Картина шестая.

Снова в номере отеля. Саня сидит в кресле, положив ноги на стол. Похмеляется пивом. Андрей смотрит в открытое окно. За окном двое дворников кидают лопатами талый тяжелый снег друг в друга.

ДВОРНИК №1 Ты ваще тупой да? Михалыч сказал, я здесь убираю, ты – возле помойки.

ДВОРНИК №2 №2 Че я-то возле помойки? Сам убирай возле помойки. Я может чистоплотный.

ДВОРНИК №1 Ты тупой. Иди к помойке мети.

ДВОРНИК №2 Я чистоплотный, я в мать. Я не буду у помойки. И Михалыч не говорил, что я должен.

ГОЛОС. Вы че делаете? Я сказал: один здесь убирает, другой – вокруг помойки. К вечеру чтобы все убрали.

ДВОРНИК №1 Слышал? Дуй к помойке.

ДВОРНИК №2 Сам дуй. Он не сказал мне конкретно.

Продолжают кидать снег в сторону друг друга.

АНДРЕЙ. Саня, тебе самому не стремно после всего вот этого. После таких косяков.

САНЯ. Стремно. А тебе не стремно таким вот быть. Мутным таким. Ты думаешь тебя не видит никто. Все уже все про тебя поняли.

АНДРЕЙ. Че вы поняли?

САНЯ. А ты че понимаешь? Надо танцевать Дюша. Надо жить и радоваться. И не думать о вчера и завтра. Сегодня только есть. А вы планируете все. Как глисты елозите, претворяетесь. Вы же не настоящие, карикатурные, вы из бумажек вырезаны. Смешно на вас таких смотреть. А у меня с вами у самого уже четкий рвотный рефлекс на жизнь выработался.

АНДРЕЙ. Саня ты говенный артист. Ты бездарен, дворники на улице чувствуют, как ты переигрываешь. Мне пофиг на все эти условия. И на правду вашу наигранную. Мне нужно чтобы семья, и чтобы я мог ее обеспечить нормально. И чтобы не стыдно было. А ради нее я готов во всяком дерьме изваляться.

САНЯ. Мы все давно уже в дерьме Дюша.

АНДРЕЙ. А мне пофиг. Я выберусь. Сам всего добьюсь.

САНЯ. Помню еще когда учился в инсте была такая фишка у меня. Я все думал, что встречу такую богатую тетю. Тетю с виллой в Испании и Майбахом.

АНДРЕЙ. И будешь альфонсиком.

САНЯ. И буду. И че дальше? Буду сидеть на кожаном диване за 200 тыщ, буду жрать Бейлис. Буду проезжать мимо вас на Майбахе, и хоть вы заоритесь там, плюну в вашу сторону и дальше поеду.

АНДРЕЙ. Мечта артиста.

САНЯ. Просто хочется уже, чтобы было спокойно и просто. И чтобы проблем не было. Я реально не выдержу этого долго.

АНДРЕЙ. Ага. Есть пределы человеческие.

Стук в дверь. Андрей спокойно идет к двери. Саня спокойно, наскоро гримируется под Сердючку.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Здравствуйте, здравствуйте. Вот и мы показаться посмотреться.

САНЯ. Пусти их. Пофиг.

Верка сидится в кресло. Перед ней на ковер становится девчонка лет 14, одета вся во что-то яркое и блестящее, вся напомажена расфуфырена. Мама мельтешит вокруг.

МАША. Здрасте.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Вот-вот. Вероника…

АНДРЕЙ. Степановна.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Да, Вероника Степановна, вот дочка учится, как говорю, в школе, еще в кружках всегда поет. В квавэне учувствует. Не смотрите вы, это она перед вами смущается. Такая звезда. Че ты вот? Вот че?

МАША. А че я? Петь что ли?

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Здрасте сказать, бл. Ой, простите Вероника Степановна. У нее еще совсем мозгов нет. В отца вся.

МАША. Че вся то?

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. В овца. А че?

АНДРЕЙ. У нас время.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Соберись доча.

МАША. Мам, отстань, а.

Молчание. Начинает петь. Неплохой русский голос такой. Поет.

МАША. Жениха хотела вот и залетела ла-лала-лала.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Ты че бл совсем? Прости Господи, простите.

МАША. Это ж она сама…

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Че бл сама.

АНДРЕЙ. Да, это песня Верк.., Вероники Степановны.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Да? А ну простите дуру, простите.

МАША. Че, другое петь?

САНЯ. Ну?

Девочка поет.

МАША. За окошком свету мало,

Белый снег валит, валит.

А мне мама, а мне мама

Целоваться не велит.

Говорит: "Не плачь - забудешь!"

Хочет мама пригрозить.

Говорит: "Кататься любишь,

Люби саночки возить".

Все слушают. Мама нервничает. Андрей нервничает. Верка слушает не отрываясь. Девочка закончила. Андрей сразу вскочил.

АНДРЕЙ. Спасибо, спасибо. Очень хорошо, очень.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Вам понравилось?

