29. Оппозиция Россия/ Европа в романах в.Набокова "Машенька", "Подвиг".

Роман «Машенька» (1926 года) – это первая попытка Набокова вернуть

потерянный рай. В предисловии к английскому изданию романа он писал в 1970

году: «Хорошо известная склонность начинающегося автора вторгаться в свою

частную жизнь, выводя себя или своего представителя в первом романе,

объясняется не столько соблазном готовой темы, сколько чувством облегчения,

когда, отделавшись от самого себя, можешь перейти к более интересным

предметам». Но за исключением измены своему метароману, коей явилась вторая

книга «Король. Дама. Валет» (1928 год), Набоков не спешил или, точнее, не смог

отделаться от себя. Интересна завязь будущего метаромана. Именно в «Машеньке»

формируется фабульная структура, ищущая сюжетного разрешения, и основные

силовые линии конфликта метароманного «я» с «призрачным», но очень вязким

миром.

Первый роман Набокова «Машенька» многие исследователи считают лишь незрелым

опытом молодого автора, аргументируя это тем, что и сам Набоков называл его

«пробой пера» и перевел впоследствии на английский язык последним.

Роман о тоскующих пленниках, лишенных родины, пронизан грустным пафосом и

даже некоторой безысходностью. В нем раскрывается трагедия русской

интеллигенции, потерявшей опору на чужой почве. Роман начинается эпиграфом из

«Евгения Онегина»: «Воспомня прежних лет романы, воспомня прежнюю любовь.»

Конфликт строится на контрасте «исключительного» и «обыденного», «подлинного»

и «неподлинного», так что с самого начала перед Набоковым возникает проблема

создания незаурядного героя и доказательства его незаурядности. В «Машеньке»

эта проблема не находит исчерпывающего решения; исключительность

декларируется, но так до конца и не «срастается» с внутренним «я» героя.

Герои романа «временно», как им кажется, живут за границей, мечтают о России.

Но для них это теперь во многом уже известная, страшная Россия. «Страшно, -

ох, страшно, - что когда нам снится Россия, мы видим не ее прелесть, которую

помним наяву, а что-то чудовищное. Такие, знаете, сны, когда небо валится и

пахнет концом мира», - говорит старый поэт Подтягин Ганину, главному герою

романа.

С первых строк романа начинается набоковская игра в имена: « - Лев Глеево.

Лев Глебович? Ну и имя у вас, батенька, язык вывихнуть можно.

- Можно, - довольно холодно подтвердил Ганин.» - и сюжет романа реализует

скрытую угрозу, заключенную в этом ответе. Антагонист продолжает: «Так вот:

всякое имя обязывает. Лев и Глеб – сложное, редкое соединение. Оно от вас

требует сухости, твердости, оригинальности». В этом вздоре есть потаенный

элемент истины.

Набоков пользуется сторонним взглядом на своего героя, чтобы подчеркнуть его

«особенность». Хозяйке русского пансиона Ганин «казался вовсе не похожим на

всех русских молодых людей, пребывавших у нее». Но герой сам прекрасно знает

о своей исключительности, выраженной прежде всего в том, что он носит в себе

воспоминание о подлинном мире. Для него существует изначальный рай, символом

которого становятся «дедовские парковые аллеи» и первая любовь – Машенька.

Воспоминание же о Машеньке, потерянной любви, юности возвращает Ганину

прежнюю Россию. «Нет, - сказал Ганин, - мне снится только прелесть. Тот же

лес, та же усадьба. Только иногда бывает как-то пустовато, незнакомые

просеки. Но это ничего». Томление, тоска, грусть по неосуществленному,

несбыточному, утраченному наполняют роман чеховской атмосферой.

Любовь Ганина развивается на фоне старинной усадьбы на протяжении одного лета

(как чаще всего в романах Тургенева). Роман «Машенька» как будто продолжает

русский классический роман XIX века. Это роман «усадебный». Чистые,

идиллистические отношения влюбленных, таинственная простота и загадочность

героини и последующая несостоятельность героя, романтическое восприятие

окружающего мира, слабоволие, тонкость чувств и переживаний Ганина также

традиционно восходят к героям Тургенева и Чехова.

Сама любовь Ганина к Машеньке, сожаление по поводу многих неудач этой любви и

ненужный расставаний ассоциируется с любовью и сожалением русских эмигрантов

по поводу расставания с Россией. Осталась трогательная нежность и грусть от

невозвратности и единственности того места, где только и можно жить. Слова

Ганина о том, что он не разлюбит никогда Машеньку, читаются по-другому: что

он не разлюбит никогда Россию.

