Глава III. Урбанистика, социология города и социология архитектуры: поиск взаимосвязей

УРБАНИСТИКА, СОЦИОЛОГИЯ ГОРОДА И СОЦИОЛОГИЯ АРХИТЕКТУРЫ: ПОИСК ВЗАИМОСВЯЗЕЙ

ПОСТАНОВКА ЗАДАЧ И НАПРАВЛЕНИЙ ИССЛЕДОВАНИЙ

Для того, чтобы понять место социологии архи­тектуры в структуре общей социологической науки, нами был проделан следующий анализ и предприняты следующие рассуждения. Существует точка зрения, что архитектура и градостроительство – это разные уровни организации среды, смежные, пересекающиеся дисцип­лины по теории и практике организации расселения и населенных мест. Граница между архитектурой и гра­достроительством представляется ряду исследователей условной [37. – C. 93]. Кроме того, очевидно, что гра­достроительство и урбанистика – это разные подходы к одной и той же проблеме – строительство и жизнь городов. Отсюда, поскольку существует точка зрения, что что социология города является составной частью урбанистики (Urban Science) [69. – С. 140], мы предполо­жили, что социология архитектуры также может быть рассмот рена как часть урбанистики. Для этого мы попы­тались показать, как это понимают специалисты по ур­банистике и социологии.

Для исследования использования социологии ар­хитектуры в исследованиях ученых-урбанистов прове­ден анализ соответствующих материалов по четырем основным направлениям:

1) работы зарубежных ученых-урбанистов, англо­язычные публикации которых доступны в крупнейшем интернет-магазине Amazon.com [243–350];

2) электронные архивы основных урбанистиче­ских научных журналов [351–357];

3) опубликованные он-лайн темы и тезисы науч­ных конференций по урбанистике [358–366];

4) работы некоторых классиков урбанистики: Эд­мунда Бэкона, Льюиса Мамфорда, Джейн Джекобс, Спи­

ро Костофа, Кевина Линча, Ричарда Роджерса, Джозефа Рикверта, Амоса Раппопорта, Герберта Ганса и Джераль­да Фруга [46–52, 367–373].

ПОИСК УПОМИНАНИЙ СОЦИОЛОГИИ АРХИТЕКТУРЫ В СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И АРХИВАХ ОСНОВНЫХ ЖУРНАЛОВ ПО УРБАНИСТИКЕ

Для анализа упоминаний социологии архитектуры в работах зарубежных ученых-урбанистов был использо­ван ресурс крупнейшего интернет-магазина Amazon.com. Специально подготовленный в синтаксисе языка поис­ковой машины сайта Amazon.com поисковый запрос ре­зультатов не дал. Для контроля полученных данных была проведена ручная выборка книг по теме urbanism/urban theory, из которой были исключены нерелевантные пуб­ликации, случайно попавшие в общий список [243–350]. С помощью ресурса Google Books (http://books.google.com) более ста изданий по урбанистике были проанализи­рованы на содержание использования подходов, кото­рые можно отнести к социологии архитектуры. Допол­нительный контроль по книжной поисковой системе Google подтвердил первоначально полученные данные: в более чем ста работах ученых-урбанистов, опублико­ванных в период с 1986 по 2008 год, социология архи­тектуры, как правило, не упоминается и не использу­ется. Отдельно встречаются ссылки на идеи Зиммеля и Вебера, сравнительно часто упоминается городская социология (urban sociology) и социология в общем – как одна из смежных дисциплин по отношению к урбанисти­ке. Например: Tools and experts from fields outside pure design, such as law, finance, sociology, ecology, and psychology, should be

involved in the design process1 (см. Roger Trancik, Finding Lost Space: Theories of Urban Design, 1986 – С. 231) [261].

Был проведен анализ архивов публикаций некото­рых научных журналов, тематика которых подразумева­ет обсуждение урбанистической теории в период с 1999 по 2009 годы:

1) MUDOT – Magazine for urban documentation, opinion and theory (2004–2009) [351];

2) Journal of Urbanism (2008–2009) [352];

3) Architecture and Urbanism: a + U (1999–2009) [353];

4) ‘scape – Landscape architecture and urbanism (2007–2009) [354];

5) Metropolis Magazine (2006–2009) [355];

6) Landscape Architecture Magazine (2000–2009) [356];

7) The Town Paper (2000–2009) [357].

Поиск по архивам публикаций на сайтах указанных журналов не дал никаких материалов с упоминанием ис­пользования социологии архитектуры.

ПОИСК УПОМИНАНИЙ СОЦИОЛОГИИ АРХИТЕКТУРЫ В МАТЕРИАЛАХ МЕЖДУНАРОДНЫХ КОНФЕРЕНЦИЙ ПО УРБАНИСТИКЕ

В сети не обнаружено ни одного упоминания о научной конференции или семинаре по урбанистике, на котором в той или иной связи упоминалась бы социо­логия архитектуры. В том числе нет таких упоминаний и в материалах V Международной научной конференции «Урбанизм и урбанизация» (Лювен, Бельгия, 1–3 октяб­ря 2009 г.) [358]. Нет подобных упоминаний в матери­

1

К процессу проектирования должны привлекаться инструменты и экспер­ты из отраслей, находящихся за пределами собственно проектирования, – из юрис­пруденции, финансов, социологии, экологии, психологии.

алах 4 международного семинара по урбанизму и урба­низации 2007 года [359], семинара по урбанистической трансформации в Азии 2008 года в Гонолулу [360], на­ционального семинара по городскому планированию в Индии 2007 года [361], в материалах 1, 2, 3 и 4-й сессий мирового урбанистического форума [362–365], между­народного форума по урбанизму [366].

ПОИСК УПОМИНАНИЙ СОЦИОЛОГИИ АРХИТЕКТУРЫ В РАБОТАХ НЕКОТОРЫХ КЛАССИКОВ СОЦИОЛОГИИ ГОРОДА И УРБАНИСТИКИ

Можно предположить, что данное «единодушие» есть результат негласного «конвенциального соглаше­ния» урбанистов. Поэтому мы решили некоторые рабо­ты проанализировать более подробно. Для целей иссле­дования были отобраны работы некоторых классиков урбанистики:

1) Lewis Mumford «The culture of the cities» (1938) [46]; 2) Lewis Mumford «The city in history» (1961) [47]; 3) Kevin Lynch «The Image of the City» (1960) [48; 49]; 4) Jane Jacobs «The Death and Life of Great American Cities»

(1961) [50];

5) Edmund N. Bacon «Design of cities» (1967) [51];

6) Herbert J.Gans «The Levittowners» (1967) [367];

7) Amos Rapoport «House Form and Culture» (1969) [52];

8) Spiro Kostof «The City Shaped» (1991) [368];

9) Spiro Kostof «The city assembled» (1992) [369];

10) Richard Rogers «Cities For A Small Planet» (1997) [370];

11) Gerald E. Frug «City Making: Building Communities without Building Walls» (1999) [371];

12) Richard Rogers and Anne Power «Cities For A Small Country» (2000) [372];

13) Joseph Rykwert «The Seduction of Place: The History and Futur» (2002) [373].

Среди основных рассматриваемых авторами про­блем: город, жизнь в городе, организация жизни в горо­де, «плохие города», идеальные города, будущее городов и пр. – нет проблем социологии архитектуры. Пробле­мы самой архитектуры как основные проблемы урбани­стики в большей части работ не рассмат риваются.

«Культура городов», «Город в истории» Льюиса Мамфорда

Л. Мамфорд, например, в книге «Культура горо­дов» (1938), считал, что город нельзя сводить к матери­альной структуре, более важна его социальная и культур­ная стороны. В этом его сущность, а не в форме улиц или типе строений. Главная функция города, по Мамфор­ду, не в экономическом благополучии и не в удобстве жизни, а в механизме передачи культурного наследия (heritage). Город – это одновременно и физическая едини­ца совместной жизни, и символ коллективных стремле­ний и единодушия, вырастающих в его условиях. Наря­ду с самим языком он остается величайшим творением человека [46. – C. 5]. «Природа города не заключается в его экономической основе, город – это, преж де всего, социальное образование. Признак города в его целевой социальной сложности. Он представляет максимум воз­можностей для очеловечивания естественной среды и для натурализации человеческого (культурного) на­следия. Он дает культурную форму первому и материа­лизует в постоянных коллективных формах второе»

[46. – С. 6]. Архитектурные формы при этом – эстети­ческие символы эпохи общества и цивилизации. Город у Л. Мамфорда – это не постройки, а взаимоотношения человека, пространства и окружающей среды. Скорее размеры, чем формы, играют для Мамфорда главную

роль при анализе города. Так, при обсуждении основ планирования индустриальных городов западной ци­вилизации (прежде всего, Великобритании и США) середины XIX века Мамфорд отмечает возникновение нового подхода к решению проблемы социального жи­лья – принципа минимума жизни. «Возможно, именно здесь находится ключ к важнейшему достижению чело­вечества новой городской культуры – оно разработало минимум жизни. В прошлом были периоды величайшей животной дикости, люди резали и жгли плоть тех, кто провинился перед превалирующим кодексом морали или теологических верований. Но XIX век, гордо осо­знавший свои новые гуманитарные принципы, перевел эти неприкрытые зверства в медленный и тихий про­цесс изнурения и истощения. Минимум школы, минимум отдыха, минимум чистоты, минимум укрытия. Мрачная пелена покрыла городские улучшения этого периода, высочайший предмет гордости был продолжением этих минимальных условий и этих негативных приобрете­ний. Квинтэссенция этого минимума жизни была до­стигнута в тюрьме» [46. – С. 179]. Последствием стало то, что жилье, соответствующее минимальному стандар­ту, с тех пор стало считаться нормальным, т.е. произо­шла деградация качества жилья.

С точки зрения той же размерности, идеальными Л. Мамфорд считает средневековые города, а также, что технологическое развитие должно уравновешиваться соответствующими социальными структурами. Пример средневековья (особенно до позднего Возрождения) очень важен, поскольку тогда этот баланс сохранялся. Впоследствии баланс нарушился, и технический про­гресс привел к росту городов и социальному распаду [46. – С. 14; 149]. «Изучая прошлое западной цивилизации (на­чиная с XV в.), становится очевидно, что механическая интеграция и социальный разрыв шли рука об руку.

Наша способность к эффективной физической ор­ганизации чрезвычайно возросла, но наша возможность создавать гармоничный противовес этим внешним свя­зям посредством кооперативных и городских ассоциа­ций в региональном и всемирном масштабе, каковой была христианская церковь в средние века, не поспева­ла за этими механическими триумфами» [46. – С. 7].

Одним из лучших изобретений городского плани­рования Мамфорд считал «Город-сад» Эбинизера Говар­да. Он считал, что в начале ХХ столетия были сделаны два новых изобретения, ставших предвестниками новой эпохи, – это самолет и город-сад. Первое дало человеку крылья, а второе – лучшее место для жизни [46. – С. 394].

Город должен планироваться так, чтобы возможно­сти, ставшие доступными при помощи новых техноло­гий, не смогли разрушить его социальную ткань (высот­ное строительство, индустриальный метод, моторный транспорт и пр.) [46. – С. 7]. С точки зрения размеров, современные города-мегаполисы страдают гигантома­нией, которая нарушает социальную и культурную сре­ду. Эти города потеряли контроль над размерами и раз­растаются пригородами. Идеальными для Мамфорда являются небольшие – до 35 тыс. человек – города (по­добно средневековым) с шаговой доступностью и раз­витым местным сообществом (комьюнити), участвую­щим в управлении. Идеальные города будущего для Мамфорда – это биотехнические города с гармоничным взаимодействием человека и техники [46. – C. 356, 357]. Об этом Мамфорд пишет в своей книге «Город в исто­рии» (1961). Он продолжает обоснование гипотезы по­явления города как главного средства символической коммуникации и культурного обмена, а значит, и разви­тия цивилизации. Книга «Город в истории» использует задел культурно-исторического исследования городских форм, сделанный Мамфордом 22 года назад в книге

«Культура городов». Метод исследования сохранился: на многочисленных исторических примерах городских форм выделены основные культурные и социальные эф­фекты данной эпохи. Сохранена идея предназначения городов, в которой главная миссия города, по мнению автора, состоит в трансляции культурного наследия человеческой цивилизации. Мамфорд дал основатель­ную интерпретацию возникновения города. Он описал сущностные характеристики города, среди которых одной из важнейших является церемониальный центр, сакральное пространство, отделенное от мирского, «дом богов». Автор выступает против тех, кто считает, что появление городов вызвано «обычными функция­ми» (common functions): эффективное ведение хозяйства и защита; или что города – естественная форма оседлой жизни (крупная деревня) [47].

«Возникнув как святое место, к которому рассеян­ные группы периодически возвращались, чтобы совер­шить церемонии и ритуалы, древний город был первым постоянным местом встречи» [47. – С. 95].

Концепций, которые были бы достойной аль­тернативой гипотезе Мамфорда, в современном урба­нистическом дискурсе не найдено, хотя можно найти предшественников, среди которых – концепции проис­хождения городов, разработанные немецкими социоло­гами (Зиммель, Теннис, Маркс, Вебер).

Гениальность автора проявляется и в том, что даже не отдавая себе в этом отчет, но учитывая объектив­ность существования законов социологии архитектуры, Мамфорд отмечает некоторые из них и обращает вни­мание на их значение для процессов создания го родов.

Так, например, одним из базовых процессов он считает чередование материализации и этериализа­ции, где архитектура является кульминационной точкой материализации.

«Ритм жизни в городах, по-видимому, есть чередо­вание материализации и этериализации (etherialization). Твердая структура, отделенная в человеческом вос­приятии, приобретает символическое значение, соеди­няя знающего и знаемое. Субъективные образы, идеи, интуи ции, только частично сформированные в их нату­ральном выражении, подобно этому приобретают мате­риальные атрибуты, запечатленные в видимых структу­рах, размер которых, позиция, сложность, организация и эстетическая форма расширяют поле значений и цен­ностей, которые бы в противном случае оказались невы­разимыми. Городской дизайн, следовательно, есть куль­минационная точка социально адекватного процесса материализации» [47. – C. 113].

Автор отмечает, что изначально географического планирования города не существовало. Позже появи­лась гипподамова схема (прямоугольная решетка улиц) и начался процесс, который автор называет «регрессия к утопии», то есть появление заранее задуманного плана города.

Идея Мамфорда состоит в том, что ничто не мог­ло бы более эффективно делать города, чем культура и цивилизация. По его мнению, с появлением «плани­ровщика», который под личиной прогресса вводит не­которую отстраненную схему, происходит регрессия

[47. – С. 171].

Для автора такой случай означает помеху в работе ци­клов материализации и этериализации, поскольку начи­нает материализовываться не культурно-символическое наследие цивилизации, а чей-то конкретный план.

Так, Мамфорд критикует Платона с его идеальным городом, имеющим разумное устройство: ремесленники работают, стражи охраняют, мудрецы всеми правят.

В современном мире автор видит серьезную угрозу того, что за счет новых технологий человечество вплот­

ную приблизилось к возможности реализовать чей­

то план – например, того же Платона:

«Кибернетика, медицинская психиатрия, искус­ственное оплодотворение, хирургия и химиотерапия дали возможность превращать людей в покорные авто­маты, находящиеся под внешним управлением, оставив им лишь столько ума, чтобы заменить машину в случае, если ее использование окажется неоправданным. Веж­ливое название этого создания – «человек в простран­стве», но его реальное название – «человек, сошедший с ума» [47. – C.176].

