«Конец истории ?» Постмодернистский вызов.

От «лингвистического поворота» следует отличать третье проявление кризиса – знаменитый «постмодернистский вызов» 1970-х гг. Его суть в самом общем виде состоит в следующем. Объектом атаки постмодернистов стали принципы получения информации об исторической реальности. Они утверждали, что между свершившимся событием и рассказом историка об этом событии стоит огромная дистанция, в ходе преодоления которой происходит такое искажение прошлого, что об его адекватном отражении вообще нельзя говорить. Исторический факт отражается в письменном источнике — нарративе, где он уже искажен из-за разной степени осведомленности автора текста, его субъективности и тенденциозности, наконец, из-за его преднамеренной лжи или искреннего заблуждения. Чем дальше отстоит само событие от его отражения в нарративе (например, в средневековье большинство хроник отделено от описываемых в них событий на несколько десятков, а то и сотен лет), тем выше степень погрешности данного отражения.

Однако искажения нарастают, когда к использованию нарратива приступает историк-интерпретатор. Во-первых, он выступает как бы соавтором текста, поскольку прочитывает его, исходя из своей профессиональной подготовки, мировоззрения, исследовательских задач. И смысл, который он извлекает из памятника, может в значительной мере не совпадать с тем, который в него вкладывал создатель. Во-вторых, в принципе нет уверенности в возможности адекватного истолкования современным историком текста, написанного много столетий назад. Поэтому постмодернисты утверждают, что прошлого как бы не существует, а есть представленное в дискурсе информационное поле, которое, собственно, и есть история. По выражению Хейдена Уайта, одного из главнейших теоретиков постмодернизма, история есть всего лишь «операция создания вербального вымысла»³⁴.

Таким образом, как показано Л.П. Репиной, в данном подходе объект познания трактуется не как что-то внешнее познающему субъекту, а как то, что конструируется языковой и дискурсивной практикой. Язык выступает не средством отражения и коммуникации, а главным смыслообразующим фактором, детерминирующим мышление и поведение. При этом постмодернистами «подчеркивается креативный, искусственный характер исторического повествования, выстраивающего неравномерно сохранившиеся, отрывочные и нередко произвольно отобранные сведения источников в последовательный временной ряд»³⁵.

Данная апория является главным оружием постмодернистов, но оружием обоюдоострым. Лучше всего это показал Ф. Анкерсмит, отметивший, что логическую основу вышеприведенных построений можно свести к известному парадоксу критянина: «Все критяне лгут», но тогда тот, кто это сказал, и сам лжет, ибо он критянин! Трагедия постмодернизма как раз в том, что этот парадокс нерешаемый. Для сторонников данного направления «историческая интерпретация прошлого сперва стала признаваемой, затем достигла идентичности с ним по контрасту с другими интерпретациями, причем они объявлялись тем, чем они были, на основании того, чем они не были». Постмодернистский взгляд вообще не обращен в прошлое, он просто несет другую интерпретацию прошлого. Недаром любимым высказыванием историков-постмодернистов является: «Прошлое, которое мы изучаем, не имеет отношения к тому прошлому, которое было на самом деле»³⁶.

Помимо всего вышесказанного, постмодернисты заострили давнюю проблему, задав вопрос: а в чем, собственно говоря, состоит исторический факт? Здесь, на наш взгляд, наиболее удачны дефиниции Хейдена Уайта, который называет событием то, что произошло на каком-то пространстве за какой-то определенный промежуток времени, а фактом – знание об этом событии, оформленное в виде утверждения³⁷. Ведь любое событие можно представить как факт физический, химический, психологический и т.д. На долю истории, таким образом, остается только толкование, поиск значения событий. А оно, во-первых, всегда несет в себе значительный элемент произвольности, во-вторых, трудно поддается адекватному изучению, поскольку является тем же дискурсом³⁸.

Такая постановка вопроса наносит серьезный удар не только по истории, но по гуманитарному знанию вообще. Лучше всего эту опасность сформулировал Джон Тоуз, заявивший, что постмодернистский вызов отрицает даже потенциальную возможность изучать «неопосредованные», объективно существующие объекты и процессы³⁹.

Под влиянием постмодернистов и других новых направлений исследовательской мысли (в частности, микроистории) история все больше сближается с литературой. По удачному выражению Роже Шартье, историки осознали тот факт, что Histories Apodexis, каким бы оно ни было по форме, — все еще повествование, понимаемое в духе Аристотеля как «выявление интриги представляемых действий». И на их труды распространяются фундаментальные принципы всякого повествования, общие и для истории, и для беллетристики ⁴⁰. Во многом применением литературных форм изложения материала, гораздо более выигрышных для читателя, чем сухой стиль фундаментальной исторической монографии, и объясняется рост популярности постмодернизма. К тому же, как отмечено Тадеушем Буксинским, сторонники данного направления в своей критике предшественников буквально сыплют афоризмами, ироническими высказываниями, красивыми логическими парадоксами и даже анекдотами, чем привлекают читателя. Постмодернизм дарит чувство контроля над миром путем того, что автор и читатель как бы сами создают объекты своего изучения, творят историю, ощущают себя демиургами⁴¹.

