Е. Синтетическое объединение противоположности, имеющей место между двумя установленными формами взаимоопределения

Я полагает себя как определяемое через Не-Я. Таково было то главное положение, от которого мы отправились и которого нельзя было нарушать без того, чтобы в то же время не нарушалось и единство сознания. Однако в нем заключались противоречия, которые нам надлежало разрешить. Прежде всего возник вопрос о том, как может Я в одно и то же время и определять, и быть определяемо? Мы ответили на него так: определять и быть определяемым значит в силу понятия взаимоопределения одно и то же. А именно: поскольку Я полагает в себе некоторое определенное количество отрицания, оно в то же время полагает и некоторое определенное количество реальности в Не-Я, и наоборот. Оставалось задать себе вопрос о том, во что же должна быть полагаема реальность, в Я или же в Не-Я? На это, при помощи понятия действенности, был дан следующий ответ: в Я должно быть полагаемо отрицание или страдательность, и такое же точно количество реальности или деятельности должно быть – согласно правилу взаимоопределения вообще – полагаемо в Не-Я. Но как может быть полагаемо в Я некоторое страдательное состояние? Таков был дальнейший вопрос. И на это при помощи понятия субстанциальности был дан такой ответ: страдательность и деятельность в Я суть одно и то же, так как ведь страдательное состояние есть не что иное, как менее значительное количество деятельности.

Но такими ответами мы втянули себя в круг. Если Я полагает в себе деятельность некоторой менее значительной степени, то, разумеется, оно тем самым полагает в себе некоторое страдательное состояние, а в Не-Я – некоторую деятельность. Но Я не может быть наделено способностью полагать в себе исключительно лишь деятельность некоторой менее значительной степени; ибо в силу понятия субстанциальности оно полагает в себе всю деятельность и не полагает в себе ничего иного, кроме деятельности. Следовательно, полаганию в Я деятельности менее значительной степени должна была бы предшествовать некоторая деятельность Не-Я; и эта последняя должна была бы действительно уничтожить некоторую часть деятельности Я прежде, чем Я могло бы совершить полагание в себе некоторой менее значительной степени ее. Однако это тоже невозможно, так как при помощи понятия действенности Не-Я может быть наделено некоторой деятельностью лишь постольку, поскольку в Я полагается некоторое страдательное состояние.

Постараемся – пока еще не в методической форме – пролить побольше света на главный пункт, подлежащий обсуждению. При этом да будет мне позволено считать пока понятие времени известным. Предположите в качестве первого случая, согласно одному только понятию действенности, что ограничение Я обязано своим происхождением всецело и исключительно лишь деятельности Не-Я. Представьте себе, что Не-Я в момент времени А не оказывает действия на Я. В таком случае в Я налична вся реальность и нет в нем никакого отрицания; и, следовательно, согласно вышесказанному, в Не-Я не полагается никакой реальности. Представьте себе далее, что Не-Я в момент времени В воздействует на Я деятельностью в три степени. В таком случае, в силу понятия взаимоопределения, в Я уничтожается, конечно, три степени реальности и на место их полагается три степени отрицания. Но при этом Я находится в чисто страдательном состоянии, Правда, степени отрицания в нем полагаются; но они полагаются при этом только для любого разумного существа, находящегося вне Я, наблюдающего Я и Не-Я в указанном действии и судящего о них согласно правилу взаимоопределения, и не для самого Я. Для этого было бы необходимо, чтобы Я могло сравнить свое состояние в момент А со своим состоянием в моменте В и провести различие между различными количествами своей деятельности в эти моменты. Между тем пока еще не показано, как это возможно. В предположенном случае Я было бы, конечно, ограничено, но не сознавало бы этого своего ограничения [6]. Или, говоря словами нашего положения, оно было бы, конечно, определяемым, но оно не полагало бы себя как определяемое; только какое-нибудь внешнее ему существо могло бы положить его как определяемое.

