II. Обзор литературы

Предметный мир повести А. Погорельского «Черная курица, или Подземные жители» ранее ни разу не становился предметом специального изучения. Впрочем, и сама повесть в течение длительного времени оставалась – во многом из-за заявленной Погорельским принадлежности ее к литературе для детей – как бы на периферии исследований. Возникшее после выхода «Черной курицы» в свет представление о ней как о хорошо написанном, но детском и поэтому не требующем глубокого рассмотрения произведении не менялось на протяжении десятилетий. Неудивительно, что авторы большинства последующих работ, частично или (реже) полностью посвященных «Черной курице», преимущественно развивали идеи, высказанные рецензентами еще в 1829 - 1830 гг.

Так, в статье С. Игнатова «А. Погорельский и Э. Гоффман» (Из «Русского филологического вестника». Варшава, 1914) «Черной курице» посвящено всего лишь около двух страниц. Автора интересует, прежде всего, то, как была воспринята повесть современниками Погорельского, поскольку мысль о «несамостоятельности» произведения (а именно вопрос о связи произведений Погорельского с литературой немецкого романтизма находится в центре исследования Игнатова) впервые была высказана рецензентом «Московского вестника». Попутно автор делает несколько замечаний касательно соотношения нравоучительного и фантастического элементов в повести и в итоге приходит к выводу о «неромантичности» Погорельского (Там же. С. 277).

В очерке В. Горленко «Алексей Алексеевич Перовский», (Оттиск из «Киевской старины». Киев, 1888) «Черной курице» посвящено лишь несколько строк, содержащих ряд оценочных суждений об «одном из самых удачных опытов в этом трудном роде в русской литературе» (Там же. С. 10).

Упоминание о «Черной курице» присутствует и в «Очерках по истории новой русской литературы» А. Кирпичникова (СПб.: Издание Л.Ф. Пантелеева, 1896). Автор ограничивается несколькими словами о литературных источниках повести (к каковым он относит произведения Ламот Фуке, Гофмана, а также народные немецкие сказания о гномах), пересказом сюжета и сопоставлением двух рецензий на книгу, вышедших в «Бабочке» и «Северной пчеле», как образцов «взгляда чистого искусства» и «взгляда реализма и тенденциозности» (Там же. С. 111) соответственно.

О «Черной курице» говорится в двух статьях Е. П. Званцевой:«Место Погорельского в литературе пушкинской поры» (Проблема традиций и новаторства в художественной литературе. Горький: Горьковский педагогический институт им. М. Горького, 1978. С. 61 – 68) и «Жанр литературной сказки в творчестве Антония Погорельского» (Проблемы эстетики и творчества романтиков. Под ред. Н. А. Гуляева. Калинин: Калининский гос. ун-т, 1982. С. 42 – 53). Особое внимание исследовательница уделяет биографическому контексту повести – вплоть до того, что история с Чернушкой интерпретируется (не вполне обоснованно, на наш взгляд) как замаскированное сказочным обрамлением описание одного из часто бывавших в закрытых пансионах случаев наказания, историю которого Погорельский «решился предать гласности… из педагогических соображений» (Там же. С. 49). Помимо этого, рассматривается связь повести с произведениями Гофмана, а также вопрос о жанре «Черной курицы». В связи с выделением в повести двух жанровых традиций – сказочной и мемуарной - Званцева упоминает, между прочим, о подробном описании дома и «детальном изображении жизни Алеши в пансионе, приезда важного гостя, угощения на праздничном столе, прически жены владельца пансиона и т.д.» (Там же. С. 48), свидетельствующих об автобиографичности произведения.

В статье Н.И. Слободской «Фольклорные мотивы в сказке Погорельского «Черная курица» (Русская литература и фольклорная традиция. Отв. ред. Д.Н. Медриш. Волгоград: Издание ВГПИ им. А. С. Серафимовича, 2009. С. 47 – 53) произведение рассматривается как литературная сказка, хоть и далекая от народной стилистически, но восходящая к фольклору. По мнению Слободской, образы повести принадлежат к разным группам сказочных мотивов: речь идет о русской народной сказке и зарубежных преданиях о феях и эльфах. В обе группы мотивов, как утверждает автор статьи, входит сама Черная курица и полученное Алешей в дар волшебное семечко. Особое внимание автор уделяет сопоставлению повести Погорельского и послужившей для нее источником сказки Л. Тика «Эльфы».

Аналогичное сопоставление проводится и в статье А. Б. Ботниковой «Трансформация принципов немецкой романтической сказки в русской литературной сказке первой половины XIX века (А. А. Погорельский, В. Ф. Одоевский)» (Из истории русско-немецких литературных взаимосвязей. Под ред. В. И. Кулешова и В. Фейерхерд. М.: Издательство Московского университета, 1987. С. 52 – 66). Цель автора статьи – показать, как в результате сознательной переработки Погорельским источника «сказка трансформируется в повесть» (Там же. С. 57): волшебные элементы утрачивают философский подтекст, произведение приобретает выраженную дидактическую направленность. О предметном мире повести говорится в связи с особенностями художественного пространства: «Пространство сказки Тика не претендует на приближение опыта героев к опыту читателя [как в случае с Погорельским – А. А.], оно направлено на создание настроения» (Там же. С. 55).

Наконец, «Черной курице» посвящена часть статьи М.А. Турьян «Личность А.А. Перовского и литературное наследие Антония Погорельского», включенной в собрание сочинений писателя (Погорельский Антоний. Сочинения. Письма. Подг. издания М.А. Турьян. СПб.: Наука, 2010. (Лит. Памятники / РАН). С. 565 – 654). Здесь подводится итог всему, что было ранее написано о «первой в русской литературе книге о детстве» (Там же. С. 634); исследуется восприятие повести современниками Погорельского и возникшая вокруг нее литературная полемика. Отдельно рассмотрен вопрос о своеобразной поэтике произведения, подчиненной, по мнению Турьян, «канонам фантастики не мистико-романтической, но фольклорной» (Там же. С. 635) и сочетающей традиции народной сказки с «усложненным строем волшебно-сказочного повествования и связанной с ним нарративной структуры» (Там же. С. 635). Значительное внимание автор уделяет образу Черной курицы как «плоду художественного синтеза двух топосов: фольклорного и мифологического» (Там же. С. 637). Повесть Погорельского вписана автором статьи в широкий биографический контекст. Дополнением к статье служит историко-бытовой комментарий к повести.

Наметив круг тем, интересовавших исследователей в связи с «Черной курицей», можно сказать, что многие из этих тем (ориентация на детскую аудиторию, бытовая точность автора, волшебные элементы повести, ее жанровая специфика и т.д.) так или иначе связаны с тем, каким образом в произведении Погорельского изображен предметный мир. В ряде работ упоминается об особенностях предметного мира в «Черной курице», но лишь в общих чертах. Таким образом, более подробный анализ этого аспекта повести представляется нам вполне целесообразным.