Рост популярности постмодернизма Ф. Анкерсмит назвал «интеллектуальным алкоголизмом»: в современной историографии получили распространение произведения, претендующие на то, чтобы быть «последним интеллектуальным глотком». Они обещают поднять нас до высот знания, но на самом деле приводят к состоянию хаоса, порожденному чрезмерной узостью специализации авторов и явным перепроизводством различных интеллектуальных изысков⁴².

Показательно, что адекватного ответа на постмодернистский вызов пока не найдено. Даже такой признанный научный авторитет, как Роже Шартье, хотя и говорит о «замечательной жизнеспособности и прежней изобретательности» исторической науки, но в качестве доказательства ссылается на большие коллективные труды, общеевропейские серии, отклики на книги⁴³, что само по себе ничего не доказывает — это количественные характеристики, они не содержат теоретического опровержения постмодернизма. Выход многотысячных тиражей вовсе не показатель уровня развития науки.

Место теории постмодернистов в историографии аналогично солипсизму в философии: с позиций логики он неопровержим, но все знают, что он неправилен. Но если концептуального ответа постмодернистам так и не удалось сделать, то последние не смогли потеснить прикладную роль позитивизма и сходных с ним методик. В настоящей ситуации они сосуществуют: постмодернизм серьезно расшатал основы, но не сверг до конца традиционную историческую науку, а она не сумела найти достойного ответа, но, тем не менее, устояла.

Это обусловлено тем, что, критикуя своих предшественников, представители нового направления так и не смогли создать яркие образцы конкретно-исторических исследований по тематике своих идейных оппонентов — историков-традиционалистов. Как верно подмечено Г.И. Зверевой, постмодернисты занимаются темами, какие в традиционном историческом знании, как правило, не было принято обсуждать. Их работы тесно смыкаются с литературоведением⁴⁴. Они носят в значительной мере элитарный характер и ближе к литературным произведениям, чем к традиционным историографическим жанрам, поэтому не могут составить реальную конкуренцию последним. В то же время, как верно отмечает Спигел, «многие историки уже подняли перчатку и руководствуются постмодернистскими приемами на практике, даже если пока они и не высказали в полном виде свои теоретические посылки»⁴⁵.

С историческим постмодернизмом связано и новая популярная тема научных трудов. Не в силах понять, что есть история, в чем состоит ее предмет, постмодернисты приняли уже упоминавшуюся апорию, что история – это то, что изучают историки. Изучив, как и что они делают, мы поймем смысл Histories Apodexis. Здесь наиболее знаменитой и показательной является и знаменитая «Метаистория» Хейдена Уайта. Ученый избрал своей методологией теорию литературных тропов, понимая ее как теорию преобразования и дискурсивного построения сюжета. Иными словами, тропология — это теоретическое объяснение вымышленного дискурса, каким образом в текстах создаются связи между фигурами и образами. При этом объектом изучения выступают труды по истории — тексты, созданные крупнейшими гуманитарными мыслителями ХIХ в. Дж. Мишле, Л. фон Ранке, А. Токвилем, Я. Бурхардтом, К. Марксом и др.

Анализируя их труды, Уайт выявляет стратегии, применяемые данными авторами для получения разного рода «эффекта объяснения». Их всего три: 1) объяснение посредством формального доказательства; 2) объяснение посредством построения сюжета и 3) объяснение посредством идеологического подтекста. В рамках этих стратегий Уайт выделяет четыре способа артикуляции, применяемые для достижения эффекта объяснения (для первой стратегии это модусы Формизма, Органицизма, Механицизма и Контекстуализма, для второй — архетипы Романа, Комедии, Трагедии и Сатиры, для третьей — тактики Анархизма, Консерватизма, Радикализма и Либерализма. По словам Уайта, «Конкретная комбинация этих типов составляет то, что я называю историографическим «стилем» данного историка»⁴⁶. Именно этот стиль определяет способ осуществления акта исторического познания, которое несводимо к банальному «рассказать, как было на самом деле».

Любой исследователь, по Уайту, вынужден выбирать тот или иной стиль или стратегию, причем свой выбор он делает в основном по моральным или эстетическим соображениям, но отнюдь не из-за стремления использовать методику, которая сумеет приблизить его к истине. Последней просто не существует, — нельзя выделить какую-то «более реалистичную» стратегию научного поиска⁴⁷. Поэтому история — конструкт, создаваемый исследователями, всего лишь «операция вербального вымысла».