Трагический опыт распада Рима очень важен для Мамфорда, так как служит примером возможной уча­сти, грозящей современным переросшим мегаполисам. В этом примере поразительно, что материальные фор­мы Великого Рима очень быстро пришли в негодность, как только прервался этап этериализации.

«Рим – классический пример того, что выдающий­ся биолог Уилер называл «abbau», или процессом рас­пада (разложения). Разрушение Рима было последним результатом его перерастания, что выразилось в потере функций и контроля над экономическими факторами и людьми, важными для продолжения его существова­ния. В каком-то смысле римская организация должна была бы стать этериализованной (одухотворенной) и способной при помощи образования поддерживать порядок без применения силы или захвата. Но тако­го не случилось – для остальных Рим не стал желаемой структурой дисциплинированной гражданской коопе­рации, но угрожающим примером неконтролируемого роста, бездумного пользования и материального пресы­щения» [47. – С. 238, 239].

«С точки зрения и политики, и урбанизма Рим оста­ется показательным уроком того, чего следует избегать. Его история содержит серию классических сигналов

опасности, предупреждающих о том, что жизнь начина­ет двигаться в неправильном направлении. Где толпы со­бираются в смертельных количествах, где резко растут ренты, а жилищные условия ухудшаются, где на место поддержания баланса и установления гармонии в том, что под руками, приходит односторонняя эксплуа тация отдаленных территорий, там почти автоматически ожи­вают прецеденты римских зданий. Сегодня они снова возвращаются: арена, многоэтажное жилье, массовые конкурсы и выставки, футбольные матчи, международ­ные конкурсы красоты, повсеместный стриптиз в рек­ламе, постоянное возбуждение чувств сценами секса, наслаждения и насилия – все это в настоящем римском стиле» [47. – С. 242]. «...Умножение ванных комнат и пе­рерасходы на дороги с хорошим покрытием и, сверх всего, массовая коллективная концент рация на легко­мысленных эфемерностях всех типов, выполненных с высочайшей технической дерзостью... Вот симп томы конца: притяжения деморализованной власти и мини­фикации жизни. Когда эти знаки умножаются, Некро­поль приближается, хотя ни один камень не был тронут. Для варвара, уже захватившего город изнутри. Прийди, палач! Прийди, хищник!» [47. – С. 242].

Говоря о современных городах, Мамфорд счита­ет, что размер метрополии не улучшает ее главную спо­собность – служить хранилищем собственной культуры и агентом взаимодействия с другими культурами. По его мнению, гораздо важнее не размер мирового города, а способность создавать «умы большого диапазона».

Города выполняют особую культурную функцию, но существует тенденция в сторону дематериализации ведущих институтов, организующих человека, его лич­ность и жизнь. По мнению Мамфорда, это приведет к формированию нового типа города – Невидимого Го­рода.

«Есть и другая сторона такой реорганизации ме­тропольного комплекса, вызванная дематериализацией или этериализацией существующих институтов, которая уже частично создала Невидимый Город. Само по себе это выражение того факта, что новый мир, в котором мы уже начали жить, не просто открыт на поверхности, намного далее видимого горизонта, но также открыт внутренне, пронизываемый невидимыми лучами, отве­чающий воздействиям и силам ниже порога обычного наблюдения» [47. – С. 563].

«Многие первоначальные функции города, будучи естественными, требовали физического присутствия всех участников. Теперь они превратились в формы, способные к быстрому перемещению, механическому изготовлению, электронной передаче и мировому рас­пространению. Если отдаленная деревня может смот­реть тот же фильм или слушать ту же радиопрограмму, что и самый важный центр, то никому не требуется жить в этом центре или посещать его для участия в кон­кретном действии» [47. – C. 563]. Главное, чтобы чело­век не стал придатком мегамашины.

Мегамашина (машина, machine) [47. – C. 60] – спе­циальное понятие, введенное Л. Мамфордом для того, чтобы обозначить проблему поглощения человеческой жизни техникой и технологиями. Негативный эффект мегамашины в том, что человек становится ее при­датком, все больше от нее зависит, вплоть до того, что даже трансляция социального и культурного наследия (heritage) [47. – C. 53], что жизненно важно для воспро­изводства человека, происходит посредством машины (СМИ, газеты, радио, впоследствии – ТВ).

Дематериализация институтов приводит к тому, что формирование человека, по мению Мамфорда, все больше перемещается в сферу символьной коммуни­кации, а не материальных городских форм. Т.е. архи­

тектура и, соответственно, социология архитектуры не являются главными или сколь нибудь существенными понятиями в урбанистической теории Мамфорда. Опре­деляющим для него, в конечном итоге, становится раз­мер: маленький город – хорошо; мегаполис – это город, потерявший контроль над размерами, численностью и управлением.

«Образ города» Кевина Линча

Специалист в области городского планирования, Кевин Линч в книге «Образ города» (1960), в отличие от Мамфорда, все внимание сосредотачивает на визу­альном образе города [48; 49].

Вклад К. Линча в теорию городского планиро­вания – это разработка теории городской формы: как воспринимают городскую среду жители; каковы послед­ствия этого для проектирования городов. Кевин Линч первым обратил внимание на визуальные элементы и когнитивные идеи городской среды, внеся свой вклад в теорию когнитивного восприятия городской среды.

Значимые идеи

• Идея ментального образа города и ментальных карт (mental image, mental maps).

Ментальный образ города, или общественный об­раз, – общие ментальные образы, которые захватывают большое количество городских жителей. Это не присут­ствующие реально образы, скорее, это зоны согласия, которые, по предположению автора, могут появиться при взаимодействии единичной физической реально­сти, общей культуры и базисной физиологической при­роды. «Каждый индивидуум создает и несет свой соб­ственный образ, но может существовать значительное согласие между членами одной и той же группы. Именно групповые образы, проявленный консенсус среди зна­чительного количества людей интересуют городских

проектировщиков, которые стремятся моделировать среду, которая будет использоваться многими людьми»

Ментальными картами Линч называет восприятие окружающей среды индивидуумом. Это индивидуальная карта известного человеку места. Ментальные карты можно исследовать: спрашивая путь к ориентиру или ме­сту; прося выполнить набросок места или описать его; прося назвать как можно больше мест за короткое время

Идея образоспособности среды (imageability). Образоспособность (вообразимость) – качество физи­ческого объекта, которое дает высокую вероятность пробуждения сильного образа в каждом конкретном наб людателе. Это могут быть форма, цвет, порядок, ко­торые облегчают создание ярких и мощных ментальных образов среды [48. – С. 9, 10], [49. – С. 21, 22].

Идея четкости и понятности среды (legibility) – читаемость визуального городского образа. Под этим понимается легкость, с которой можно распознать его части и соединить в связное содержание [48. – С. 3],

К элементам городского образа Линч относит пути, границы, районы, узлы и ориентиры [48. – С. 47, 48],

[49. – С. 51]. Примером высокообразного города Линч считает Флоренцию [48. – С. 92], [49. – C. 87]. Важное значение для восприятия имеют такие нефизические ха­рактеристики как названия. Названия необходимы для кристаллизации идентичности.

Говоря о проектировании элементов формы го­рода, Линч считает, что образ «ключей» к городскому проектированию можно обобщить по нижеследующим качествам формы (это категории прямого интереса в проектировании, так как они описывают качества, с которыми дизайнер может работать).

Своеобразие или яркость фигуры-фона: рез­кость границы; закрытость; контраст поверхности, формы, интенсивности, сложности, размера, исполь­зования, расположения. Контраст может существовать по отношению к непосредственному окружению или к опыту наблюдателя. Это качество, которое идентифи­цирует элемент, делает его запоминающимся и живым.

Простота формы: ясность и простота видимой формы в геометрическом смысле, ограничение частей (как четкость решетки, прямоугольника).

Непрерывность: продолжительность границы или поверхности; близость частей (в кластере зданий); повторение ритмических интервалов (паттерн ули­ца–угол); похожесть, аналогия или гармония поверх­ности, формы, использования. Эти качества облегчают восприятие комплексной физической реальности и да­руют единую идентичность.

Доминирование: доминирование одной части над другими путем размера, интенсивности, интересно­сти, что приводит к прочтению целого как принципи­альной особенности всего кластера. Это качество, как и непрерывность, позволяет осуществить необходимое упрощение образа через отбрасывание второстепенных элементов и категоризацию.

Ясность соединения: высокая видимость соеди­нений и швов; ясность соотнесенности и взаимосвязан­ности. Эти соединения – стратегические моменты фор­мирования структуры, которые должны быть хорошо заметны, так как от их восприятия зависит восприятие целого.

Направленческая дифференциация: асиммет­рия, отклонения и радиальные связи, которые отлича­ют один конец от другого (один конец пути – в горы, дру­гой – к центру); или одну сторону от другой (как здания, выходящие на парк); или одно направление от другого.

Эти качества часто используются в структурировании большого масштаба.

7. Визуальные границы: качества, которые усили­вают уровень и проникновение в'

идения актуально либо символически. Это включает прозрачность (стекло или здание на сваях); наложения; панорамы, которые усили­вают глубину в'

идения (панорамные виды), и т.д. Все эти качества облегчают восприятие большого и сложного целого, увеличивая эффективность в'

идения: его масш­таб, проникновение, силу.

8. Осознание движения: качества, которые дела­ют разумным для наблюдателя и визуально, и кинесте­тически его актуальное и потенциальное движение... Так как город ощущается в движении, эти качества фун­даментальны и используются, чтобы структурировать и идентифицировать их там, где они достаточно связны для того, чтобы сделать это возможным (как «поверните налево, потом направо»). Эти качества усиливают и раз­вивают то, что наблюдатель может сделать, чтобы ин­терпретировать направление или расстояние и ощутить саму форму в движении. С нарастанием скоростей эти техники потребуют дальнейшего развития в современ­ном городе.

9. Временные серии: серии, которые восприни­маются со временем, включая и простые предметные связи, где один элемент просто привязан к двум элемен­там до и после него (как в случае детализированных до­стопримечательностей), а также серии, которые дей­ствительно структурированы во времени и тем самым мелодичны по природе (как достопримечательности, которые усиливают интенсивность формы до кульми­нации). Предыдущие (простые последовательности) ис­пользуются часто, особенно вдоль знакомых путей. Мело­дическое дополнение можно увидеть достаточно редко, но, возможно, это самое важное, что нужно развивать

в большом, динамичном, современном метрополисе. Что здесь должно представляться, так это развивающие­ся паттерны элементов, а не сами элементы – мы помним мелодии, а не ноты. В сложной среде, возможно, можно даже использовать контрапунктные техники: движущие­ся паттерны или противоположные мелодии и ритмы. Это сложные методы, и разрабатывать их нужно осознан­но. Нам нужна свежая мысль в теории форм, которые воспринимаются как последовательность во времени, а также относительно архетипов дизайна, которые пред­ставляют мелодическую последовательность элементов образа или бывшие последовательности пространства, материала, движения, света и силуэта.

10. Названия и значения: нефизические характе­ристики, которые могут усилить образность элемента. Названия важны для кристаллизации идентичности. Значения и ассоциации конституируют целостную кар­тину, лежащую за физическими свойствами. Они значи­тельно усиливают такие предположения относительно идентичности или структуры [48. – С. 105–108], [49. – С. 100–103].

Перечисленные качества проявляются не изолиро­ванно, а в целостности образа [48. – С. 108], [49. – C. 103].

Четкий и полный образ всего региона метрополи­са – это фундаментальное требование в будущем, считает автор. Если такой образ будет разработан, он поднимет восприятие города на новый уровень – уровень, сораз­мерный с современной функциональной единицей. Ор­ганизация образа такого масштаба ставит совершенно новые проблемы перед дизайном.

Ясно, что форма города или метрополиса не будет некоторой гигантской, слоистой структурой, предпола­гает Линч. Это будет сложный паттерн, непрерывный и целостный, хотя сложный и подвижный. Он должен быть пластичным к перцепционным привычкам тысяч

горожан, открытым к изменению функции и значения, восприимчивым к формированию новой образности. Он должен приглашать своих зрителей исследовать мир

В целом идея Линча такова: образ города должен быть визуально четким и читаемым для человеческого восприятия. До Линча идея четкости, как аналитиче­ское и проектировочное средство, казалась неважной. «Образ города» дал старт новой науке человеческого восприятия и поведения в городе – когнитивной психо­логии в городе. Задача дальнейших исследований спе­циалистов в данном направлении – вывести проблемы с уровня психологии на уровень социальной психоло­гии и социологии визуального образа города, т.е. социо­логии архитектуры.

«Жизнь и смерть больших американских городов» Джейн Джекобс

Знаменитая книга Джейн Джекобс «Жизнь и смерть больших американских городов», вышедшая в 1961 году, не рассматривает проблемы архитектуры и ее связи с социальными вопросами в качестве главных или основных в организации жизни городов. Улицы и тротуары – главные общественные места (public places) в городе и его самые жизненные органы (vital organs), считает автор [50. – C. 37].

Их значение она видит в обеспечении безопасно­сти в общих зонах [50. – C. 37], обеспечении публичных контактов как основы общественной жизни [50. – C. 72] и ассимиляции детей к городской жизни [50. – C. 97].

Главные идеи автора: идея городского разнообра­зия, интенсивности и жизненности как «городского балета»; идея смешанного зонирования; идея активной уличной жизни как основы общественной жизни.

Роль архитектуры Джекобс видит, в том числе, в создании разнообразия. Джекобс считает, что города – это инкубаторы новых идей и предприятий, это их есте­ственная экономическая среда. Это касается и бизнеса, и некоммерческих организаций [50. – С. 189].

Для формирования среды, в которой расцветает разнообразие, необходимы четыре условия:

смешанное использование улиц и районов для по­стоянного присутствия людей;

• короткие кварталы с достаточно частой возмож­ностью повернуть;

смешение зданий по возрасту и условиям;

высокая концентрация людей [50. – С. 196, 197].

Как пример визуального разнообразия Джекобс приводит Пятую Авеню в Нью-Йорке, которая потря­сающе разнообразна с ее большими и маленькими мага­зинами, офисными зданиями, церквями и институтами. Но при этом она не выглядит дезорганизованной или фрагментированной [50. – С. 295].

Более того, Джекобс считает, что город не может быть произведением искусства [50. – С. 485].

«Подходить к городу или даже к городскому сосед­ству как к большой архитектурной проблеме, в которой можно навести порядок, превратив в упорядоченное произведение искусства, означает делать ошибку, пыта­ясь заместить жизнь искусством.

Результат такого глубокого смешения между ис­кусством и жизнью – это не жизнь и не искусство. Это таксидермия. На своем месте таксидермия может быть и полезной, и подходящей. Тем не менее это заходит слишком далеко – образцы, выставляемые напоказ, это выставка мертвых набитых городов» [50. – С. 486].

Джекобс считает, что искусство имеет прикладное значение в городах – оно может использоваться для про­яснения смысла и порядка городской жизни. Главное

в городской структуре – интенсивность и разнообра­зие, поэтому она не может быть упорядочена в единый «скелет». Вместо структурирования – ориентация. Важ­нейшие ориентационные ключи – границы и достопри­мечательности. Т.е. архитектурным объектам Джекобс отводит роль ориентиров [50. – С. 500].