Узнав о том, что Машенька жива, Ганин буквально просыпается в своей

берлинской эмиграции: «Это было не просто воспоминанье, а жизнь, гораздо

действительнее, гораздо «интенсивнее», - как пишут в газетах, чем жизнь его

берлинской тени. Это был удивительный роман, развивающийся с подлинной,

нежной осторожностью».

Герой оказывается не на высоте положения, и, утратив рай, попадает в

атмосферу пошлости (берлинская эмиграция), наиболее ярким воплощением которой

становится антагонист, антигерой Алферов – нынешний муж Машеньки.

Пошлость Алферова «густо» проявлена автором в первой же главе книги (ее сюжет

начинается в лифте: герой и антигерой застревают между этажами – «тоже,

знаете, - символ.», как замечает Алферов). Все пошло в Алферове: слово

(«бойкий и докучливый голос», претенциозные банальности. К моменту написания

«Машеньки» у Набокова готов невидимый им тип пошляка, который писателя

преследовал и которого он преследовал всю жизнь. «Пошлость, - писал Набоков

позднее, - включает в себя не только коллекцию готовых идей, но также и

пользование стереотипами, клише, банальностями, выраженными в стертых

словах». В понятии «пошлость» у Набокова соединяются посредственность и

конформизм, но пошляк, добавляет писатель, известен и другими свойствами. Он

псевдоидеалист, псевдострадалец, псевдомудрец, любит производить на других

впечатление и любит, когда производят впечатление на него. Культ простоты и

хорошего тона в старой России, считает Набоков, привел к точному определению

пошлости. Гоголь, Толстой, Чехов «в поисках простой правды с легкостью

обнаруживали пошлую сторону вещей, дрянные системы псевдомысли»); запах

(«теплый, вялый запашок не совсем здорового, пожилого мужчины», - Ганин - по

контрасту – здоров, молод; объединенный культ молодости и спорта отличает

произведения Набокова от предшествующей, очень «неспортивной» русской

литературы); наконец, вид («было что-то лубочное, слащаво-евангельское в его

чертах.»).

Важным моментом фабулы нарождающегося метаромана становится любовная связь

героя с псевдоизбранницей, малоприятная роль которой в «Машеньке» отведена

Людмиле, наделенной чертами сладострастной хищницы и полностью лишенной

женской интуиции.

Герой предпринимает решительную попытку обрести потерянный рай: отказывается

от псевдоизбранницы и собирается похитить Машеньку у Алферова. При этом для

достижения своей цели герой совершает неэтичный поступок (напоил соперника в

ночь перед приездом Машеньки и переставил стрелку будильника, с тем, чтобы

Алферов не смог встретить Машеньку, а сам бросается на вокзал), и возникает

далее развивающийся мотив недуэлеспособности антагониста, по отношению к

которому герой может позволить себе совершить любое действие. Он не

испытывает при этом ни малейшего угрызения совести и не признает за

противником права на удовлетворение оскорбленного чувства. В мире теней

совесть героя спит.

Приезд Машеньки – символ приближающей России. «Завтра приезжает вся его

юность, его Россия», - с восторгом думает Ганин. «Машенька светится отблеском

России, и потому вдвойне очарователен ее облик – и сам по себе, и своим

отраженным светом; она пленяет как личность, она пленяет как символ, и не

только она, но и сам роман, который окрещен ее ласковым именем», - писал Ю.

Айхенвальд.

Главная сюжетная коллизия – противоборство двух персонажей: Ганина и

Алферова. Оно основано и на разности их характеров, и на разности отношений к

миру, а, главное, на разности отношения к их общей Родине, к России.

Противник Ганина наделен любовью и презрением к России. И оттого, что пошлый

Алферов, своеобразно продолжающий галерею пошлых героев Чехова, говорит вроде

бы общественные и очевидные вещи, с которыми нужно согласиться, они вдруг

начинают казаться неверными и неприемлемыми. Вначале Ганину просто «не любо»

слушать все, что говорит Алферов, а затем все его выражения, такие, как

«прекрасная русская женственность сильнее всякого террора переживет

революцию.» или «России больше нет» - начинают вызывать активное неприятие.

Хотя России «больше нет» и для самого Ганина, и для автора, и для многих

эмигрантов, но когда об этом говорит Алферов, это рождает протест, кажется

неверным, неубедительным. Клара, желая угодить Ганину, заявляет: «А все-таки,

мсье Алферов не прав». Значит ли это, что Россия не исчезла? Она осталась? Но

где, в памяти героев? Слова «проклятая Россия» звучат как вызов для того,

чтобы ярче оттенить всю ее невозвратимую прелесть для Ганина. Сам Ганин

хранит трогательную память о прошлом.