Или предположите в качестве второго случая, согласно одному только понятию субстанциальности, что Я как таковое совершенно независимо от какого бы то ни было воздействия Не-Я, обладает способностью полагать в себя произвольно некоторое уменьшенное количество реальности (предположение трансцендентного идеализма [7], а именно – предустановленной гармонии [8], которое составляет такой идеализм); при этом мы оставляем совершенно без внимания то обстоятельство, что такое предположение противоречит уже безусловно первому основоположению. Дайте Я еще в обладание также и способность сравнивать это уменьшенное количество с безусловным целым и мерить его меркой этого последнего. Сделав такое предположение, представьте себе Я в момент А обладающим уменьшенной деятельностью в две степени, в моменте же В – уменьшенной деятельностью в три степени. В таком случае нетрудно понять, как может Я признать себя в обоих моментах ограниченным, и при этом в моменте В ограниченным более, чем в моменте А. Но нет возможности понять при этом то, как может Я относить такое ограничение насчет чего-то в Не-Я, как его причины. Оно должно было бы скорее самого себя счесть за причину этого ограничения. Говоря словами нашего положения: Я полагало бы себя, конечно, в таком случае как определяемое, но только не как определяемое через Не-Я. (Правомерность подобного отнесения к Не-Я отрицается, конечно, догматическим идеалистом, и постольку он последователен. Однако же он не может отрицать самого факта отнесения, – этого еще не приходило в голову никому. Но в таком случае он должен по меньшей мере объяснить этот признаваемый им факт, отвлекаясь от его правомерности. Но этого он не в состоянии сделать, исходя из своего предположения, и потому его философия остается неполной. Если же он, сверх того, еще принимает существование вещей вне нас, как то случается в учении о предуставленной гармонии, по меньшей мере у некоторых из лейбницевских последователей, он оказывается, кроме того, также и непоследовательным.)

Каждый из двух синтезов, будучи употребляем в отдельности, не объясняет, таким образом, того, что они должны объяснить, и вышеуказанное противоречие, стало быть, сохраняется: если Я полагает себя как определяемое, оно не определяется через Не-Я; если же оно определяется через Не-Я, – оно не полагает себя само как определяемое.

1. Сформулируем теперь это противоречие с полной определенностью.

Я не может полагать в себе никакого страдательного состояния, не полагая в Не-Я деятельности; но оно не может положить в Не-Я никакой деятельности, не положив в себе некоторого страдания. Оно не может одного без другого; не в состоянии ни того, ни другого в отдельности; не может, стало быть, ничего из этого. Значит:

1. Я не полагает в себе страдания, поскольку оно полагает деятельность в Не-Я, и не полагает деятельности в Не-Я, поскольку полагает в себе страдательное состояние: оно вообще не полагает (надо иметь в виду, что отрицается при этом не условие, а обусловленное, что речь идет не о правиле взаимоопределения вообще как таковом, а о применении его вообще к данному случаю), как то было только что доказано.

2. Но Я должно полагать в себе страдание, а постольку и деятельность в Не-Я, и наоборот (в силу заключения из выше положенных с безусловностью положений).

1. В первом из настоящих положений отрицается то, что утверждается во втором.

Они относятся друг к другу, стало быть, как отрицание и реальность. Отрицание же и реальность объединяются через количество. Оба положения должны иметь силу; но оба они должны иметь ее только отчасти. Их нужно мыслить следующим образом:

1. Я полагает в себе отчасти страдание, поскольку оно полагает деятельность в Не-Я; но отчасти оно не полагает в себе страдания, поскольку оно полагает в Не-Я деятельность; и наоборот. (Выражаясь точнее: взаимоопределение имеет силу в некотором отношении и допускает применение; в некотором же другом отношении оно не допускает применения.)

2. Я полагает страдательное состояние в Не-Я лишь отчасти, поскольку оно полагает деятельность в Я; отчасти же оно не полагает страдания в Не-Я, поскольку оно полагает деятельность в Я. (Утверждать это, значило бы, что в Я полагается некоторая деятельность, которой в Не-Я не противополагается никакого страдания, а в Не-Я – некоторая деятельность, которой в Я не противополагается никакого страдания. Будем пока называть деятельность этого рода независимой деятельностью, в ожидании более близкого ее изучения.)

1. Но такая независимая деятельность в Я и Не-Я противоречит закону противоположения, который теперь, через закон взаимоопределения, получил большую определенность. Она противоречит, стало быть, особенно понятию взаимоопределения, которое господствует в нашем настоящем исследовании.

Всякая деятельность в Я определяет страдательное состояние в Не-Я (позволяет умозаключить к такому состоянию), и наоборот. И это в силу понятия взаимоопределения. Но вот теперь установлено положение:

Некоторая деятельность в Я не определяет в Не-Я никакого страдания (не позволяет умозаключить к такому страданию); некоторая же деятельность в Не-Я не определяет никакого страдания в Я.

Это положение относится к предыдущему как отрицание к реальности. Значит, они должны быть объединены при помощи определения, то есть каждое из них может иметь силу только отчасти.