Джекобс считает, что автомобили в городах не­обходимы для поддержания интенсивности городской жизни. Слишком большое пристрастие к личному авто­транспорту разрушает город – он становится городом для автомобилей, а не для пешеходов. Необходимо соз­дание условий, менее пригодных для автомобилей и бо­лее пригодных для пешеходов. Джейн выступает против бесконечного расширения дорожного полотна для авто­мобилей, так как тогда получается замкнутый порочный круг – больше дорог, больше потребность в парковках, увеличение расстояний, увеличение потребности в ав­томобилях [50. – C. 454; 473, 474].

«Проектирование городов» Эдмунда Н. Бэкона

Эдмунд Н. Бэкон в работе «Проектирование горо­дов» (1967) на исторических примерах доказывает, что городские формы – это не случайные явления, а воле­вые действия человека [51. – С. 13].

Говоря об архитектурном проектировании, Бэкон считает, что «основной элемент архитектурного про­ектирования состоит из двух компонент: массы и про­странства, а сущность проектирования – это установ­ление соотношения между этими двумя элементами. В нашей культуре преобладающая составляющая – масса, причем до такой степени, что многие проектировщики являются «пространственными слепцами» [51. – С. 15].

И далее о форме и пространстве: «Архитектурная форма является местом соединения массы и простран­

ства. Определяя точку соединения массы и простран­ства, архитектор находит точку взаимодействия челове­ка со Вселенной.

Египетские пирамиды являются совершенным выражением формы, возникающей из земли, как доми­нирующей массы. Это утверждение неизменных абсо­лютов.

Китайская архитектура, напротив, выражает гар­монию с природой без доминирования над ней. Вогну­тость крыши символизирует скромность человека, вос­приимчивость его структур к мировому пространству, которое подобные крыши грациозно принимают и ко­торое становится центром архитектурной композиции дворов.

В исламской архитектуре использование формы и пространства иное. Великолепные купола, которые яв­ляются центральным элементом множества исламских произведений зодчества, суть отражение внутреннего пространства, которое, стремясь к выражению, вытал­кивает оболочку, создавая напряжение, устанавливает форму» [51. – С. 16].

Пространство в архитектуре, по Бэкону, должно обозначаться, сочленяться, соотноситься со временем и движением, включая человека с его переживаниями

[51. – С. 17–23]. Архитектура при этом – это сочленение пространства таким образом, чтобы создавать у зрителя определенное пространственное переживание, соотне­сенное с предыдущими и ожидаемыми переживаниями пространства [51. – С. 21].

Бэкон отмечает, что на протяжении истории ар­хитекторы щедро уделяли свое внимание той части зда­ний, которая встречается с небом.

«Теперь, слишком часто, мы устанавливаем обыч­ный пол и бездумно повторяем его сверху. Произошел отказ от размышлений по поводу Неба. Мы выметаем

наш мусор наружу и используем его в качестве венчаю­щего элемента нашего дизайна – коробки кондиционе­ров и антенны телевидения становятся символами на­шего отношения к пространству.

Линия горизонта города долго была основным эле­ментом городского дизайна и должна быть воссоздана как базовый элемент городского проектирования»

Автор отмечает важность того, как здания соединя­ются с землей, наличие у них углубляющихся проекций и дизайна в глубину, спусков и подъемов, выпуклостей и вогнутостей, соотнесенности зданий с человеческой фигурой [51. – С. 24–28].

Одной из важнейших в книге является идея одно­временных систем передвижения. Автор считает, что для формирования связного ощущения пространства у жителей города современного мира (человек испы­тывает непрерывные переживания при перемещении в пространстве), где параллельно существуют разные способы перемещения, необходимо создавать проекты для городов, в которых эти системы рассматриваются одновременно, а не автономно или последовательно, и задают свои требования к зданиям [51. – C. 252].

«Левиттаун» Герберта Ганса и архитектура

Герберт Гaнс в работе «Левиттаун» (1967) исследу­ет урбанизацию в ее новом проявлении – переселении в пригороды (субурбия). Изучив Левиттаун как класси­ческий город «Ужас урбаниста», Ганс приходит к выводу, что жизнь там не так уж и плоха, и отмечает, что в дан­ном случае строились не отдельные дома, а комьюнити. Говоря об архитектуре пригородов, автор считает, что это не архитектура, а тип жилья – дом на одну семью с зе­мельным участком [367. – C. 4]. Необходимо отметить,

что в 1990 году половина жителей Америки жила в при­городах.

«Форма дома и культура» Амоса Раппопорта и социология архитектуры

Книга американского архитектора и специалиста по кросс-культурным исследованиям Амоса Раппопорта «House Form & Culture» («Форма дома и культура»), вы­шедшая в 1969 году, стала первой работой по влиянию социо-культурных факторов на физические формы до­мов и строений [52].

После выхода книги интерес специалистов по жилью, архитекторов и урбанистов к теме Vernacular Architecture (народная, традиционная архитектура) суще­ственно возрос.

Vernacular Architecture демонстрирует множество успешных решений, созданных без усилий профессио­налов. Это архитектура без архитектора. Успешность принятых решений доказана временем.

Основные характеристики:

• отсутствие теоретических или эстетических при­тязаний;

• работа с местом и микроклиматом,

уважение к другим людям и их домам, а следова­тельно, ко всему окружению – как рукотворному, так и природному;

работа в одном стиле с вариациями в рамках одно­го порядка [52. – С. 5].

«Хотя народность ограничена в диапазоне выра­жений, в то же время она подходит ко многим разным ситуациям и всегда уместна. Конечно, именно эта огра­ниченность в выражении делает любую коммуникацию возможной. Чтобы коммуницировать, каждый должен

выучить язык, что предполагает признание власти, до­верие и общий лексикон» [52. – С. 5].

«Другая характеристика народности – это ее до­полнительное качество, ее неспециализированность, ее природная незавершенность, так отличающаяся от закрытых, законченных форм, типичных для боль­шинства творений дизайна высокого стиля» [52. – С. 6].

Автор дает нижеследующую типологию архи­тектур.

Первобытная, примитивная (primitive):

• очень мало типов строений,

• модели с несколькими индивидуальными вариа­циями,

• строения возводятся сообща.

Доиндустриальная народность (preindustrial ver­nacular):

много типов строений,

более индивидуальные вариации модели,

возводятся ремесленниками.

Высокий стиль и современность (high-style and modern):

• огромное множество специализированных типов строений,

• каждая постройка почти всегда оригинальна,

разрабатывается и строится множеством профес­сионалов и специалистов [52. – С. 8].

Форма домов зависит от климата, регилии, соци­альных причин, отношения к природе и месту, материа­лов и технологий [52. – С. 18–45].

Основная гипотеза Раппопорта состоит в том, что форма дома – это не просто результат действия физических сил или какого-то случайного фактора, но последовательность воздействий целого спектра социально-культурных факторов в самом широком смыс­ле [52. – С. 47].

«Даже в случае с современными американскими зданиями, где, казалось бы, экономические аспекты доминируют, было замечено, что рост небоскребов в XIX веке в Чикаго в то время не имел экономическо­го оправдания из-за проблем с фундаментом и прочими факторами, но суть в том, что каждый город хочет иметь высокое здание как элемент престижа. Подобные аспек­ты могут до сих пор влиять на жилье в разных сферах»

Предоставление укрытия есть пассивная функция дома. Как считает автор, его подлинное предназначе­ние – в создании окружения, наилучшим образом при­способленного к образу жизни людей, другими словами, социальной единицы пространства [52. – С. 46].

Среди социальных факторов, влияющих на форму дома, автор отмечает особенности зон приватности в раз­ных культурах, например, в Японии «сильная» приватная зона находится за пределами дома, а степень внутренней приватности внутри дома низкая. На Западе приват­ность вне дома низкая, но внутри, наоборот, очень высо­кая. Тип жилища определяется системой поселения, ког­да, например, все пространство поселения используется для жизни, а дом остается приватной, закрытой зоной, как это свойственно для англо-американского города со­временной архитектуры. На форму жилища влияют так­же тип семьи и религия [52. – С. 54–57].

Раппопорт показал, что для американцев и англи­чан [можно добавить и других европейцев, в том чис­ле и россиян – прим. М.В.] дом – это символ. Дом меч­ты окружен деревьями и травой, находится в деревне или пригороде и должен быть в собственности. Дети США и Англии представляют именно такой образ дома, причем многие из них никогда не жили в таких домах. Несмотря на серьезный прогресс в строительных тех­нологиях, материалах и т.д., культурная форма дома, ко­

торую воспроизводят дети, остается неизменной [52. –

C. 132–134].

То есть можно говорить о том, что у европейцев и американцев архетип дома существует в виде здания в колониальном стиле на одну семью с землей и деревья­ми. В российском варианте – это деревенский дом-сруб.

«Город, имеющий форму» и «Сформированный город» Спиро Костофа в социологии архитектуры

Спиро Костоф по профессии – историк архитек­туры. Его цель при написании книги «Город, имеющий форму» – задать специфическую позицию архитектур­ного историка, которая заключается в описании жизни городов как социально-культурного процесса, отражаю­щегося на форме города.

Это отличает его от историков городов, которые описывают социальный процесс и не отражают изме­нения физической формы. А также от архитекторов­проектировщиков, которых в городе интересует только форма. Автор считает, что его подход позволяет устра­нить многие ошибки в понимании архитектуры и про­ектирования городов [368. – С. 9].

При анализе городской формы С. Костоф выде­ляет два типа городов: «созданные» (ville crèèe) и «спон­танные» (ville spontanèe). Подробно анализируя эти типы городов, автор приходит к выводу, что регулярность спланированного города условна, а иррегулярность «неспланированного» города также вопрос ее степени

[368. – С. 43].

Далее он анализирует, в том числе, такие явления как административное объединение нескольких сосед­них деревень в город, что Аристотель называл «сино­эцизмом», образование религиозных центров в городах, влияние религии на городские формы и их «сплани­рованную живописность» (спланированную спонтан­ность) [368. – С. 59, 60].

Много внимания в работе уделено «гиподамовой сетке» – «решетке» в планировании городов [368. – С. 95–157].

Автор, описывая решетку, подчеркивает, что ре­шетка – это очень гибкая и разнообразная планировоч­ная система. На плоской поверхности это разумный ме­тод деления земли. Но решетка также легко взбирается на горы или огибает реку… Достоинство решетки, отме­чает Костоф, в ее нескончаемой гибкости.

Единственная вещь, которая является общей для всех решеток – ортогональная уличная система – сохра­няющееся правило прямых углов и параллельных улиц. Но и это правило непостоянно. Паттерн может обхо­дить по кривой неправильности земли без нарушения целостной логики, считает Костоф [368. – С. 96].

Автор приводит примеры универсальности ре­шетки и отмечает, что исторически она служила двум главным целям. Первое – это облегчение организации поселения, колонизация в широком смысле. Другое при­менение решетки – ее использование как инструмента модернизации и контраста с предыдущей неорганизо­ванностью городов [368. – С. 102].

Особое значение для города, по мнению Костофа, имеет линия городского горизонта. Он отмечает, что до наступления индустриальной революции городской горизонт был отмечен институциональными ориенти­рами, зданиями общественного значения, имевшими от­ношение к религии и политической власти. Источник богатства и экономической власти был сам по себе иног­да институционализирован в представительских здани­ях. С приходом индустрии началось смешение приори­тетов горизонта: частные здания стали превосходить

коллективные символы города [368. – С. 282]. В итоге во многих случаях произошла приватизация горизонта. Если раньше горизонт строился от башен бога к башням человека, то затем все стало наоборот. Классический вид приватизированного горизонта: Нью-Йорк и Лон­дон [368. – С. 279; 300].

Автор считает, что горизонты – это городские подписи, определяющие городскую идентичность. Го­родские ориентиры отмечают символы веры и особые достижения, фокусируя форму города и выявляя го­родской портрет. Этот образ меняется медленно и со­знательно. Радикальные трансформации – атака труб фабрик или корпоративных башен – указывают на куль­турный переворот. Старые ценности ослабляются или превышаются… Образ города уступает рекламным нуж­дам частных предприятий [368. – С. 296].

Костоф считает, что местные сообщества должны занять активную позицию по отношению к проектиро­ванию города и его горизонта, забрав инициативу у деве­лоперов и городских властей, и уверен, что коллектив­ный голос горожан должен окончательно решить форму города… [368. – С. 335].

Спиро Костоф в работе «Сформированный город» продолжает развивать свой взгляд. Он рассмат ривает такие части города как границы, районы, улицы, общие места. Определяя типологию общих мест, выделяет пло­щади треугольные, трапециевидные, прямоугольные, круглые и полукруглые [369. – С. 146, 147]. Говоря о гра­ницах, рассматривает виды контроля над ними: созда­ние зеленых поясов, регулирующие градостроительные планы, аннексия [369. – С. 55–69].

Говоря об урбанизме, C. Костоф полагал его про­цессом, т.е. множеством путей, которыми физическая структура города приспосабливается к потребностям времени (изменяющимся нуждам).

Он считает, что форма города никогда не суще­ствует отдельно от социального наполнения: она явля­ется матрицей, внутри которой мы организуем нашу по­вседневную жизнь, имея твердые о ней представления

[369. – С. 8 ].

Рассуждая об истории архитектуры, Костоф выде­ляет классический подход, рассматривающий историю стилей и зданий, и подход Джованни Ботеро, который в XVI веке писал, что город – это совокупность людей, проживающих совместно. Костоф – сторонник объеди­нения этих двух подходов в один. Утверждение вполне в духе социологии архитектуры, но на этом утвержде­нии все и заканчивается [369. – С. 7].

«Градопроизводство: построение сообществ без стен» Джеральда Фруга

Джеральд Фруг (Gerald E. Frug) в работе «Градопро­изводство: построение сообществ без стен» (City Mak­ing: Building Communities without Building Walls, 1999) рас­сматривает вопросы жизнедеятельности современных крупных городов США (Бостон, Чикаго, Сан-Франциско и др.): устройство власти города, идентификация (empow­ering cities, city identity), социальные отношения («we»-feel­ing, group, strangers, community building), законодательство и другие институты (legal system, jurisdictional boundaries), распределение и устройство городских служб (communal services: education, police, sanitation, recreation), отношения го­род–пригород, соседства и др. (city, suburbs, neighborhoods, localities).

К проблемам современных городов США, с точки зрения Фруга, относятся:

• безвластие города, что ограничивает возможно­сти решения собственных проблем и межгородского

взаимодействия, порождает апатию жителей к участию в делах города;

джентрификация, существование различного рода «стен» (разделение по зонам, где живут люди одно­го класса, расы, национальности и т.д.);

неравное и неадекватное распределение комму­нальных служб и ресурсов в различных соседствах (в том числе образование, полиция и др.).

Фруг согласен с социологами Робертом Парком (Robert Ezra Park) и Луисом Виртом (Louis Wirth), которые выявили ключевое отличие города от пригорода (или любой другой населенной местности), а именно его ге­терогенность. «Теперь мы приходим к самому важному современному различению центральных городов и, как минимум, некоторых его пригородов – к гетерогенно­сти. Начиная с Вирта и до настоящего времени социо­логи обнаруживали, что города не только привлекают, но и вызывают умножение социальных групп. Города (используя примеры работ Клода Фишера) производят субкультуры фанатов блюграсс-музыки, миссионеров но­вых религиозных сект, профессиональных преступни­ков, палестинских владельцев магазинов» [371. – С. 126]. «Гетерогенность стимулирует обучение, рост, приклю­чения, радость» [371. – С. 11].

