Глава 11. Большой взрыв

Эту главу лучше разделить на четыре крупных тезиса, последовательно вытекающих друг из друга: утверждение о том, что язык животных отличается от нашего настолько, что нет возможности говорить об обучаемости животных языку, сопоставимому с человеческим; язык возник в связи со своего рода «переоборудованием» некоторой части мозга вероятно, язык возник как имитация звуков животных, т.е. как оральные жесты, соответствующие тем предметам, которые они представляли; смещение человеческой гортани вниз (с вытекающими из этого трудностями, связанными с возможностью попадания пищи в дыхательные пути) – еще один аргумент в пользу того, что наш язык слишком кардинально отличается от остальных языков живого мира, чтобы сравнивать их между собой; На основе этого, мы можем, наконец, сказать, что такое языковой инстинкт:

1. дискретные комбинаторные системы;

   1. морфология;

   2. синтаксис;

2. лексика;

3. частично перестроенный речевой аппарат;

4. фонологические структуры и правила;

5. алгоритмы;

   1. синтаксического анализа;

   2. овладевания языком.

Вероятно, получение такого особого «умения» нужно расценивать как бонус: вполне вероятно, что эволюция шла по каким-то причинам, несвязанным напрямую с развитием языкового органа, случайно «ухватив» его за собой. Правда, в таком случае не очень понятен смысл смещения гортани, которое с биологической точки зрения вроде бы несет больше вреда, чем пользы (если не рассматривать приобретенную способность лучше воспроизводить различные звуки, что и могло повлечь за собой такой прорыв в развитии языка).

Глава 12. Языковые мавены

В предпоследней главе речь идет о внешнем контроле за языком. Вопрос о том, кому определять, как всем остальным говорить, а как нет, решается в пользу свободного развития языка: Пинкер предлагает вообще избавиться от большинства прескриптивных правил (правил, как нужно писать) и пользоваться дескриптивными (правила, обобщающие то, как люди на самом деле говорят на языке) . По этой же причине он признает ценность сленга – сленговые слова часто бывают хорошими иллюстрациями семантического поля какого-либо понятия. Для того же, чтобы лучше представлять себе дескриптивные правила, автор советует работать над стилем написания текстов. (мавен на языке идиш означает «знаток»).

Глава 13. Как устроено сознание

В ней подводится итог всей книги, и определяется связь языка с сознанием. Пинкер считает, что язык является частью сознания, его наиболее доступной частью. Интерес людей к языку прежде всего объясняется стремлением познать свою природу, т.е. понять наши функции и возможности в этом мире.

17. Проблемы эпистемологии и варианты их решений в статье а. В. Кезина «Эпистемология в лодке Нейрата»

Термин «эпистемология» образован из двух слов, имеющих древнегреческое происхождение: эпистема – твёрдое, надёжное знание и логос – слово, учение. Если следовать этим исходным значениям, то эпистемологию можно определить как учение о твёрдом и надёжном знании.

C точки зрения подавляющего большинства современных эпистемологов, старый древнегреческий идеал episteme, как твёрдого и надёжного знания, оказался мифом. Всё наше знание принципиально гипотетично – таков главный вывод современной эпистемологии.

Принцип фаллибилизма (от fallible – подверженный ошибкам, ненадёжный) получил фактически универсальное распространение. Попытки найти незыблемый «фундамент» человеческого познания, как выяснялось со временем, давали разочаровывающие результаты.

В конечном итоге, было ясно осознано, что сама основа этих попыток содержит принципиальный недостаток, который получил название «трилеммы Мюнхгаузена».

Требование абсолютного обоснования ведёт к трём возможным, но равным образом неприемлемым решениям:

1. Бесконечному регрессу, который не осуществим;

2. Эпистемологическому кругу, который, хотя и осуществим, но не эффективен с точки зрения целей обоснования, так как, в лучшем случае, он может обеспечить мнимое псевдообоснование, но не то, что нужно: дать архимедову точку опоры для познания, независимый и «непартийный» базис оправдания, автономный фундамент познания;

3. Остановке процесса обоснования в каком-либо определённом пункте. Эта стратегия, хотя и осуществима, но не эффективна в плане рационального познания. Остановка процесса обоснования всегда в той или иной степени произвольна, связана с ограничением рациональности и поэтому, в конечном счёте, догматична, обусловлена внерациональными факторами.

Эпистемология имеет две основные задачи:

1. Исследование реального познавательного процесса. Назовём эту задачу дескриптивной (от лат. descriptio – описание).

2. Выработка стандартов и норм, ориентированных на совершенствование познания. Эту задачу назовём нормативной.

Т.е. изучим реальный познавательный процесс, и на этой основе выработаем соответствующие нормы и стандарты.

А возможно ли полностью «незаинтересованные» описания?

Даже если они и возможны, то из дескриптивных предложений нормативные логически не выводимы (из того, что есть, не выводимо знание о том, как должно быть). Значимость норм определяется их соответствием ценностям и идеалам, которые детерминированы социокультурно.

Традиционная эпистемология явное предпочтение отдавала решению второй, нормативной задачи. Хорошо известны основные программы традиционной эпистемологии: эмпиризма («нет ничего в разуме, чего не было бы раньше в чувствах») и рационализма (Лейбниц к эмпиристскому тезису добавил: «… кроме самого разума»).

Добиться однозначной «чистоты» эмпирического базиса и выразить знание только в терминах чувственных данных и логико-математических средств не удалось не вследствие недостатка умения и упорства, а в силу более принципиальных обстоятельств.