Первое положение, против которого направляется противоречие, есть положение взаимоопределения. Это положение должно иметь силу только отчасти, то есть оно само должно быть определено, а его сила должна получить благодаря какому-то правилу некоторый определенный объем. Или же, формулируя это несколько иначе, независимая деятельность Я и Не-Я независима только в некотором определенном смысле. Что это значит, сейчас станет ясно, ибо

4. Согласно вышесказанному, в Я обязательно должна быть такая деятельность, которая определяет собою в Не-Я некоторое страдательное состояние и сама им определяется; и, наоборот, в Не-Я обязательно должна быть такая деятельность, которая определяет в Я некоторое страдательное состояние и сама им определяется. К этой деятельности и к этому страдательному состоянию может быть применено понятие взаимоопределения.

Одновременно в них обоих должна быть налична некоторая деятельность, которая не определяется никаким страдательным состоянием другой, как то было только что постулировано с тем, чтобы разрешить обнаруживающееся противоречие.

Оба положения должны быть совместимы друг с другом; стало быть, должно быть возможно мыслить их при помощи некоторого синтетического понятия, объединенными в одном и том же акте. Но таким понятием не может быть никакое другое, кроме понятия взаимоопределения. Положение, в котором они мыслились бы объединенными, было бы таково.

Взаимным действием (Wechsel=Tun) и страданием (действием и страданием, обоюдно определяющимися через посредство взаимоопределения) определяется независимая деятельность; и наоборот, независимой деятельностью определяется взаимное действие и страдание. (То, что принадлежит к сфере взаимности, не принадлежит к сфере независимой деятельности, и наоборот; так что каждая сфера допускает определение ее сферою ей противополагающейся.)

Если бы это положение подлежало утверждению, было бы ясно:

1. В каком смысле независимая деятельность Я и независимая деятельность Не-Я определяют взаимно друг друга, а в каком нет. Они определяют друг друга не непосредственно; они взаимоопределяются косвенно, через их взаимное действие и страдание.

2. Как может положение взаимоопределения одновременно и иметь, и не иметь силу? Оно приложимо к взаимосмене и независимой деятельности; но оно не приложимо к независимой деятельности и независимой деятельности в себе. Ему соподчиняются взаимосмена и независимая деятельность, а не независимая деятельность и независимая деятельность в себе.

Поразмыслим теперь над смыслом вышеустановленного положения. В нем содержится три следующих положения:

1. Взаимным действием и страданием определяется некоторая независимая деятельность.

2. Некоторой независимой деятельностью определяется взаимное действие и страдание.

3. Обе стороны взаимно определяются друг другом, причем безразлично, будем ли мы переходить от взаимного действия и страдания к независимой деятельности или же, наоборот, от независимой деятельности к взаимному действию и страданию.

I

Что касается первого положения, то мы должны прежде всего исследовать, что значит вообще, что некоторая независимая деятельность оказывается определяемой некоторым взаимодействием. Затем мы должны применить его к наличным случаям.

1. Взаимным действием и страданием определяется вообще некоторая независимая деятельность (полагается некоторое определенное количество этой последней). Как было указано, мы избегаем этим определения самого понятия взаимоопределения, то есть ограничения некоторым правилом объема его значимости. Определение же достигается путем указания основания. Как только основание применения этого положения указано, применение в тот же момент получает ограничение.

Как раз в силу положения о взаимоопределении, полаганием деятельности с одной стороны непосредственно полагается страдательное состояние с другой, ей противоположной, и наоборот. Между тем хоть из положения о противопоставлении и явствует, что в том случае, если вообще должно быть положено какое-нибудь страдание, оно должно с необходимостью быть положено в противоположность деятельной стороне, однако же вопрос о том, почему вообще должно быть положено какое-либо страдание и почему нельзя оставаться при деятельности с одной стороны, то есть почему вообще должно происходить некоторое взаимоопределение, этим еще не решается.

Страдательное состояние и деятельность как таковые противоположны; тем не менее деятельностью должно быть непосредственно полагаемо страдание, и наоборот; следовательно, в силу положения об определении они должны с необходимостью также и уподобляться друг другу в чем-то третьем =X (причем это третье делает возможным переход от страдания к деятельности и обратно, без перерыва единства сознания и без того, чтобы в нем возникал, так сказать, hiatus). Этим третьим является основание отношения между действием и страданием во взаимосмене (§3).