Задачу книги автор видит в обучении жителей са­мостоятельному решению проблем (недостаток требуе­мого жилья, недостаточный контроль преступности, транспортное переполнение и публичное образование). Выход автор видит в децентрализации власти и построе­нии сообществ вместо классового, этнического и адми­нистративного деления.

«Эта книга написана для тех, кто интересуется изучением альтернатив для Америки, построенной на разделении разных типов людей. Я бы хотел...быть интересным специалистам по законодательству и ака­демикам, изучающим проблемы городов. Но я написал книгу не исключительно в техническом или юридиче­ском ключе. Даже обсуждая сложные темы, как, к при­меру, теорию постмодерна, я пытался быть понятным и обычным читателям, чтобы показать им воздействие норм законодательства на их собственную жизнь»

[371. – С. 13].

Джозеф Рикверт «Обольщение местом. Город в XXI веке»

Созвучно с Д. Фругом ситуацию с развитием горо­да описывает Джозеф Рикверт (Joseph Rykwert) в книге «Обольщение местом, Город в XXI веке» (The Seduction of Place. The City in the XXI century, 2002).

Автор – историк архитектуры, идеолог архитектур­ных «альтернативщиков». В книге восстанавливается история городов, но при этом книга – идеологическая. Как важные прослеживаются три нижеследующие темы.

Автора волнует, что роль архитекторов в совре­менных городах резко падает в силу засилья рационали­стических и экономических интересов девелоперов.

Он обсуждает, как и каким образом должны разви­ваться города, чтобы архитекторы активно в этом участ­вовали.

Силу, способную изменить ситуацию, он видит в выступлениях местных сообществ, неправительствен­ных организаций, участии населения.

Рассматривая историю индустриализации и роста городов, автор отмечает, что жилье для средних и бед­ных классов, например, стало предметом профессио­нального проектирования архитекторов в конце XIX века. На рубеже XX–XXI веков начала господство­вать глобализация. Многие говорят о манхаттизации городов. Манхаттан – столица мира. Рост города опре­

деляется девелоперами и спекулянтами. Их основная цель – экономическая (максимизация прибыли от стро­ительства) [373. – C. 189; 211].

Это привело к таким социальным последствиям как несправедливость города по отношению к «обыч­ным» жителям. Происходит рост выступлений отдель­ных сообществ и неправительственных организаций. Проблемы:

катастрофическая загрязненность, перенаселен­ность, постоянные пробки;

появление закрытых сообществ (gated communi­ties), помогающих защититься от опасного окружения

[373. – С. 180];

• архитектурные последствия глобализации – это небоскребы на фоне трущоб (как в Куала-Лумпуре)

[373. – С. 227];

произошла потеря городами их четкого образа (причины – экономические цели строительства и глоба­лизация) [373. – С. 228];

архитекторы превратились в «профессиона­лов дизайна», консультирующих о стилевом внешнем оформлении, ставших бесправной группой и козлами отпущения;

как реакция на глобализацию и манхаттизацию и стремление к гармоничной архитектуре в 1980-х годах появилось движение новых урбанистов (New Urbanists). Их идеал – это город-сад, но без обобществления земли

[373. – С. 241, 242].

Автор считает, что города будущего должны про­ектироваться под контролем правительства. Должна быть возвращена специфическая роль архитекторов при строительстве городов, И, наконец, необходимо участие местных сообществ и некоммерческих органи­заций, чтобы изменить вид современных городов [373. – С. 231, 232].

Архитектура Ричарда Роджерса и социология

Ричард Роджерс, лауреат Императорской и Приц­керовской премий, – британский архитектор, который в сотрудничестве с Ренцо Пиано и Норманом Фостером создал стиль «хай-тек». Королева Великобритании про­извела его в бароны (Baron Rogers of Riverside).

Учился в Йельском университете. Манифестом но­вого стиля стал его совместный проект c Пиано – Центр искусств им. Ж. Помпиду в Париже (1971–1977) [370. – С. 76]. Другие его крупные проекты – штаб-квартира стра­ховой компании «Ллойд» в Лондоне (1979–1984)

[370. – С. 96], Европейский суд по правам человека в Страсбурге (1984), выставочный зал Миллениум-дом в Лондоне (1999) [370. – С. 143], проект восстановления Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

Автор – приверженец экологического подхода к ур­банизации, продекларированной в докладе ООН «Наше общее будущее» концепции «жизнепроизводительного развития» [370. – C. 5]. В книге «Cities For A Small Planet» (1997) автор пишет, что выживание общества всегда за­висело от сохранения равновесия между переменными «население», «ресурсы» и «окружающая среда». Игнори­рование этого принципа приводило цивилизации про­шлого к катастрофическим и фатальным последствиям. Первая глобальная цивилизация настоящего времени впервые столкнулась с одновременными и всемирными (повсеместными) увеличением численности населения, истощением природных ресурсов и эрозией окружаю­щей среды [370. – С. 4].

Именно города, по мнению Роджерса, являют­ся движущей силой этого экологического кризиса. В 1900 году лишь одна десятая часть населения земно­го шара жила в городах. Сегодня, впервые в истории человечества, половина мирового населения живет

в городах, а за ближайшие тридцать лет доля городско­го населения может увеличиться до более чем трех чет­вертей. Городское население увеличивается на четверть миллиона человек в день, что эквивалентно еще одному Лондону каждый месяц [370. – С. 4].

Кроме роста населения развитие городов опреде­ляют такие глобальные проблемы как автомобилизация, увеличение количества отходов и развитие технологий.

Автор видит выход в реализации концепции Sustain-ability и создании компактных городов [370. – С. 27–63]. Sustainability означает хорошая жизнь для будущих поко­лений. Суть концепции – это расширение накопленных богатств со включением в них природного капитала: чи­стого воздуха, питьевой воды, действенного озонового слоя, чистого моря, плодородных земель и богатого ви­дового разнообразия. Конечная цель жизнеспособного (жизнепроизводительного) экономического развития заключается в том, чтобы оставить для будущих поко­лений запасы природного капитала, который равен или, в идеале, превышает наше собственное наследство

Компактный город – это плотный и социально­разнообразный город, где экономические и социаль­ные мероприятия совпадают, а сообщества сосредо­точены вокруг районов. Компактное решение зон активности населения сокращает расстояния и дела­ет возможным перемещение пешком и на велосипеде

Компактному городу нужна новая форма граж­данства – т.е. участия граждан в управлении. Уделение б'

ольшего внимания гражданскому участию и улучшению руководства имеет жизненно важное значение. Вовлече­ние сообществ в процесс принятия решений – Роджерс называет это креативным гражданством [370. – С. 17, 18] – необходимо. Считая создание социальных сетей

весьма важным, Роджерс говорит, что потенциал инди­видуального мозга будет бесконечно расширен за счет сетевого мышления [370. – С. 147].

В 1991 году было принято решение о строитель­стве нового района Шанхая – Lu Zia Sui. Архитектур­ное бюро Ричарда Роджерса предложило свой вариант мастер-плана. Проект показал, что варьируя высоту зда­ний (оптимизация видов), солнечные лучи и дневной свет можно направить на оживление улиц, площадей и проспектов, даже если плотность застройки очень вы­сока. Вариации линии крыш оптимизируют виды и про­никновение дневного света в здания, уменьшая потреб­ность в энергии для искусственного освещения. В целом композиция создавала плотный городской профиль, увенчанный серией башен, а узловой и круговой подход к распределению плотности населения давал значитель­ную экономию энергии [370. – С. 44–54]. Далее автор рассуждает об архитектуре будущего и городе будущего, приводя примеры архитектурных сооружений и архи­текторов будущего, среди которых отмечает Рэма Кол­хааса, Заху Хадид, Дэниела Либескинда, Тойо Ито и дру­гих [370. – C. 165].

В книге «Cities For A Small Country» (2000) Ричард Роджерс совместно с Энн Пауэр рассуждает о проблемах развития современных городов, необходимости рас­селения большого количества людей, развития приго­родов, потребляющих «зеленые земли», и социальных последствиях плохого управления этими факторами. Чтобы решить проблемы городов, авторы считают, что необходимо действовать в двух плоскостях:

в сфере проектирования;

в сфере организации.

Проектирование позволит сделать города более привлекательными, более компактными, более экологи­чески устойчивыми.

Организация позволит сделать их более чистыми, безопасными и, в конечном счете, более привлекатель­ными. Далее в книге подробно рассматриваются аспек­ты проектирования, городского дизайна и управления процессом развития городов. Среди конкретных пози­тивных примеров упоминается опыт Барселоны [372. – С. 3], Копенгагена [372. – С. 91], Куритибы [372. – С. 127] и Бильбао [372. – С. 219].

ОБОБЩЕНИЕ ЗАПАДНОЙ УРБАНИСТИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ В АРХИТЕКТУРЕ

Урбанистика в настоящее время, несмотря на от­дельные примеры, не рассматривает социологию архи­тектуры как свою составную часть. Основные направле­ния и темы работ по урбанистике посвящены: вопросам расселения; динамике урбанизации населения; фазам жизненного цикла городов: зарождению, развитию, упадку; динамике сезонных колебаний численности на­селения городов; сравнительному градоведению: изуче­нию типов городов и особенностей их развития (малые, средние, крупные); вопросам развития исторических городов; истории, современному состоянию и будуще­му конкретных городов; различным теориям развития городов: «город-сад» Эбинизера Говарда, «город – маши­на для жилья» Ле Корбюзье, «город красоты» Дэниела Бёрнхема, идеи расселения (подобно советскому дезур­банизму Охитовича) Американской Ассоциации регио­нального планирования во главе с Льюисом Мамфор­дом, новый урбанизм братьев Крие в его европейском варианте и американский вариант нового урбанизма, воплощенный в Сисайде и городке корпорации Дисней Селебрешн во Флориде и др.; вопросам джентрифика­ции (реконструкции нефешенебельных городских квар­

талов) и городской рециркуляции населения. Исключе­ние составляют идеи Л. Мамфорда [47] о ритме жизни городов в виде смены материализации и этериализации, где архитектура рассматривается как точка материализа­ции; утверждения Кевина Линча [48; 49] о ментальных образах и образоспособности городов; утверждения Амоса Раппопорта [52] о связи человеческой культуры и формы городов, в частности, наличии у американцев и европейцев архетипа дома в виде отдельного дома на одну семью с землей и деревьями; а также некоторых идей Спиро Костофа: о спонтанных и спланированных городах, а также городском горизонте как городской идентичности и возможности его «приватизации» в сов­ременных мегаполисах [368; 369].

УРБАНИСТИКА И СОЦИОЛОГИЯ АРХИТЕКТУРЫ В РАБОТАХ В. ГЛАЗЫЧЕВА

Многие из вышеперечисленных вопросов урба­нистики подробно рассмотрены в книге В. Глазычева «Урбанистика» [68]. В отрицании идентификации ур­банистикой социологии архитектуры в качестве своей составной части В. Глазычев солидарен с большинством авторов. Так, он делит урбанистику на три направле­ния: эстетическое (изучение формы), технологическое (инфраструктура и экономика) и социальное (социаль­ные последствия планирования городов) [68. – С. 20]. При этом автор отмечает различия в развитии этих на­правлений в СССР и на Западе, напоминая, что вопросы «формы города то задвигались на второй–третий пла­ны, как это было в годы первой пятилетки или в эпоху Хрущева, то, напротив, приобретали первостепенное значение – в позднюю сталинскую эпоху, после победы в войне или в конце брежневской эпохи. Представления о потребностях горожан (третья ветвь) были выстрое­

ны по нормативной модели на основе идеологических установок о том, что действительно нужно советскому человеку, тогда как реальными потребностями реальных людей, в силу полного запрета на социологию, не инте­ресовался никто» [68. – С. 21].

В западном варианте урбанистики, по мнению ав­тора, наиболее быстрыми темпами развивалась ее тех­нологическая ветвь. «Сфера художественного вкуса рас­пространялась только на отдельное здание» [68. – С. 21]. «Первая ветвь (назовем ее эстетической) вошла в уни­верситетские курсы, но длительное время не оказывала на практическое воплощение урбанистики заметного влияния, даже когда ее пропагандистом выступил зна­менитый Фрэнк Ллойд Райт. Третья ветвь (будем име­новать ее социальной) не давала о себе знать в США до 1962 года, пока в свет не вышла книга Джейн Дже­кобс «Жизнь и смерть великого американского горо­да» – с нее отсчитываются переформатирование соци­альной ветви урбанистики и начало мощного движения т.н. архитекторов-адвокатов» [68. – С. 22]. Что касается взаимосвязи архитектуры и урбанистики в целом, то ав­тор в некотором смысле противопоставляет их – с одной стороны, небезосновательно сетуя на то, что городской планировкой часто занимались архитекторы [68. – С. 32], а вопросы городского планирования, по его мне­нию, намного превышают сложностью архитектурное проектирование, «искусность связывания вместе соци­ального, экономического, географического и пр. дости­гает полноты результата, только когда город предстает перед нами в полноте своей сущности, воспринимаемой всеми чувствами» [68. – С. 9]. С другой стороны, автор допускает участие архитекторов в городском планиро­вании, но только на ограниченном «нижнем» уровне – в работе над отдельными фрагментами городской среды

[68. – С. 33].

НЕМЕЦКАЯ СОЦИОЛОГИЯ АРХИТЕКТУРЫ О РАЗНИЦЕ ПОДХОДОВ К СОЦИОЛОГИИ ГОРОДА И СОЦИОЛОГИИ АРХИТЕКТУРЫ

Представители немецкой школы социологии ар­хитектуры говорили о связи между социологией города и социологией архитектуры во время семинара, органи­зованного в рамках секции городской и региональной социологии при Немецком социологическом обществе (DGS) во Франкфурте-на-Майне в феврале 2007 года, ре­зультаты которого подробно рассмотрены нами ранее [133]. Б'

ольшая часть участников настаивала на разде­лении социологии архитектуры и социологии города в рамках общей теории социологии [133], а лидеры этой школы Йоахим Фишер и Хейке Делитц в Преди­словии к сборнику трудов представителей направления «Архитектура общества», вышедшего в 2009 году [4], еще более определенно высказались о различиях социо­логии города и социологии архитектуры. Смысл разли­чий они видят в том, что социология города с момента своего возникновения рассматривала город не как ма­териальный артефакт, а как социально-эмоциональное явление. Предметом же социологии архитектуры, на­оборот, являются конкретные архитектонические явле­ния [4. – С. 11, 12]. Это согласуется с рассмотренными нами ранее работами некоторых урбанистов [46–52; 367–373]. В книге «Город в истории» Л. Мамфорд при­водит определение города, которое конкретизирует подход урбанистов, работавших в рамках философско­гуманитарной парадигмы социологии города: «Город не столько масса строений, сколько комплекс взаимо­связанных и постоянно взаимодействующих функций, не только концентрация власти (мощи), но и поляриза­ция культуры» [46. – С. 85].