Весь роман воспоминаний звучит как бы на одной чеховской ноте: «Мисюсь, Где

ты?» В то же время здесь и то, что уже свойственно одному Набокову, что

станет центральной темой его творчества. Эта тема сформулирована в мыслях

Ганина: «. он был богом, воссоздающим погибший мир». Для героев Набокова этот

«погибший» мир – прошлая, исчезнувшая Россия.

Прошлое невозможно вернуть в романах Набокова, потому что оно связано не

только со временем, но и с пространством – утрачено само место, где проходила

теперь недостижимо прекрасная жизнь. Но вместе с мотивом потери в «Машеньке»

появляется мотив надежды на вторичное обретение, возможное возвращение

прошлого счастья. Этот мотив развивается затем на протяжении всего романа и

становится в нем основным. Надежда на возможное осуществление несбыточной

мечты создает необычайное напряжение в малособытийном сюжете романа. Машенька

жива, осязаема, присылает телеграммы, существует не только в воображении. Она

должна появиться из небытия.

На протяжении романа автор постоянно поддерживает веру в читателе в то, что

новое соединение Ганина с Машенькой вполне осуществимо. С каждой главой она

возрастает, доходит до кульминационного пика. И в тот момент, когда мечта

должна воплотиться в реальность, вдруг оказывается, что счастье невозможно,

что прошлое не возвращается – и герой отказывается от своей мечты. «Сложный

пасьянс» жизни, о котором задумывается Ганин, может выйти второй раз только в

воображении.

Тема воспоминаний о прошлом связана в романе не только с Ганиным, но и с

Подтягиным, и с Кларой. Подтягин в прошлом был известным русским поэтом,

Клара мечтала о другой судьбе. «Странно вообще вспоминать, ну хотя бы то, что

несколько часов назад случилось, ежедневную – и все-таки не ежедневную

мелочь», - размышляет Ганин, а с ним вместе и автор. Роман построен на

столкновении двух возможностей существования: воспоминания о жизни или сама

жизнь. Что истиннее, что важнее?

Можно говорить о первом романе Набокова как о произведении подлинно

романтическом, где основным сюжетным мотивом является мотив ухода от

действительности в мир потусторонний, застывший и не могущей осуществиться

мечты. «И куда все это делось, - где теперь это счастье и солнце.» - эти

слова Ганина можно поставить эпиграфом ко всему роману.

Композиционно роман строиться с помощью развертывания двух параллельных

повествований, иногда пересекающихся между собой: о прошлом и о настоящем.

Эти две линии повествования прямо противопоставлены друг другу. В первой –

сероватый дым, волны тумана, дымный закат, «желтый поток вечерней зари» -

почти блоковские романтические образы. Во второй – прозаические, раздражающие

мелочи быта: грязноватый пансион, неопрятные жильцы, тягостный роман Ганина с

Людмилой, женщиной, внешность которой раздражает своей непривлекательной

неестественностью: крашеные рыжие волосы, неуместные замечания, резкие жесты.

Для контраста не один раз упоминается темные гладкие волосы Машеньки, ее

прелестный бант, непосредственность поведения.

В настоящем все грустно, неуютно, тревожно. Настоящее неприятно Ганину,

вызывает у него недоумение и краску стыда. Все, что связано с прошлым,

связано с Россией, любовью, Машенькой. Жизнь в прошлом становится для Ганина

«бессмертной действительностью». Повествование о ней – повествование

романтическое, окрашенное необычайным лиризмом. Повествование же о

сегодняшнем существовании Ганина – реалистически точное изображение

неприглядной действительности, где действуют тени «его изгнаннического сна» и

с едким сарказмом подмечается всякое неестественная подробность: от громадной

ложки «в увядшей руке Лидии Николаевны, которая грустно разливает суп», до

резких духов Людмилы. Непреодолимость реальности олицетворяет Алферов, такой

пошло-безобидный и такой неприятный. «Чужой город, проходивший перед ним,

только движущийся снимок», - думает Ганин, и даже Подтягин «кажется ему

случайной и ненужной тенью». Автор оценивает прошлую жизнь вместе с Ганиным

как «совершенную», вернее, она доведена до совершенства в мечтах героя.