САНЯ. Да. (Веркиным голосом). Очень понравилось девочка.

АНДРЕЙ. Мы поговорим, где надо. Так Верунчик. Поговорим, вот видите. Поговорим. Очень хорошо ты спела. Я думаю даже Ольга Степановна

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Федоровна.

АНДРЕЙ. Да. Думаю, мы даже позвоним Той.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Кому?

АНДРЕЙ. Ну той, Примадонне.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Кому?

АНДРЕЙ. Алле Борисовне бл. Прости господи.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Правда? Позвоните?

АНДРЕЙ. Вы телефончик оставьте.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. У нас только городской. Вот.

Пишет что-то на клочке бумаги.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Вот.

АНДРЕЙ. Передадим. Она лично или Филип вам позвонит.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Максим наверное уже?

АНДРЕЙ. Че? А ну да конечно. Само собой Максим. Ждите звонка. После 6, после работы. Ждите.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. По-вашему времени или по-нашему.

АНДРЕЙ. Ольга Степановна.

ОЛЬГА ФЕДОРОВНА. Федоровна.

АНДРЕЙ. Ольга Федоровна, неужели вы думаете, что Алла Борисовна или Максим… думаете, они будут смотреть, сколько там у вас времени? По Москве конечно. Все до скорого. Ждите звонка.

Выпроваживает их. Саня подходит к Андрею.

САНЯ. Андрей, ты вообще. Ты человек вообще? У тебя че-нибудь человеческое осталось. Ты ж зверь уже. Плохо ему все его обидели. Они же будут сидеть, ждать.

АНДРЕЙ. Че ты меня лечишь? Думаешь, я жизни не знал? Знал Санек, общаги с алкашами и алкашками темные, прокуренные и грязные. Один душ на этаж и продавленные деревянные полы.

САНЯ. Медаль тебе за это? Орден дать? За тяжелое детство?

Толкает его, Андрей падает в кресло.

АНДРЕЙ. Знаю, что все так живут, что ничего и страшного. И то что всем жрать нечего было, и то что все без отцов росли, и как маме знакомые подгоняли мешок муки. И был у нас только этот мешок, прикинь. И мы делали такие блины на воде. Ниче в них не было соль, мука и вода. Целый год жрали.

САНЯ. А девчонка эта тебе что плохого сделала? У нее то думаешь жизнь сахарная?

АНДРЕЙ. Батя бухал где-то, на заводе че-то паял, выпиливал и бухал. Раз был, меня мама шкета совсем, за хлебом послала. Весна, грязища во дворе, говно кругом. Смотрю, в луже мужик пьяный валяется, обычное дело. Прохожу мимо и вижу, что батя. Рядом с ним пакет а из пакета банки с йогуртом раздавленные вывалились и в лужу вытекают. Нам видать нес и не донес. Я его толкнул раз – другой. Спит, ну я пошел дальше за хлебом, за полбулкичерного.

САНЯ. Как там у тебя? Важен не ты в человеке, а человек в тебе? Так?

АНДРЕЙ. Обратно иду и смотрю на йогурт в грязи. Хотелось, конечно, но че я бомжара какой? Противно.

САНЯ. Пофиг на тебя. И на все это говно. Всем пофиг Андрей.

Так и сидят. Андрей включает телевизор.

Занавес.

Второе действие. Город Х.

Картина первая.

Сон Санька. Он почему-то в том же костюме Сердючки. Голубое платье в блестках и с перьями. Он разухабисто вылетает на сцену. Аплодисменты. Шквал аплодисментов. Он приземляется на стул.

САНЯ. С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики... Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: "Ну что, брат Пушкин?" - "Да так, брат, - отвечает, бывало, - так как-то все..." Большой оригинал.

Аплодисменты. Вспышки камер разрывают тьму зрительного зала. На сцену летят цветы.

Он встает, шатаясь, идет на середину. Падает на колени.

САНЯ. Стелла! Стелла! Ненаглядная моя Стелла! Стелла-а-а-а! Я хочу, пусть моя малютка спустится. Стелла! Стелла!

И снова аплодисменты. Он садится обратно на стул. Его наскоро гримируют. Лезут репортеры.

САНЯ. Да, жизнь артиста такая. Сегодня здесь завтра там. Но настоящий артист нигде не затеряется. Вы ведь меня понимаете.

Свет погас, и он медленным шагом идет по сцене. Яркий луч света выхватывает его. Он стоит перед микрофоном. Голова опущена. Он поднимает лицо. На глазах очки в форме звездочек. Из-под занавеса тянется голубоватый дымок. И какого черта, почему нет, в конце концов?

САНЯ. Чи бути, чи не бути — ось питання.

Що благородніше? Коритись долі

І біль від гострих стріл її терпіти,

А чи, зітнувшись в греці з морем лиха,

Покласти край йому! Заснути, вмерти —

І все. І знати: вічний сон врятує,

Із серця вийме біль, позбавить плоті,

А заразом страждань. Чи не жаданий

Для нас такий кінець? Заснути, вмерти.

Темнота.