ОТЕЧЕСТВЕННАЯ СОЦИОЛОГИЯ ГОРОДА И АРХИТЕКТУРА В РАБОТАХ О. ЯНИЦКОГО, Л. КОГАНА И ДРУГИХ

Отечественная школа социологии города, воссоз­данная в 1960-е при участии архитекторов О.Н. Яниц­кого [53–61] и Л.Б. Когана [62–66], также находится в русле общей традиции и не рассматривает архитектур­ные объекты как существенные для социологического анализа. По О.Н. Яницкому, социология города изучает процесс урбанизации. «Имея своим предметом форми­рование и распространение городских отношений и го­родского образа жизни во всем обществе, социология города, по существу, занималась изучением процессов модернизации в СССР и России» [60. – С. 175]. По мне­нию О.Н. Яницкого, развитие социологии города в со­ветский период ограничивалось такими социальными вопросами как преодоление противоположности между городом и деревней, эмансипация женщин, обобщест­вление быта и социалистическое расселение, находясь в плену социальных утопий о построении «идеально­го поселения» [60. – С. 175]. Датой официального вос­создания социологии города в России можно считать организацию при советской социологической ассоциа­ции исследовательского комитета социальных проблем градостроительства под председательством О.Н. Яниц­кого, просуществовавшего до развала СССР [60. c. 176]. Но нельзя сказать, что это было новым рождением дис­циплины – скорее, это организационное ее оформление как социологии города – одной из наиболее разрабо­танных отраслей социологии в мире и в нашей стране. Ее развитие в России, как и везде, опиралось на работы М. Вебера, Г. Зиммеля и др. и находилось в свое время под сильным впечатлением от «города-сада» Эбинизера

Говарда. Социология города была развита работой одной из самых сильных первых социологических групп – зем­ской статистики – с ее «изустными опросами» в рамках санитарно-гигиенических обследований и дополнитель­но усилена социальной активностью архитекторов со­ветского авангарда в процессе дискуссий о социалистиче­ском расселении (подробнее см. выше) [60. – С. 177, 178]. По подсчетам О. Яницкого, за период с 1969 по 1989 год в области социологии города (урбаносоциологии) были изданы более 150 специальных и еще 150 междисципли­нарных монографий и сборников. Среди них О.Н. Яниц­кий выделяет таких авторов как Ахиезер А.С. [374; 375], Глазычев В.Л. [67], Межевич М.Н. [376; 377], Гра­дов Г.А. [378], Дридзе Т.М. [379], Платонов Г.Д. [380], Пчелинцев О.С. [381; 382], Рукавишников В.О. [383], Трущенко О. [384] и др. Сейчас это достаточно развитая область социологии. Подробный анализ развития соци­ологии города в нашей стране, роль и места различных авторов 20–30-х годов и далее от 60-х до 90-х годов про­шлого века сделан О. Яницким [60. – С. 175–185]. Среди авторов, сыгравших роль в становлении дисциплины в 1920–1930-х годах, О.Н. Яницкий отмечает П.Г. Мижуе­ва [385], Н.П. Анциферова [386], Н.А. Милютина [210; 221], Л. Сабсовича [228], М. Охитовича [209; 229]. Для того, чтобы представить современное состояние отрас­ли и проблематику ее исследований, достаточно изучить материалы секции социологии города и регионального развития на III Всероссийском социологическом кон­грессе (2008) под руководством Е.М. Акимкина [387]. Ли­деры социологии города, такие как О. Яницкий и Л. Ко­ган, рассматривают город в настоящее время в качестве элемента глобальных цивилизационных процессов. Так, О.Н. Яницкий, выступая на Пленуме Общественной палаты РФ в мае 2008 года, выделил три пространства модернизации России: экологическое, информацион­

ное и социотехническое. Под последним он понимает город со всеми его ресурсами. При этом ключевой про­блемой современности, нового передела мира он счита­ет разработанное в рамках теории Мануэля Кастельса противоречие между глобальными универсальными про­странствами потоков (денег, товаров, ресурсов, людей, информации) и разнообразием пространства мест. «Ши­зофрения» пространства потоков и пространства мест зключается в том, что повсеместно «побеждает» глоба­лизация [61]. Л.Б. Коган в докладе на III Всероссийском социологическом конгрессе в 2008 году при анализе ди­намики перехода социологии города к урбанологии как области знаний, изучающей процесс урбанизации, от­мечает усиление давления провинции на крупные горо­да, совпадающее с общемировым давлением периферии в процессе урбанизации. Коган подчеркивает особую опасность этого «в процессе повышения универсально­сти урбанизации как сердцевины глобализации» [66].

В рамках городской социологии можно отметить, например, интересную работу О.Е. Трущенко о городской социальной сегрегации в Москве. Опираясь на концеп­ции символического капитала П. Бурдье и престижного адреса М. Пенсона и М. Пенсон-Шарло, она, на примере Москвы, детально проанализировала процессы ее тер­риториальной дифференциации и социальной сегрега­ции. Исследование показало, что городская социальная сегрегация в Москве – устойчивое явление, не зависящее от времени и социального строя. Противостояние Запа­да и Востока, а точнее – Юго-Запада и Юго-Востока, су­ществует в Москве с момента ее становления как города и до настоящего времени [384]. При этом у сегрегации есть обратная сторона, которая заключается в том, что районы с более низким символическим капиталом име­ют, в том числе, и менее престижную архитектуру. Очень упрощенно и с большими допущениями можно предполо­

жить при этом, что «серая архитектура» оказывает влия­ние на воспроизводство «серых людей» (менее гармонич­ных). Чтобы проверить это предположение, необходимы специальные масштабные исследования. Косвенно это может быть подтверждено результатами многолетнего использования одного из методов имажинативной пси­хиатрии – кататимным переживанием образов (символ­драма) Ханскарла Лейнера. В символ-драме образ дома, здания является одним из основных мотивов, который переживается прежде всего как выражение собственной личности или одной из ее частей. В мотиве дома отраже­на структура, на которую человек проецирует себя, свои желания и пр. [388. – С. 74]. Влияние архитектуры на ста­новление и развитие человеческой личности и социаль­ной среды требует дальнейшего изучения.

Современные опыты в рамках социологии города, которые необходимо отметить, проходят, например, на базе факультета социологии СПбГУ. Так, в апреле 2009 года состоялась открытая лекция Оксаны Запоро­жец (доцент кафедры социологии и политологии Са­марского государственного университета; участник Лаборатории критического урбанизма Европейского гуманитарного факультета, Вильнюс) и Екатерины Лав­ринец (Вильнюсский технический университет; кура­тор выставок городской фотографии; лектор кафедры «Философия и политология» в Вильнюсском техниче­ском университете, Литва; участник Лаборатории кри­тического урбанизма при Европейском гуманитарном университете, Литва).

Тема лекции: «Город как игра: телесное и эмоцио­нальное проживание».

Авторы, специалисты по городским исследовани­ям, так писали о своем выступлении:

«Руководствуясь исследовательским подходом к по­ниманию и изучению города, согласно которому город

не существует исключительно как внешняя данность, мы определяем город через тактики пребывания (ис­следователя) в городе; эти тактики раскрываются через конкретные ситуации.

Мы предлагаем обсудить, как сегодня происходит разметка городских пространств посредством креатив­ных практик – контактных импровизаций, флэшмобов, уличной фотографии (street photography). Подобные прак­тики являются активной (ре)интерпретацией простран­ственных структур и функций определенных городских мест. Образуя пространство интенсивного взаимодей­ствия между активными интерпретаторами и зрите­лями, креативные практики насыщают город новыми смыслами и эмоциями: они вскрывают рутинизирован­ные правила городской жизни, подвергая сомнению существующую организацию и тематизацию городских пространств.

Для нас важна как множественность регистров опытов интерпретаторов и зрителей, актуализирован­ных в ходе коммуникации (визуальной, тактильной, зву­ковой и т.п.), так и взаимосвязь различных медиа в арти­куляции и трансляции креативных практик» [389].

Как видно из представленного материала, все это согласуется с основными отличиями социологии города и социологии архитектуры, отмеченными нами ранее.

СИСТЕМНАЯ СОЦИОЛОГИЯ И СОЦИОЛОГИЯ ГОРОДА

Представители системной социологии (руково­дитель комитета системной социологии Российского общества социологов А.А. Давыдов) также считают, что социология города преимущественно концентрирует свое внимание на выявлении социокультурного смысла города, где главный вопрос – что такое город и каковы

его социокультурные функции [69. – С. 140]. В отличие от социологии города, по мнению А. Давыдова, развива­ется урбанистика – раздел системной социологии, кото­рый изначально создавался на основе системного под­хода, в частности, системного принципа целостности. Урбанистика включает в себя социальную и экономиче­скую географию города, экономику города, экологию города, транспорт, архитектуру, дизайн городских си­стем, управление городом, социологию города и т.д., т.е. осуществляет целостное изучение города, с помощью системного анализа, который включает междисципли­нарные исследования в рамках математической, ком­пьютационной, естественно-научной и социально-ин­женерной методологических парадигм [69. – С. 134–136]. «В социологии города, в ее теоретической части, ши­роко используется социально-философская гуманитар­ная парадигма, а математическая, компьютационная и социально-инженерная методологические парадиг­мы используются незначительно. В социологии города имперические исследования носят, преимущественно, описательный характер, а в урбанистике – системные исследования преимущественно нацелены на решение практических городских проблем и управление города­ми. Практическим достижением урбанистики является решение различных городских проблем – например, экологических, транспортных и т.д., а также проекти­рование и практическое строительство новых городов. Социология города не имеет подобных практических достижений.

В целом можно сказать, что социология города – это один из разделов урбанистики (Urban Science), а Urban Science – раздел системной социологии, что очевидно обеспечивает научные и практические конкурентные преимущества системной социологии по сравнению с социологией города» [69. – С. 140].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В работе представлены результаты анализа 389 социологических публикаций (монографии, статьи) в различных странах мира за период более ста лет (1868–2009), рассматривающих социологию архитекту­ры ХХ века. Целью исследования было изучение ее ди­намики становления.

Необходимо отметить, что в России социология архитектуры в настоящее время отсутствует, хотя к от­дельным ее положениям обращались сами архитекто­ры, особенно в годы советского авангарда. Ими были получены новые результаты, которые не в полной мере были использованы на практике.

Проведенный анализ позволил выявить целый ряд тенденций развития социологии архитектуры.

Первое, что необходимо отметить, – социология архитектуры повторила в своем развитии путь становле­ния теории социологии в целом. При этом долгое время архитектура не была предметом исследования социоло­гии и в работах классиков присутствовала в имплицит­ной форме, затем, во второй половине ХХ века, поя­вились отдельные теории, и только в начале ХХI века социология архитектуры стала институализироваться как специальная социологическая теория.

Классическая социология первой половины ХХ века высказывала лишь отдельные идеи о связи архи­тектуры и общества. Имплицитно рассуждения об архи­тектуре присутствовали в работах Г. Спенсера, Э. Дюрк­гейма, Г. Зиммеля, М. Вебера, К. Манхейма, Н. Элиаса, В. Беньямина. Наибольший вклад в развитие социоло­гии архитектуры (среди изученных нами работ) внесли исследования представителей немецкой социологии. Многие последующие исследователи отмечают особый вклад в развитие социологии архитектуры Г. Зиммеля.

Например, это отмечают и представители немецкой школы социологии архитектуры. А американская школа базируется на теории символического интеракциониз­ма, на формирование которого в рамках Чикагской шко­лы работы Г. Зиммеля также оказали большое влияние. Как отдельное направление, социологию архитектуры впервые стал рассматривать Питирим Сорокин в рабо­те, посвященной социальной и культурной динамике. Теоретическое построение Питирима Сорокина стало одной из немногих цельных концепций социологии архитектуры ХХ века. Если рассматривать ее с точки зрения модели уровней социального анализа, предло­женной Дж. Ритцером, социология архитектуры П. Со­рокина, безусловно, может быть отнесена к парадигме социального факта и занимать макросубъективный и объективный уровни социального анализа.

Во второй половине ХХ века архитектура рассмат­ривается отдельными теориями – такими как семиоло­гия, постструктурализм и постмодернизм. Подробное исследований архитектуры с точки зрения семиологии выполнил Эко Умберто. Наиболее цельную концепцию социологии архитектуры в рамках постструктурализма представил Мишель Фуко. В рамках экспериментальной социологии архитектуры Гая Энкерля предпринима­лись попытки очистить ее от субъективизма через ис­пользование математики и физики для изучения архи­тектурного пространства как мультисенсорной среды. Много внимания тенденциям развития архитектуры постмодерна уделил Жан Бодрийяр. Архитектура пост­модерна включена в анализ общества пространства по­токов Мануэля Кастельса.

В последнее десятилетие ХХ – в начале ХХI века появились отдельные школы социологии архитектуры.

Немецкая школа во главе с Й. Фишером и Х. Делитц рассматривает архитектуру с точки зрения философ­

ской антропологии. Архитектура при этом считается «сложным средством коммуникации» общества, кото­рое, благодаря своей «материальности», неустранимо­сти и вездесущности, не может быть адекватно передано через текст, картину или музыку, но помогает человеку реализовать его сущность «эксцентричной позицио­нальности». Й. Фишер считает архитектуру основным средством коммуникации общества, так как субъекты, живущие в городе, поддерживают коммуникации друг с другом при помощи застроенного жизненного про­странства. Архитектура не просто воспроизводит соци­альную среду, но и формирует ее благодаря своей матери­альности и наглядности. Архитектура при этом подходе считается социально эффективной, так как в силу своей материальности действует в течение длительного вре­мени, стимулируя определенные образцы поведения, манеру смотреть и держать корпус, особую манеру взаи­модействия. Х. Делитц рассматривает архитектуру как «средство социальной среды», раскрывая новую онто­логию социальной среды: действующее лицо и артефакт больше не находятся в отношении субъект–объект, где оба являются актантами в системе человеческих и нече­ловеческих, органических и неорганических тел. В рам­ках немецкой школы социологии архитектуры предпри­нята попытка собрать исследователей, использующих многие социологические подходы, вместе1. Так, кроме философской антропологии проводятся исследования с точки зрения социальной морфологии (Маркус Шрё­ер), с точки зрения фигуративной социологии (Норберт Элиас – Герберт Шуберт), с точки зрения социологии, феноменологии и герменевтики (Ахим Хан), с точки зрения институционного анализа (Маркус Даусс – Карл­

1

Fischer, Joachim/Delitz, Heike (Hg.): Die Architektur der Gesellschaft. Theorien für die Architektursoziologie. – Bielefeld, 2009.

Зигберг Реберг), с точки зрения теории историческо­го и социологического восприятия (Гидион З., Бенья­мин В., Кракауер З. – Детлев Шеткер), с точки зрения теорий систем и форм (Николас Луман – Дирк Беккер), с точки зрения анализа дискурса (Мишель Фуко – Ште­фан Мейснер), с точки зрения гендерных исследований (Сузанна Франк), с точки зрения культурных исследова­ний (Удо Гетлих), с точки зрения теории (теорий) соци­ального неравенства (Пьер Бурдье – Йенс С. Дангшат), с точки зрения теории структуризации (Мартина Лев). Несмотря на обилие различных подходов, это не при­водит к их интеграции. Различные подходы существуют отдельно, рассматривая и изучая различные аспекты со­циологии архитектуры.

Американская школа, представленная Р. Смитом и В. Бани, анализирует архитектуру с позиций тради­ционного для американской социологии символиче­ского интеракционизма. Рональд Смит и Валери Бани, анализируя архитектуру и используя символический интеракционизм, считают его одной из важнейших со­циологических теорий, способной помочь в объясне­нии фундаментальных взаимосвязей архитектуры с че­ловеческими мыслями, эмоциями и поведением по трем направлениям: демонстрируя эту связь, показывая меха­низм влияния архитектуры и ее активность в процессе взаимодействия. Авторы отмечают, что архитектура – это мы сами, ведь она не только отражает наши мысли, но и оказывает на них определенное влияние.

