буду? В чем я виновата? В том, что живу. И чтобы я больше ни-ни… она и привязала меня к этому дереву… как в легенде… про немощных стариков… про бесполезных…

Я вам еще не надоела? Вы останавливайте меня. Только скажите: все, хватит… и я уйду…

Я бы и сама сказала:

-- Уйди, без тебя тошно…

Я бы сказала… наверное…

Я практически потеряла сознание от рыданий. Лесопарк для шестилетней девочки – это непроходимая чаща. Меня нашли. Пьяная компания отдыхающих. Они пели что-то с комсомольским задором, отвязали меня от дерева и отпустили практически без расспросов.

Но я сама повторяла:

-- Мальчишки… Плохие мальчишки… Они плохие…

Откуда-то снова взялись силы, и я, зареванная и грязная, побежала, не разбирая дороги, не зная, куда идти, где тот злосчастный сарайчик… Но ноги сами вывели меня к нему. И это было чудо. И была ночь. Южная ночь с огромными звездами над головой.

Ирка спала. Володя храпел. Тетка глотала валерьянку.

-- Где была? – спросила одними глазами.

-- Гуляла, - ответила я.

Она молча била меня. Я даже не ревела, я думала о том, как боюсь Ирку. Вдруг она проснется и придумает что-нибудь ужасное про меня… Вдруг…