Один из главных принципиальных аргументов выражен в так называемом «тезисе Дюгема-Куайна». Он основан на идее примата целого по отношению к частям. (Это так называемый “принцип холизма”, от греч. holos – целый, весь.). Не каждое предложение и термин теории имеют эмпирический аналог. Не каждое предложение и термин теории имеют значение, которое может быть названо их собственным, в контексте целого они приобретают особое значение. Теория представляет собой цепь предложений, так что в случае противоречий между эмпирией и теорией, последняя может быть сохранена за счёт отбрасывания различных элементов этой цепи.

В ответ на безуспешные попытки добиться «чистоты» эмпирического базиса стала распространяться противоположная точка зрения о его «теоретической нагруженности» и, в конечном счёте, конвенциональном характере. Был сделан вывод о том, что эмпирический базис не может служить однозначным судьёй теоретических построений. Это послужило почвой для сомнений в эмпирическом характере науки.

Наука стала пониматься лишь как специфический социокультурный феномен, не имеющий эпистемологических преимуществ по сравнению с другими формами познания. Отчётливость границ между наукой и не-наукой была утрачена. В этот же период былое упоение научно-техническим прогрессом сменилось серьёзным разочарованием в нём, распространением антисциентизма в культуре.

Однако в последние два десятилетия происходит развитие идей натурализма. Эти идеи многообразны, но объединяются стремлением рассматривать разнообразные проблемы с естественнонаучных позиций (социобиология, биоэтика, биополитика).

В области эпистемологии процессы натурализации выражены в стойком разочаровании в априорной «первой философии», в возможностях «логического нормативизма» и обращении к реальной истории науки, психологии, теории эволюции, синергетике для решения теоретико-познавательных вопросов.

Наиболее мощными потоками в этом общем движении являются «натуралистическая эпистемология» и «эволюционная эпистемология». В отличие от традиционной нормативной эпистемологии, оба направления делают акцент на дескриптивной задаче эпистемологии. Оба направления едины в стремлении использовать конкретно-научное знание и естественнонаучные подходы в решении теоретико-познавательных вопросов. Однако, если натуралистическая эпистемология видит свою опору в психологии, то эволюционная эпистемология обращается к биологической теории эволюции.

Основоположником натуралистической эпистемологии является американский философ У.В.О. Куайн. В ходе своей длительной творческой жизни Куайн много и плодотворно занимался проблемами математической логики, логической семантики. Важным и в ряде аспектов определяющим пунктом в его творческой биографии была научная стажировка в Австрии. Здесь Куайн знакомится с Р.Карнапом, который занимал можно сказать центральное место в логическом похитивизме. Позднее, Куайн познакомился лично с другим видным представителем «венского кружка» Отто Нейратом. Центральное и весьма объёмное произведение Куайна «Слово и объект» имеет посвящение: «Рудольфу Карнапу. Учителю и другу». А на следующей странице, в качестве эпиграфа, приведена знаменитая метафора Отто Нейрата: «Мы, как мореплаватели, которые вынуждены перестраивать свой корабль в открытом море, не имея возможности разобрать его в доке, а затем воссоздать вновь из лучших составных частей». Современная натуралистическая позиция Куайна нередко трактуется как «попытка синтеза различных теоретических ориентаций Рудольфа Карнапа и Отто Нейрата».

Нейрат был одним из наиболее активных и значительных членов «венского кружка». До последнего времени он воспринимался больше как организатор и пропагандист этого кружка, нежели как философ. Однако Нейрат разрабатывал натуралистистическую версию теории науки. Концепция Нейрата характеризуется скепсисом по отношению к «философскому априоризму», принудительной логической систематизации, которая не соответствует реальной практике научного познания. Нейрат называет свою концепцию энциклопедизмом: научное знание имеет характер не системы с жёсткой структурой, а реализуется всегда в виде не жёстких энциклопедий, которые могут восприниматься как протоколы реальных научных дискуссий.

Нейрат считает такую модель научного знания как жёсткой, дедуктивной, аксиоматизированной системы не просто сильной идеализацией, а в принципе ошибочной.

Метафора Нейрата относится и к пониманию места эпистемологии. У эпистемологии нет возможности опереться на «твёрдую» почву «первой философии», занять позицию жёсткого логического нормативизма. Нейрат предвосхищает идеи холизма и натурализма, развиваемые сегодня Куайном самостоятельно и независимо от своего предшественника.

Среди основных направлений современной дескриптивной эпистемологии и философии науки, наряду с натурализмом, выделяется ещё и социоцентристская ориентация. Для этого направления также характерен отказ от внешней и принудительной логической нормативности и обращение к реальной практике научных исследований. Однако сама эта практика понимается как социокультурно детерминированный процесс.

Спасён ли эмпиризм в программе натуралистической эпистемологии? В контексте многовекового опыта философии никаких «окончательных» и жёстких ответов на вопросы такого рода быть не может. Эмпиризм и рационализм, нормативизм и дескриптивизм, натурализм и социоцентризм являются неотъемлемыми аспектами живого целого эпистемологии, постоянными возможностями её выбора. Поэтому, с точки зрения этого широкого исторического опыта, в целях развития эпистемологии важно не застывать догматически лишь на одной из этих позиций, а время от времени «переступать с ноги на ногу». Натуралистическая эпистемология, на мой взгляд, открывает сегодня новые возможности для такого существенного переноса акцентов на дескриптивизм, натурализм, эмпиризм и восстановления философского доверия к «надёжному пути науки».