Вторая тенденция социологии архитектуры – ее мультипарадигмальность – также соответствует тен­денциям развития социологии в целом. С точки зрения модели уровней социального анализа Дж. Ритцера2,

2

Ритцер Дж. Современные социологические теории: 5-е изд. – СПб.: Пи­тер, 2002. – C. 581.

социологические теории, рассматривающие архитек­туру, распределяются по всем уровням микро–макро и объективно–субъективного континиумов. Дж. Рит­цер, представляя свою модель, сам предлагал избегать простого отождествления теории или теоретика с кон­кретными уровнями социального анализа, т.к. это ча­сто приводит к нарушению целостности и внутренней согласованности рассматриваемой теории. Можно го­ворить об относительных тенденциях и склонностях авторов по концентрации внимания на определенных уровнях социального анализа. Анализ теорий, рассмат­ривающих социологию архитектуры, осложняется еще и тем, что независимо от конкретной рассматриваемой концепции при социологическом изучении архитек­туры, в силу ее реальности, как правило, присутствует мультипарадигмальность.

На протяжении почти всей истории социоло­гии архитектуры, в большинстве случаев, теории, ее изучающие, относились к двум из трех предлагаемых Дж. Ритцером парадигмам: социального факта и соци­ального определения с некоторым преобладанием пер­вой. По мере развития к социологии архитектуры все больше обращались теории, относящиеся к парадигме социального определения и социального поведения. Так, например, если социология Э. Дюркгейма и социо­логия архитектуры Питирима Сорокина, безусловно, относятся к парадигме социального факта и занимают макро-уровни социального анализа, фигурационная со­циология Н. Элиаса интегрирует микросубъективный и макрообъективный уровни, а философская антропо­логия Й. Фишера и Х. Делитц сочетает парадигму со­циального факта и социального поведения, включая макро- и микрообъективные уровни анализа. Символи­ческий интеракционизм Р. Смита и В. Бани, рассмат­ривая микросубъективность и микрообъективность, до­

стигают при этом и макро-уровни социального анализа. Дж. Ритцер в своей модели относит архитектуру к мак­рообъективному уровню социального анализа.

Такая разница в подходах объясняется многран­ностью самого предмета исследования – архитектуры. Архитектура, например, может быть рассмотрена с по­зиций общей истории цивилизации, народов и стран. И это – макро-уровень социального анализа. Связь кон­кретных архитектурных сооружений с мыслями и дей­ствиями людей – это другой уровень социального анали­за. Условия, которые создает архитектура для человека с учетом ограниченного ею пространства в качестве ис­кусственной естественности – следующий уровень со­циального анализа. И, наконец, влияние архитектуры на глубинные пласты психологического сознания лич­ности, на индивидуальное и коллективное бессознатель­ное также должно являться предметом анализа архитек­туры как сложного социального явления. Необходимо продолжить изучение и поиск языка архитектуры как сложного средства коммуникации общества с использо­ванием лингвистики, экзистенциальной феноменологии и герменевтики. Особый интерес представляют исследо­вания о связях социологии архитектуры с математикой, физикой, пространством и временем, антропоморфны­ми проявлениями и гармоническими характеристиками биологических основ жизни.

В целом, четырехуровневая модель Дж. Ритцера применима к изучению теорий социологии архитекту­ры. Однако проведенный анализ показывает, что три со­циологические парадигмы не могут полностью описать архитектонические явления. Важное значение имеет микросубъективный уровень социального анализа, пред­ставленный, например, аналитической психологией Г. Юнга и его учением об архетипах. Поскольку коллек­тивное бессознательное через архетипы влияет на со­

знание архитектора в процессе проектирования и строи­тельства здания, это важно как для понимания замысла архитектора, так и для дальнейшего обратного влияния архитектуры на сознание людей в процессе их жизнедея­тельности. Т.е. для более полного анализа архитектуры необходимо использовать данные психологии.

Третья тенденция раскрывается в осознании места социологии архитектуры по сравнению с социологией города. Представители немецкой школы социологии ар­хитектуры отмечают, что социология города в Германии начала бурно развиваться после 1945 года. А в противовес ей появились ростки социологии архитектуры. Основ­ное их отличие заключается в том, что социология горо­да с момента его основания рассматривала город «не как артефакт», а как «эмоциональное состояние» общества. Основная тема социологии города состояла и состоит в изучение проблемы социальной дифференциации, изоляции, «сегрегации» в крупных городах. Социология архитектуры же анализирует конкретные архитектони­ческие феномены, принимая во внимание особенности общества. Основной интерес социологии архитектуры со­стоит не в социальных аспектах, представленных в горо­де, а скорее, в социально активном, построенном образе городов, деревень, культурных ландшафтов – т.е. в образе общества, имеющем при этом непосредственное отно­шение к социальному взаимодействию. (В современных обществах количество взаимодействий за пределами за­строенного окружающего пространства сокращается с каждым днем, в отличие от несовременных обществ, например, кочевников). На макросоциологическом уров­не архитектура придает обществу – отношениям между поколениями, социальными классами и системами функ­ционирования – выразительность; она сообщает общест­венные различия и специфическое отношение к себе, к природе и социуму.

В целом урбанистика и социология города занима­

ют макросубъективный уровень анализа. Социология архитектуры при этом, если ее рассматривать как спе­циальную социологическую теорию в качестве дополне­ния социологии города, должна в этом случае занимать микрообъективный уровень социального анализа.

В отечественной традиции необходимо отметить исследования С.О. Хан-Магомедова, А.В. Иконникова, а также социологию города О.Н. Яницкого. С.О. Хан­Магомедов долгое время изучал архитектуру советского авангарда, проводя первичные исследования архивов архитекторов русского авангарда и, прежде всего, ви­зуальный ряд архитектурных форм. Поэтому, в опреде­ленном смысле, можно говорить об использовании и им методов визуальной социологии. В рамках своих исследований автор сделал предположение о создании второго, после античного, суперстиля на базе совет­ского авангарда, а также показал тесную связь развития архитектуры с социальными и политическими утопия­ми. Замена утопий прагматическим подходом, по его мнению, при Н.С. Хрущеве привела к пятидесятилет­нему застою в отечественной архитектуре. А.В. Икон­ников также отмечал важность связи архитектуры и утопий и также подтвердил архетипический характер архитектуры. При этом он разделял архитектурные ар­хетипы на антропоморфные и космогонические. Заслу­га О.Н. Яницкого – это становление и развитие отече­ственной социологии города.

В целом, несмотря на разницу в методологии, оте­чественный и западный подходы имеют общие недо­статки, связанные с природой современной социологии в целом и, прежде всего, с гуманитарной мультипарадиг­мальностью. Архитектура анализируется при помощи множества несводимых друг к другу, часто диаметраль­но противоположных теорий общества в зависимо­

сти от того, какие отношения выбираются в качестве основы социализации в качестве первичного явления (обмен, коммуникации, одобрение, конфликт). Следует отметить, что в рамках так называемого «визуального поворота» в социологии визуальные образы архитекту­ры могут быть предметом анализа визуальной социоло­гии. Но обладая всеми недостатками традиционной со­циологии, визуальная социология имеет ограниченные возможности изучения архитектуры и интерпретации результатов.

В основном, все вышерассмотренные подхо­ды отражают мультипарадигмальность классической и современной социологических теорий, носят, за­частую, описательный характер, часто апеллируют к общеизвестным, банальным истинам, не направлены на решение каких-либо теоретических или социальных проблем и, в целом, относятся к гуманитарной пара­дигме, которая не предназначена для точного, объек­тивного знания. Многие теории относятся к так назы­ваемым «литературным теориям» с использованием неоперацио нальных понятий, нечетких, неопределен­ных терминов, строгий анализ которых отсутствует. Многие положения тривиальны, а часть их не соответ­ствует действительности или требует проверки. Напри­мер, это касается утверждения о том, что архитектура советского авангарда – второй интернациональный су­перстиль, а не быстротечный «изм» (кубо-футуризм). Многие работы сделаны в рамках социальной филосо­фии и далеки от научных и практических задач научной теоретической деятельности. Соответственно, можно считать большинство приведенных работ, затрагиваю­щих вопросы социологии архитектуры, безотноситель­но к их истинности, преимущественно набором идей.

Архитектура (отдельные архитектурные соору­жения, ансамбли, стили архитектуры, социокультур­

ные смыслы и символы архитектурных сооружений) является социальной системой и может быть изучена с помощью системной социологии на основе матема­тической, компьютационной, социально-инженерной и естественнонаучной методологических парадигм си­стемной социологии. В соответствии с принципом си­стемности архитектура, как объект системного анализа, есть результат взаимодействия архитектуры и общества и всех их элементов, иерархических уровней и подси­стем, окружающей среды, идеологических установок, прошлых состояний социума и ожидаемого будущего [389–392], что позволяет интегрировать все теории и уровни социального анализа социологии архитектуры в рамках общего подхода. В будущем, вероятно, социо­логия архитектуры может стать дополнением социоло­гии городского и регионального развития, а вместе с со­циологией города – частью урбанистики (Urban Science) раздела системной социологии. Системная социология, в свою очередь, является разделом System Science (науки о системах)3.

С использованием всех парадигм системной социо­логии можно было бы расширить возможности «гумани­тарной» социологии архитектуры при получении ре­зультатов, выявлении фундаментальных объективных законов и субъективных закономерностей, содержа­тельной оценке изучаемых явлений, разработке управ­ленческих рекомендаций.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ПИТИРИМ СОРОКИН

ФЛУКТУАЦИЯ ИДЕАЦИОНАЛЬНЫХ

И ЧУВСТВЕННЫХ ФОРМ В АРХИТЕКТУРЕ

Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика. – М.: Астрель, 2006. – 1176 с.: илл.

Подробно рассмотрев флуктуации и повторения идеационального, визуального и основных промежуточ­ных стилей в живописи и скульптуре, я намерен в этой и следующих главах показать, во-первых, что те же самые категории применимы и к архитектуре, музыке, литера­туре, художественной критике; во-вторых, что почти та­кие же повторения и флуктуации упомянутых стилей ча­сто наблюдаются и в этих областях искусства; в-третьих, установить, как соотносятся между собой волны идеацио­нализма и визуализма, наблюдаемые в каждой из них.

Первый вопрос, с которым мы сталкиваемся, – при­менимы ли к архитектуре в целом понятия идеациональ­ного, визуального (чувственного) и промежуточных под­ходов? Несмотря на все разнообразие архитектурных типов (если рассматривать их с других точек зрения), в творениях архитектуры можно различать элементы и идеационального и визуального подходов (линейные и живописные, статичные и динамичные, открытые и закрытые формы, единство и множество, а также дру­гие спутники этих фундаментальных категорий). Что касается «содержания» (или внутренней характеристи­ки) идеациональной архитектуры, то оно такое же, как и у других идеациональных форм: здание устремлено

ПИТИРИМ СОРОКИН. ФЛУКТУАЦИЯ ИДЕАЦИОНАЛЬНЫХ И ЧУВСТВЕННЫХ ФОРМ В АРХИТЕКТУРЕ

к трансцендентальным ценностям. Его форма отмече­на символизмом; символизм (или аллегория – в случае не чисто идеационального подхода) пронизывает архи­тектурное строение как в целом, так и в его деталях.

Смысл и ценность идеациональной архитектуры лежат не в зрительном ее аспекте, а в том, что находится за ним, по ту его сторону, зримым символом чего и явля­ется архитектурное сооружение. Если, например, фун­даменты большинства церквей сделаны в форме креста, то эта форма выбрана не столько как чисто зрительная, сколько потому, что крест – это символ христианства, Христа, Его Распятия и т.д. То же самое можно сказать и о других деталях. Если, например, многие православ­ные церкви имеют один центральный купол, а вокруг него – четыре купола поменьше, то их «красота» и «цен­ность» не в эстетическом наслаждении, а в том, что цент ральный купол представляет Христа, а четыре дру­гие – четырех евангелистов.

У визуальной по стилю архитектуры подобного символизма нет – она ценится своим эстетическим уров­нем и тем, насколько успешно служит определенным утилитарным целям – вот и все. Здесь не усматривается никакого трансцендентального символического значе­ния. Качество строения оценивается исключительно по его зрительно воспринимаемой форме и полезности как таковой. Следовательно, б'ольшая часть идеацио­нальной архитектуры связана, в основном, с религиоз­ными, магическими и другими сферами, когда здания возводятся (по крайней мере отчасти) ради сверхэм­пирического и трансцендентального предназначения. Словом, характерные особенности идеациональности – с точки зрения «внутреннего содержания» – в архитек­туре те же самые, что в живописи и скульптуре.

То же самое можно сказать и о «внешних» формах архитектуры: здесь главенствуют такие же критерии,

что и в живописи, и скульптуре. Идеациональная архи­тектура (в любом конкретном образце) отмечена отно­сительной простотой и внешней непритязательностью форм; отсутствием всего «обманчивого» и «показного»; статичным характером здания; безупречностью струк­турных функций всех важных деталей; суровой отрешен­ностью от внешнего окружения; богатством, гармонией и красотой внутреннего убранства, контрастирующего с простотой внешнего силуэта. Это «прочное, простое, надежное», построенное на века, осязаемое, понятное и по-настояшему «архитектурное» сооружение.

В визуальной архитектуре преобладает иное. Здесь господствуют принципы динамизма (улавлива­ние ускользающих мерцаний в камне, металле и дере­ве), движения, «показа», изменений, чисто внешних эффектов, иллюзии и искусственности (например, раз­личные ухищрения искусства барокко, направленные на то, чтобы продолжить перспективу, увеличить размер и усилить эффекты «света и тени», создающие зритель­ную иллюзию). Здесь мы видим усложненные формы, обилие украшений и декораций, внешне привлекатель­ных, но не несущих никаких структурных функций; неяс­ность, отсутствие внутренней простоты... Сравнивая до­рический ордер с ионическим, затем – с коринфским и, наконец, с римским композитным ордером, мы наблюда­ем все возрастающую степень сложности, орнаменталь­ности и внешней эффектности. На ионической колон­не эти элементы уже проявляются: ее фасад смотрится вполне удовлетворительно, но боковая сторона уступа­ет дорической колонне. Создается впечатление, будто строители, тщательнейшим образом обработав лицевую сторону (фасад) колонны, обработкой боковых сторон вовсе пренебрегли. «Показной» характер коринфско­го ордера, изобилующего чисто декоративными, чисто визуальными элементами, очевиден. Наконец, римский

композитный ордер перенасыщен декоративными эле­ментами и является самым сложным и самым визуаль­ным в том смысле, что все его элементы не выполняют почти никакой архитектурной функции – они созданы исключительно ради зрительных эффектов...

Если с этой точки зрения рассматривать историю архитектуры в разных культурах, а также историю от­дельных архитектурных стилей – например, готическо­го или классического, то обнаружатся как долговремен­ные, так и краткосрочные флуктуации идеационализма, визуализма и промежуточных форм.