Параллель между мечтой и реальностью превращается в параллель между прошлой

Россией, такой поэтичной, теплой, возвышенной, как юность, напоминающей

Машеньку в лодке, срывающую кувшинку, - и России нынешней, униженной,

разместившейся в убогих берлинских отелях. Лицо этой России теперь Алферов и

несчастная Клара, двойник Машеньки. Прошлая жизнь Ганина – более напряженная,

трепетная и более «истинная», чем его жизнь в настоящем. Повествование о ней

пронизано возвышенно-романтическим пафосом. «Было странно и жутковато нестись

в это пустом, тряском вагоне между сырых потоков дыма, и странные мысли

приходили в голову, словно все это уже было когда-то, - так вот лежал,

подперев руками затылок, в сквозной, грохочущей тьме, и так вот мимо окон,

шумно и широко, проплывал дымный закат».

Поезд, в котором Ганин встречает Машеньку в России, плавно переходит в поезд,

который проходит под его окнами в Берлине. Поезд как символ не

останавливающейся жизни, в том или ином изображении, постоянно упоминается на

страницах романа. Изображение «черных поездов» насыщенно особой

метафоричностью, использованием возвышенной лексики, способствующей

романтическому восприятию происходящего: «Гремели черные поезда, потрясая

окна дома, волнуемые горы дыма, движением призрачных плеч сбрасывающих ношу,

поднимались с размаха, скрывая ночной засиневшее небо, гладким металлическим

пожаром горели крыши под луной, и гулкая черная тень пробуждалась под

железным мостом, когда по нему гремел черный поезд, продольно сквозя

частоколом света. Рокочущий гул, широкий дым проходили, казалось, насквозь

через дом, дрожавший между бездной, где поблескивали проведенные лунным

ногтем рельсы, и той городской улицей, которую низко переступал плоский мост,

ожидающий снова очередной гром вагона, дом был как призрак, сквозь который

можно просунуть руку, пошевелить пальцами».

И наконец в финале Ганин идет встречать поезд, на котором приезжает из России

Машенька. Об этом поезде все время говорит неумный Алферов, по стечению

обстоятельств как раз и опаздывающий на него. Что значит эти постоянные

напоминания? Что нужно знать свой жизненный поезд, свое направление и не

слишком задерживаться на станциях, а уж тем более не поворачивать назад?

Символ поезда становиться понятен лишь в конце романа. Это символ жизни,

который нельзя обратить в прошлое, прожить в прошлом. «. Кроме этого образа,

другой Машеньки нет и быть не может», - понял Ганин. Проживая в своем

воображении прошлое, Ганин постепенно начинает освобождаться от грез. Уже у

постели умирающего Подтягина он понимает, что жизнь прекрасна сама по себе и

требует от человека не только мечтаний. Картина угасания Подтягина

запечатлевается в мельчайших подробностях отстраненным, почти равнодушным

взглядом Ганина. Смерть становиться не так страшна и не важна. Главное –

запечатление жизни в ее мгновенности, главное – творчество. «Он подумал о

том, что все-таки Подтягин кое-что оставил, хотя бы два бледных

стихотворения. Жизнь на мгновение представилась ему во всей волнующей красе

ее отчаяния и счастья.»

Очень тонко, прозрачно намекает автор на то, что Ганин не встретит Машеньку,

не подойдет к ней. Это уже новый Ганин, переживший прошлое, воссоздавший его

в своих воспоминаниях. Он возродил свою любовь, все заново перечувствовал и

пережил, и осознал бесперспективность такого существования. Он как будто

понимает, что маршрут этого поезда им уже пройден. Финал романа

свидетельствует о том, что подменить настоящее прошлым в реальности

невозможно: на вокзале, уже приблизившись к осуществлению своей мечты, Ганин

вдруг резко меняет свои намерения. Почему? Не потому ли, что прошлое

прекраснее и подлиннее, когда остается неподвижным, непродленным источником

для все новых и новых творческих интерпретаций!

В финале, после безнадежных грез о прошлом, которые только и казались

истинной и главной жизнью – жизнеутверждающий разрыв с ними. Тени прошлого

уходят вместе с ночной улицей, которая теряет «свое страшное теневое

очарование». Финал романа своим звучанием внушает уверенность в будущее.

Ганин чувствует себя «здоровым, сильным, готовым на всякую борьбу».

Отказавшись от встречи с Машенькой, он уезжает с другого вокзала, на другом

поезде, Ганин уезжает в будущее. Его жизнь продолжается и он счастлив.

Для двадцатисемилетнего писателя-эмигранта это был смелый финал, почти вызов.

Он свидетельствовал о вере в будущее, о возможности начать новую жизнь в

трудных условиях эмиграции.