8 Ноября 1922 полдень

Высокий полдень. Небо голубое.

Лик ястреба, застывшего вверху.

Вода ручья в журчащем перебое,

Как бисер, нижет звонкий стих к стиху.

Среди листвы умолк малейший шепот.

Мир ─ солнечный, а будто неживой.

Лишь издали я слышу спешный топот,

Куда-то мчится вестник верховой.

Откуда весть? Из памяти давнишней?

Быть может, час ─ обратный начал ток?

Я сплю. Я мертв. Я в этой жизни лишний.

В гробу сплетаю четки мерных строк.

Но если я навек живыми, ныне,

На дальней грани жизни позабыт,

Ко мне стремится тень былой святыни,

И ближе-ближе звонкий стук копыт.

Первозимье

Свертелся заяц в поле чистом,

Беляк, на белом белый жгут,

Мигает хвостиком пушистым,

Сигает там, мелькает тут.

Он сказку заячью следами

На первом снеге начертил ─

И шорк обмерзлыми кустами,

И прыг в свой терем что есть сил.

Кричали гуси на деревне:

"Окован пруд. Не плавать нам".

И крякал селезень напевней:

" Тепло в закуте. Там, там, там".

Свой голос не сгустив до лая,

Дворняжка тявкает на снег,

В нем зыбко лапы окуная,

Игривый зачинает бег.

На елке галка скоком шалым

Стряхнула с ветки бахрому

И глазом сине-полинялым

Глядит, что у людей в дому.

Горят все печи и печурки,

До неба всходит белый дым.

И бегом вещей сивки-бурки

Несусь я к далям голубым.

Тоски и мысли сверглась ноша,

Душа открыта и чиста.

Безгрешна первая пороша,

Как подвенечная фата.

Здесь и там

Здесь гулкий Париж — и повторны погудки,

Хотя и на новый, но ведомый лад.

А там на черте бочагов — незабудки, И в чаще — давнишний алкаемый клад. Здесь вихри и рокоты слова и славы,

Но душами правит летучая мышь. Там в пряном цветенье болотные травы,

Безбрежное поле, бездонная тишь.

Здесь в близком и в точном — расчисленный разум, Чуть глянут провалы — он шепчет: «Засыпь!»

Там стебли дурмана с их ядом и сглазом,

И стонет в болотах зловещая выпь.

Здесь вежливо холодны к Бесу и к Богу, И путь по земным направляют звездам.

Молю Тебя, Вышний, построй мне дорогу,

Чтоб быть мне хоть мертвым в желаемом Там.