«Колебания» между идеациональным и визуаль­ным подходами более заметны в ходе истории греко­римской архитектуры. Рассмотрим основные ордера колонн – дорический, ионический, коринфский – и со­ответствующее место, которое каждый из них занимал в греко-римской архитектуре в разные периоды. Дори­ческая колонна – самая идеациональная. В своей исклю­чительной простоте она функциональна и органична и не содержит ничего, предназначенного для декора­тивных целей. Коринфский ордер – самый визуальный по своему убранству, создан ному по большей части ради украшательства. Ионический ордер занимает промежу­точное положение между ними.

На ранних стадиях развития архитектуры в мате­риковой Греции использовался почти исключительно дорический ордер. Затем все больше стал распростра­няться ордер ионический, еще довольно близкий к до­рическому. Наконец, примерно в начале IV века до н.э., появился коринфский стиль, а «дорический к середине IV века был почти забыт»1. Ионический и коринфский стили усиливались в ущерб дорическому. Эллинистиче­ские и римские архитекторы все больше использовали

1

Kimball К., Edgell G.H

. А History of Architecture. – NewYork, 1918. – Р. 64.

коринфский ордер, причем наиболее сложные его фор­мы, пока, наконец, не создали еще более усложненный «композитный ордер», в котором соединены оба эти стиля, а декоративность и визуализм достигли в нем свое образной высшей точки.

Если обратиться теперь к архитектуре в целом, то следует сказать, что ее ранний этап, до V века до н.э., отмечен простым дорическим стилем, если говорить о внешнем виде построек; их интерьеры были внутрен­ним убранством храмов, предназначенных для поклоне­ния богам и для других неземных целей. Иначе говоря, архитектура была идеациональной, в соответствии как с внутренними, так и внешними критериями идеацио­нальности. Согласно внутреннему критерию, храм – «не светское, а культовое сооружение»; «оно служило бо­гам и мертвым»; «роскошь и красота предназначались только богам»2.

Дорическая архитектура была простой даже в дета­лях. Она лишена гигантомании. Греческие зодчие того времени «видели красоту не во внешнем великолепии, но в соразмерности и простоте»; соответственно, они «не пеклись о редких или сверкающих материалах, та­ких как золото, серебро, драгоценные камни»3.

Короче говоря, как живопись и скульптура до V века до н.э. были в высочайшей степени идеациональными, точно также была идеациональной и греческая архитек­тура этого периода.

V век до н.э. был идеалистическим периодом гре­ческой живописи и скульптуры. И, по-видимому, он дол­жен был быть идеалистическим и в архитектуре. Доказа­тельством этому служит Парфенон. Его интерьер – как и прежде – интерьер культового сооружения, но вместе

2

De Ridder A., Deonna W. Art in Greece. – NewYork. – Р. 54, 55.

3

Ibid. –Р. 68.

с тем здесь отдавали честь и гражданским доблестям, а в какой-то степени и ценностям материального мира. Внешний облик Парфенона – это изумительная гар­мония и соразмерность между идеациональной одухо­творенностью и чувственной красотой. Отсюда – более пышное убранство и б'

ольшая зрительная привлекатель­ность Парфенона по сравнению с архитектурными па­мятниками предыдущего периода. Он и больше по своим размерам, и более декоративен. «В оформлении Парфе­нона все метопы дорического ордера были украшены скульптурой, а вокруг целлы был дополнительно создан сплошной ионический фриз»4.

Начиная, примерно, с середины IV века до н.э. точ­ка равновесия между нарастающим потоком визуализма и убывающим потоком идеационализма, по-видимому, оказалась пройденной. Начиная с этого времени ар­хитектура, с незначительными флуктуациями и по­пятными движениями, становится все более и более визуальной – так же, как это было с греческой, эллини­стической, а затем и римской живописью и скульптурой. Причем, изменения касаются как интерьера строений, так и их наружного вида: везде начинает преобладать визуализм. Памятниками великой архитектуры стано­вятся не только храмы, но и царские дворцы, театры, общественные здания, триумфальные арки, акведуки,

4

Источник цитаты не указан; вероятно, как и в предыдущем примечании, это монография А. де Риддера н В. Деонны.

Метоп – прямоугольная плита из дерева, глины, чаще всего из камня, кото­рая располагается над архитравом (первой, лежащей непосредcтвeннo на капите­ли колонны балкой, поддерживающей остальные балки и крышу). Первоначально метопом назывались промежутки между торцами потолочных балок, выходивших на фасад деревянного здания.

Целла – внутреннее святилище, часть культовых зданий, особенно храмов, в которой находилось изображение божества.

Фриз – часть ионического антаблемента (той части здания, где стена или ко­

лонна соединяются с крышей) между архитравом и карнизом.

особняки знати и другие светские сооружения, пред­назначенные «для самых разнообразных целей, к ко­торым, исходя из своих представлений о великолепии, [греки] стремились в общественной и частной жизни»5.

Архитектура начинает все меньше служить богам и мертвым и все больше – земным потребностям власти­телей, богачей и вообще людей привилегированных со­словий. Она перестала быть символической и сделалась эстетически визуальной. «Теперь появились роскошь, страсть к колоссальному и грандиозному, к помпезности и театральным эффектам – к тем самым вещам, которых греческое искусство некогда избегало»6.

Все это проявляется как в общем облике здания, так и в его деталях. В римской архитектуре, которая «целиком основана на греческой и несомненно являет­ся своеобразным ее продолжением, но в духе переизбы­точности, показухи и скверной утонченности»7, все эти черты достигли как будто высшей точки визуализма.

Подводя итоги, можно сказать, что в греко-римской архитектуре основные идеационально-визуальные флук­туации происходили почти синхронно с подобными флуктуациями в греко-римской живописи и скульптуре. Вплоть до V века до н.э. она была преимущественно идеа­циональной; в V веке до н.э. она стала идеалистической; начиная с конца IV века до н.э. в ней все более и более начинает доминировать визуализм. Изредка наблюда­ются поверхностные и краткосрочные попятные движе­ния и малые флуктуации, но они были всего лишь рябью на поверхности основных потоков. Начиная примерно с конца IV века н.э. визуальная фаза греко-римской ар­хитектуры все более клонится к упадку и вытесняется

5 Statham H.H. A Short History of Architecture. – London, 1912. – Р. 139. 6

De Ridder A., Deonna W. Ор. сit. – Р. 111. 7

Statham Н.Н. Ор. сit. – Р. 173.

нарастающим потоком идеационально-христианской архитектуры – до тех пор, пока эта последняя не восто­ржествовала полностью в течение следующего столетия. Таким образом, визуализм, который доминировал поч­ти семь или даже восемь веков, ушел со сцены и на смену ему пришел новый стиль – волна идеациональной хри­стианской архитектуры.

Эта христианская архитектура – в виде базилики8, византийского купола, а затем романского и готическо­го стилей – была ни чем иным, как продолжением греко­римской архитектуры. Не ее абсолютным завершением или абсолютно новым началом и, следовательно, она не была новой формой, а всего лишь продолжением греко-римской архитектуры, но – в виде нового идеа­ционального течения, пришедшего на смену течению визуальному, которое, в свою очередь, после V века до н.э. пришло на смену идеациональному и идеалисти­ческому.

Что касается раннехристианской (типа базили­ки) и ранней византийской архитектуры (купольный стиль), то их идеациональный характер проявляется и во внутренних, и во внешних чертах. С точки зрения внутреннего содержения, великими зданиями архитек­туры опять становятся церкви и соборы, служащие ре­лигиозным целям и посвященные Богу и сверхэмпири­ческим ценностям. Да и такая внешняя характеристика как сравнительные размеры религиозных и светских

8 Базилика (rpеч. – царский дом) – прямоyroльное в плане здание, боль­шей частью со многими нефами (неф – вытянутое помещение, чacть интерьера, оrpаниченная с одной или обеих продольных сторон рядом колонн или столбов). Раннехристианская базилика разделялась двумя рядами колонн на три нефа, из ко­торых главный неф включал в себя абсиду (полукрyглую нишу, заканчивающуюся куполом). Внутренние помещения базилики освещались через оконные отверстия над крышами боковых нефов. Существовали различные формы базилики, одной из них была крестообразная базилика, образованная добавлением поперечного нефа той же ширины и высоты, что и продольные.

строений показывает, что «сколь высокими и массив­ными не были бы каменные дома купцов или знати, зда­ния храмов своими громадами величественно царили над городом»9.

Когда сегодня мы подъезжаем к современному горо­ду или деревне – особенно в тех странах, которые возник­ли недавно и где нет зданий, сохранившихся со времен средневековья, как, например, США, – то мы не видим на горизонте ни церковных куполов, ни башен готиче­ских соборов, господствующих над всеми другими со­оружениями. Да и в старинных городах храмы теряются среди современных небоскребов, среди которых церк­ви и соборы попросту незаметны. Силуэт города в сред­ние века был совершенно иным.

«Город открывался издалека высоченными сводами и башнями своих многочисленных церквей и монасты­рей, а в сельской местности величественные строения старинных богатых аббатств и монастырей бросались в глаза прежде, чем крепости и замки»10.

«Вид Кёльна в 1562 году определяли 19 приходских церквей, 22 крупных мужских монастыря, 11 богаделен, более 100 часовен, 76 женских монастырей, 106 домов «бегинок»11, 12 церковных больниц.

В Майнце в 1450 году на 7050 жителей было 19 бо­гаделен, 8 мужских и 7 женских монастырей, 3 духовно­рыцарских ордена»12.

9 Huisinga J. The Waning of the Middle Ages. – London, 1927. – Р. 21 [cм. рус­ский перевод: Хeйзинга И. Осень средневековья. – М., 1988. – C. 8].

10

Воеhmer Н. Luther. – New York, 1930. – Р. 314, 315. 11

Бегинки – религиозная женская община без определенного устава, осно­ванная в XII веке в Нидерландах священником Ламбертом ле Бегом (ум. в 1174 г.). По словам Г. Гейне («Бог Аполлон»), «одеяние бeгинок – плащ тяжелый с капюшоном из грубейшей черной саржи» (Гейне Г. Стихотворения. Поэмы. Проза. – М., 1971. –

C. 217). 12

Воеhmer Н. Ор. cit. – Р. 315, 316.

Такая картина сохранялась вплоть до ХV века. С этого столетия большая архитектура становится все более светской. В городах начинают преобладать двор­цы, Rathaus'ы13, особняки, коммерческие дома, здания парламентов и т.п.

Религиозные строения – и в целом, и в наиболее важных своих деталях – являются, по сути, символи­ческими. У базилики, романского или готического со­боров почти каждая деталь имеет свое определенное символическое значение – она является видимым зна­ком невидимых ценностей. Красота здания в целом или какой-то его части заключается, так сказать, не в его зримой форме, а в той незримой ценности, которую оно символизирует.

В целом же ранняя христианская архитектура – «это самодостаточный стиль, вполне устраивающий церковь того времени созданием строений, которые прекрасны сами по себе и даже более чем удовлетворяют те потреб­ности, для которых они были предназначены»14.

То же самое следует сказать и о ранней византий­ской архитектуре – вплоть до высшего ее достижения, каковым является храм Айя-София (537–563 гг. н.э.). На­счет этого изумительного собора, «снаружи кажущегося массивной и не очень тщательно обработанной глыбой, должно признать, что его архитектурная известность касается, скорее, его внутреннего убранства, чем наруж­

13 Rathaus (нем.) – ратуша, здание городского самоуправления в Германии и ряде других европейских стран; вместе с тем это особый архитектурный стиль, сложившийся в XII–XIV веках, включавший элементы кpeпocтнoгo и культовогo зодчества. Чаще всего ратуша представляла двухэтажное здание, композиционным ядром которого являлся зал совещаний на втором этаже, где также находился балкон или эркер, предназначенные для обращения к гpажданам; ратуша нередко заверша­лась многоярусной башней, символизировавшей самостоятельность и политиче­ские вольности города.

14

Kimball F., Edgell G.H

. Ор. cit. – Р. 119.

ного вида»15. «Снаружи он довольно скучен, но внутри – великолепен»16.

Этот идеациональный характер архитектуры сохранялся в целом в течение нескольких столетий как в Византии, так и в Западной Европе, испыты­вая б'

ольшие или меньшие колебания между главными обсуждаемыми здесь типами.

Когда эта форма кристаллизовалась – а этому пред­шествовал период экспериментирования и перехода от базилики к романскому стилю (стилю не очень опре­деленному и сохранявшемуся до появления в ХII в. сти­ля готического), – она оказалась явно идеациональной.

В период, примерно, с VI по ХII век, по-видимому, должны были происходить небольшие усиления или

15

Statham H.H. Ор. cit. – Р. 119.

16

Кimball F., Edgell G.H

. Ор. сit. – Р. 193.

[Нелишне напомнить здесь, что именно внутренняя красота храма св. Со­фии оказалась решающим аргументом в пользу принятия Pyсью христианcтва вос­точного образца. «И пришли мы в греческую землю, – рассказывали «послы» князю Владимиру и его дружине, – и ввели нас туда, где служат они Боry своему, и не зна­ли – на Небе или на Земле мы: ибо нет на Земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом, – знаем мы только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех дpyгиx странах. Не можем мы забыть кра­соты той, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать» (Повесть временных лет. – СПб., 1996. – C. 186).

Почти такими же были и впечатления С.Н. Булгакова, впервые посетивше­го храм Айя-София в 1923 году. «Я испытал такое неземное блаженство, – пишет он в своем дневнике, – в котором потонули как незначащие все мои скорби и тyги, прошлые и будущие. Душе открылось нечто абсолютное, непререкаемое и оче­видное. Из всех виденных мною дивных храмов... это есть храм... в абсолютном и непререкаемом смысле, Храм Вселенский. Это непередаваемая на человеческом языке легкость, ясность, простота и дивная гармония, при которой совершен­но исчезает тяжесть, – тяжесть кyпола и стен, это море света, льющегося сверху и владеющего всем этим пространством, замкнутым и свободным... Эта фация мраморного кружева и красоты колонн, эта царственность – не роскошь, но имен­но царственность золотых стен и дивного орнамента – меняет, покоряет, умиляет, убеждает... Исчезает ограниченность и тяжесть маленького страждущего Я, нет его, душа растекается по этим сводам и сама сливается с ними, становится миром; я – в мире и мир во мне. И это чувство растаявшей глыбы на сердце, это ощущение крылатости, как птица в синеве неба, дает не счастье, не радость, но блаженство –

ослабления противостояния идеационализма и визуа­лизма. Тем не менее идеациональный стиль оставался господствующим вплоть до ХI века. Начиная с этого времени прилив визуализма усилился, что выразилось в позднем романском стиле ХI–ХII веков, образцами ко­торого являются Пизанский собор17, а также несколько французских, немецких и итальянских строений, гораз­до более усложненных, живописных и театрально деко­ративных, чьи чисто идеациональные особенности – массивность, простота и др. – менее заметны.

Этот нарастающий прилив визуализма проявил­ся, наконец в появлении готики в ХII–ХIII веках – сти­

какого-то окончательного в'

едения, всего во всем и всего в себе, – всякого всячества, мира в единстве... Это не небо и не земля, свет небесный над землею – это не бог и не человек, но сама божественность, божественный покров над миром. Как по­нятно стало чувство наших предков в этом храме, как правы они были, говоря, что не ведали они, где находятся, на небе или на земле: они и на самом деле были ни на небе, ни на земле, но между, в св. Софии...» (Булгаков С.Н. Тихие думы. – М., 1996. – C. 357, 358).

Не менее поэтичное описание св. Софии оставил и другой русский путеше­ственник – Д.С. Мережковский (очерк «Св. София» в сборнике «Грядyщий хам»). «Когда издали, с Босфора, в конце узкого мыса между Золотым Рогом и Мрамор­ным морем, видишь св. Софию, она представляется почти геометрически правиль­ным, как игральная кость, четырехгранником с наложенным на него куполом цвета темно-синего, как осиное гнездо, между четырьмя длинными и узкими стрелками ми­наретов, разумеется, позднейшей мусульманской пристройки. Просто, даже слиш­ком просто, почти бедно, хотя и огромно, потому что сразу видишь, или не столько видишь, сколько угадываешь, что это самое большое здание города.

Но когда входишь внутрь храма и видишь его весь сразу (в этом его особен­ность, что видишь его сразу, с первого взора весь), душе понятным делается его ве­личие: душе хочется крыльев. Ничего, кроме светлого, безмерно огромного, небу подобного свода. Чувствуешь, что здание построено для этого свода: все для него, все от него, все в нем. Он покрывает, соединяет, согласует, просветляет все. Никогда на земле не было более совершенного образа вечности; и почти невозможно пове­рить, что это создание рук человеческих» (Мережковский Д.С. Полное собрание со­чинений. – СПб., 1911. – Т. ХI. – C. 137, 138)].

Пизанский собор построен в 1063–1160 годах. Вместе с бaптистерием, кампанилой («падающей башней») и крытым кладбищем Kaмпo Санто он образует ансамбль Соборной площади. «Другой такой площади, – по словам П.П. Муратова, – нет в Италии, и даже венецианская пьяцца не производит первого впечатления на­столько же сильного, полного и чистого» (Муратов П.П. Образы Италии. – М., 1994. –

C. 169).

ля, в котором изумительно уравновешены элементы идеационализма и визуализма и который не является ни тем, ни другим, а чисто идеалистическим стилем, присущим скульптуре и живописи тех же столетий. Ход его развития от ранней до поздней «пышной» готики ХV–ХVI веков, которая превратилась в барокко и позд­нее барокко (или рококо)18, отмечен постоянным уси­лением визуализма, ставшего во времена «пышной» готики доминирующим и достигшего в барокко своих великих вершин.

Как и многие другие великие стили, «готическая ар­хитектура, постепенно развиваясь, в XVI веке достигла состояния, дальше которого развиваться, по-видимому, было некуда». Она «исчерпала свои ресурсы»19.

«С конца XIV века до самого Возрождения пышная готика не сделала ни одного нового открытия, но лишь привнесла вкус к сложности»20. Ее путь был закончен; в нарастающем приливе визуализма готика не могла со­храниться – необходимо было либо создать новый архи­тектурный стиль, либо вернуться к одному из прежних. Этот второй вариант и избрала архитектура эпохи Воз­рождения.

Начиная с периода Ренессанса, «архитектура впер­вые за всю свою долгую историю обратила взоры не впе­ред, а назад, к образцам той эпохи, которая считалась и действительно была в некоторых отношениях более великой»21.

Слово «барокко» произошло, предположительно, от португальского perola bаrrоса (жемчужина причудливой формы) или от латинского bагосо (один из ви­дов силлогизма в схоластической логике).

«Рококо» – от орнаментального мотива «рокайль», что в буквальном перево­де с французского означает «раковина», «мелкий дробленый камень».

Statham Н.Н. Ор. cit. – Р. 442, 443.

20 Deonna W. L'archeologie, sa valeur, ses methodes. – Раris, 1912, vol. III. – Р. 455. 21

Statham Н.Н. Ор. cit. – Р. 444.

Несмотря на свою кажущуюся простоту, архитек­тура Раннего Возрождения, представленная работа­ми Брунеллески (1377–1446), Микелоццо (1391–1472), Л.Б. Альберти (1404–1472), являет собой дальнейший шаг в развитии визуализма. Внутренне, начиная с этого времени, большая архитектура перестает быть исклю­чительно религиозной, но проявляет тенденцию пре­вращаться все больше в архитектуру светскую: вопло­щением ее идей чаще всего становятся дворец принца, монарха, магната, богача, сильного мира сего. Она пере­стает быть символической, какой была до сих пор, и вся­кий «сокрытый смысл» ее видимого знака утрачивается. Зримая, визуальная форма все больше становится само­довлеющей. Это и означает, что архитектура перестает отвечать внутреннему критерию идеациона лизма.

С внешней стороны проявились все типичные при­знаки визуальной архитектуры, которые возникли в эпо­ху Возрождения и сохранялись в пришедших ему на сме­ну стилях барокко и рококо. В конце XVI века развитие западной архитектуры привело к возникновению так на­зываемого стиля барокко, являющегося то ли своего рода «интермеццо» в истории ренессансного классицизма, то ли непосредственным продолжением тенденции пыш­ной готики. Одного этого слова – «барокко» – достаточ­но, чтобы навести на мысль о его крайнем визуализме. «Стиль барокко... характеризуется любовью к контрасту и движению, склонностью к колоссальному, стремлением произвести чисто внешний эффект, что достигается бла­годаря причудливому сочетанию форм»22.

Пышность декорации была доведена до предела: скульптура, живопись, цвет, золото, разноцветный мра­мор – все использовалось в этом веке, в котором царил

22

Michel A. Histoire de l'art. – Paris, 1912, vol. VII. – Р. 253.

goût de luxe23. Присутствовали и все другие приметы край­него визуализма. П. Лигети справедливо подчеркивает визуальную манию этого периода, также как и ту победу, которую, начиная с эпохи Возрождения и кончая XIX ве­ком, Schein все чаще одерживает над Sein24.

На смену барокко пришло рококо, еще более визуа­листическое, эротическое, показное и почти исключи­тельно декоративное – то была приторно сладкая и игру­шечная архитектура. Позже возник неоклассицизм, но он был – как и в живописи, и архитектуре – сменой одной формы визуализма другой, а не отказом от него и едва ли даже его снижением.

Затем, в течение всего XIX века, мы наблюдаем несколько волн романтизма и классицизма, оживление готики, Ренессанса и несколько дрyrих безнадежных всплесков, ни один из которых не создал ни идеацио­нальную форму, ни какой бы то ни было оригинальный стиль вообще. И все они были стилями визуальными, проникнутыми страстью к масштабным размерам, внешней эффектности, декоративности, лишенными какого бы то ни было символизма. Они ставили своей единственной целью произвести приятное зрительное впечатление и принести утилитарную пользу.

Эти «оживления» и «эклектические смеси» про­должались до наших дней вплоть до «новой архитекту­ры» небоскребов и прочих современных конструкций. Представляет ли собой небоскребная архитектура на­чало нового – реально существующего – стиля в зодче­стве, как утверждают некоторые, – это еще неизвест­но, но по сравнению с чрезвычайно подражательными стилями второй половины XIX – начала ХХ века совре­менная архитектура, безусловно, проявляет тенденцию к конструктивной простоте, хотя едва ли к идеацио­нальности.

Ее простота и конструктивизм наводят на мысль, что, может быть, это антивизуальная (кубистская) ре­акция в архитектуре вроде той, которая происходила в живописи и скульптуре в конце XIX – начале ХХ века. Многие ее черты подтверждают высказанное предпо­ложение. Но, с другой стороны, это пока еще не идеа­циональная архитектура. Практически все нынешние строения носят светский характер. Они не претендуют на то, чтобы символизировать некую трансцендентную реальность. Наоборот – все это, главным образом, же­лезнодорожные станции, торговые ряды, театры (осо­бенно кинотеатры), Radio City, Woolworth Building, Empire State Building, Chrysler Building25 и другие строения, обслу­живающие самые что ни на есть материальные, эмпи­рические потребности. В них нет ничего, что присуще идеациональному стилю. Снаружи, несмотря на их чрез­вычайную простоту, они отмечены всеми признаками визуализма: прежде всего – это одержимость масштаб­ностью (самое большое здание в мире!), что является наивысшей похвалой, славой и гордостью. В этом отно­шении мы наблюдаем настоящую погоню за самым высо­ким, самым крупным – гигантоманию, весьма характер­ную для эпохи перезрелого визуализма. Следом за ней идет «научность», «рационалистическая рассудочность» этой простоты. Она возникла не спонтанно, но матема­тически подсчитана – с точки зрения доходности, кото­рую приносит недвижимость. Она геометрически точ­но измерена, продумана от начала и до конца, особенно в плане дивидендов и прибыли. Но ведь «Парфенон был геометрически неправильным. Он подчинен некоей высшей логике и правилам»26. «Неправильными» были и знаменитые соборы XIII века.

Это чересчур рассудочное, математическое, коммерциализированное, «научное» проектирова­ние – совершенно правильное и почти убийственно точ­ное – пока что не привело к созданию какого-нибудь но­вого стиля, за исключением громадности и нового типа убранства зданий. Это плоды творчества «художников­декораторов» – эклектичные, шикарные, представляю­щие собой смесь всего – от греческих фресок до барокко и рококо, от готики до «примитива» – и почти всегда под­ражательные, даже когда предполагается, что сюжеты декоративных орнаментов абсолютно современны, на­пример, индустриальный мир, машины и, конечно же, пролетариат, благословляемый Лениным. В этом пока что нет ничего от идеационализма. Это, с чисто эмпи­рической точки зрения, вполне оправданные «кубизм» и «конструктивизм» в архитектуре, похожие по сво­ей природе на антивизуальную реакцию в живописи и скульптуре. Является ли это само по себе предвестием грядущего идеационализма или только преходящей ре­акцией ХХ века – пока что неясно.

Подводя итоги этого очерка, мы можем сделать ни­жеследующие выводы.

1) Наши основные категории без каких-либо за­труднений применимы и к области архитектуры. Они помогают привести в логически постижимые системы кажущийся хаос архитектурных феноменов и показыва­ют, что в главных своих чертах архитектура – это не не­что случайное, а закономерное проявление соответству­ющей идеациональной, идеалистической, чувственной

или смешанной ментальности данной культуры. Таким образом сделан второй взнос в уплату «долгового обяза­тельства».

2) В архитектуре, как и в живописи, и в скульптуре, имеются долговременные и краткосрочные волны влия­тельности и господства идеационального и визуального стилей и течений, занимающих промежуточное положе­ние между ними.

3) Поскольку речь идет о чередовании этих длинных и коротких волн в истории греко-римской и западно-христианской культур, такие волны идут, в основном, параллельно с приливами и отливами, на­блюдаемыми в живописи и скульптуре. Архитектура Греции вплоть до V века до н.э. была преимуществен­но идеациональной, как и ее живопись и скульптура. Архитектура V века до н.э. была главным образом идеа­листической – опять же как живопись и скульптура. Со второй половины IV века архитектура становит­ся все более и более визуальной, оставаясь таковой вплоть до V века н.э. И также обстояло дело с живо­писью и скульптурой. После V века н.э. архитектура делается все более и более идеациональной и остается таковой – если отвлечься от незначительных флуктуа­ций – до ХII столетия. То же самое происходило с жи­вописью и скульптурой. Архитектура XIII века была в высшей степени идеалистической. Таковыми же были живопись и скульптура. Начиная с XIV века ви­зуальный поток усилился и превратился в доминирую­щий, оставаясь им до настоящего времени. То же са­мое – в живописи и скульптуре. Сегодня мы наблюдаем в архитектуре, живописи и скульптуре реакцию против визуализма. Но она еще не является идеационализмом. Это всего лишь симптом возможного конца визуальной волны и наступающего господства волны идеациональ­ной, но это только предположение.

4) Таким образом, главные волны во всех этих об­ластях – если рассматривать только главные флуктуации в течение таких относительно больших отрезков вре­мени как 100-летние периоды, – происходят более или менее синхронно. Если же рассматривать более корот­кие отрезки времени, то в менее значительных флуктуа­циях мы увидим некоторые «отставания» и «забегания вперед». Но, как уже было сказано, подобные «асин­хронизмы» относятся только к более мелким волнам, а в этих отставаниях и забеганиях едва ли есть какая бы то ни было всеобщая закономерность, описывающая, какой из этих трех видов искусства всегда отстает, а ка­кой всегда лидирует.

5) Если к приведенным выше фактам прибавить, что подобные же колебания от идеациональности к ви­зуализму и наоборот имели место в истории и персид­ской, и мавританской архитектур, в которых более позд­ние стадии того или иного стиля обнаруживают ту же тенденцию к визуализму, декоративности, сложности и т.п., то представленного выше очерка вполне доста­точно, чтобы утверждать, что попеременные колебания и ритмы идеациональности и визуальности, несомнен­но, существуют и обнаруживаются в динамике архитек­турных стилей почти каждой культуры.

6) Наш очерк показывает также, что эти колебания не являются периодическими. Продолжительность гос­подства каждой из тех фундаментальных форм, которые мы исследовали, варьируется от страны к стране, от пе­риода к периоду.

ЭКО УМБЕРТО

ФУНКЦИЯ И ЗНАК (СЕМИОЛОГИЯ АРХИТЕКТУРЫ)

Эко Умберто Отсутствующая структура. Введение в семиологию. – ТОО ТК «Петрополис», 1998. – 432 с.

I. АРХИТЕКТУРА И КОММУНИКАЦИЯ

1. Семиология и архитектура

I.1.1. Если семиология является наукой не только о знаковых системах как таковых, но изучает все фено­мены культуры, как если бы они были системами знаков, основываясь на предположении, что и на самом деле все явления культуры суть системы знаков и что, стало быть, культура есть, по преимуществу, коммуникация, то одной из областей, в которых семиология более всего востре­бована временем и жизнью, является архитектура.

Следует сказать, что впредь мы будем употреблять термин «архитектура» для обозначения архитектуры в собственном смысле слова, дизайна и планирования градостроительства. Оставим пока открытым вопрос о том, могут ли выработанные нами определения быть приложимы к любому типу проектирования и модифи­кации реального трехмерного пространства с целью его приспособления к той или иной функции совместной жизни (определение, охватывающее моделирование одежды как одного из способов социальной идентифи­кации и адаптации в обществе; кулинарное планирова­

ние не в смысле приготовления пищи, но как органи­зацию определенных контекстов, социально значимых и наделенных символическими коннотациями, такие как меню праздничных столов и т.п.; но, напротив, не распространяющееся на трехмерные объекты, соз­данные не для потребления, но в первую очередь для созерцания – например, произведения изобразительно­го искусства или театральные постановки, зато в него включается сценография, носящая инструментальный характер в отличие от прочих аспектов постановочно­го дела, и т.д.).

I.1.2. Но почему именно архитектура бросает вызов семиологии? Потому, что архитектурные сооружения, как кажется, ничего не сообщают, во всяком случае, они задуманы для того, чтобы исполнять свое назначение. Никто не сомневается в том, что главное назначение крыши – укрывать, как назначение стакана – вмещать жидкость для питья. Это утверждение столь очевид­но и неоспоримо, что покажется странным желание во что бы то ни стало сыскать коммуникацию там, где вещи вполне однозначно и без особых сложностей ха­рактеризуются исполняемой ими функцией. Стало быть, первый и самый главный вопрос, который встает перед семиологией, если она хочет подобрать ключи к самым разнообразным явлениям культуры, это вопрос о том, поддаются ли функции истолкованию также и с точки зрения коммуникации и, кроме того, не позволит ли рассмотрение функций в плане коммуникации лучше по­нять и определить, что они собой представляют именно как функции, и выявить иные, не менее важные аспекты функционирования, которые ускользают от собственно функционального анализа1.