Это основание отношения не зависит от взаимоопределения; наоборот, это последнее зависит от него. Не основание отношения становится возможным в силу взаимоопределения, а это последнее в силу него. Поэтому основание отношения хоть и полагается в рефлексии при помощи взаимоопределения, но полагается как нечто независимое от него и от того, что сменяется через его посредство.

Далее, оно определяется в рефлексии взаимосменою, то есть когда полагается взаимоопределение, основание отношения полагается в такую сферу, которая объемлет собою сферу взаимоопределения; им как бы описывается вокруг окружности взаимоопределения круг больших размеров, с тем чтобы придать ему через это надежности. Основание отношения заполняет сферу определения вообще, взаимоопределение же занимает только часть ее, как то ясно уже из предыдущего и должно быть здесь упомянуто в целях рефлексии.

Это основание есть некоторая реальность или же – если взаимоопределение мыслится как акт – некоторая деятельность. Таким образом, через взаимоопределение вообще определяется некоторая независимая деятельность.

(Из предыдущего равным образом известно, что основанием всякого взаимоопределения является абсолютная полнота реальности. Эта последняя вообще не может быть уничтожена, и потому то количество ее, которое уничтожается с одной стороны, должно быть положено со стороны ей противоположной.)

2. Применим теперь это общее положение к отдельным под него подходящим и наличным случаям.

   1. Через посредство взаимопонятия (Wechselbegriff) действенности страдательным состоянием Я полагается деятельность Не-Я. Это – один из указанных видов взаимосмены: им должна быть полагаема и определяема некоторая независимая деятельность.

Взаимоопределение исходит из страдательного состояния. Это последнее полагается; им и через его посредство полагается деятельность. Страдательное состояние полагается в Я.В понятии взаимоопределения получает свое полное обоснование тот факт, что, если этому страдательному состоянию должна противополагаться некоторая деятельность, она с необходимостью должна быть полагаема со стороны противоположной Я, в Не-Я. При таком переходе существует, конечно, и должно существовать какое-нибудь связующее звено или же некоторое основание, являющееся тут основанием отношения. Таковым, как известно, является количество, равное самому себе в Я и Не-Я, – в страдании и деятельности. Оно представляет собою основание отношения, которое мы подходящим образом можем обозначить как идеальное основание. Стало быть, страдательное состояние в Я является идеальным основанием деятельности Не-Я. Только что испробованный метод был вполне оправдан правилом взаимоопределения.

Совсем другой вопрос – вопрос о том, должно ли и почему вообще должно быть применено здесь правило взаимоопределения? Можно без колебаний согласиться с тем, что после того как в Я положено страдательное состояние, в Не-Я будет положена деятельность; но почему вообще при этом будет положена деятельность? Этого вопроса нельзя разрешать опять-таки при помощи положения о взаимоопределении; ответ на него должен быть дан при помощи более высокого положения об основании.

В Я полагается некоторое страдательное состояние, то есть некоторое количество его деятельности уничтожается.

Это страдательное состояние или же это уменьшение деятельности должно иметь какое-нибудь основание, ибо уничтожаемое должно представлять собой некоторое количество, каждое же количество определяется каким-либо другим количеством, благодаря которому оно является именно данным, не меньшим и не большим количеством, как то следует согласно положению об определении (§3).

Основание такого уменьшения не может содержаться в Я (оно не может возникнуть из Я непосредственно из его первоначальной сущности), ибо Я полагает в себе только деятельность, а не страдание; оно полагает себя единственно лишь как существующее и не полагает себя как несуществующее (§1). В Я не содержится основание; это же положение, в силу противоположения, согласно которому Не-Я присуще то, что не присуще Я (§2), равнозначно следующему положению: основание уменьшения заключается в Не-Я.

Тут дело идет уже не об одном только количестве, но и о качестве. Страдание противополагается сущности Я, поскольку эта последняя заключается в бытии, и лишь постольку основание страдания не могло быть полагаемо в Я и должно было быть полагаемо в Не-Я. Страдание полагается как качество, противоположное реальности, как отрицание (не только как менее значительное количество деятельности, см. в этом параграфе). Основание же некоторого качества называется реальным основанием. Некоторая деятельность Не-Я, от взаимосмены не зависимая и возможностью этой последней уже предполагаемая, есть реальное основание страдательного состояния; и она полагается для того, чтобы мы имели для страдательного состояния реальное основание. Следовательно, вышеуказанной взаимосменой полагается некоторая от нее не зависимая, ею предполагаемая деятельность Не-Я.

(Отчасти ввиду того, что мы достигли сейчас одной из ясных точек, с которой весьма удобно обозреть всю систему в целом, отчасти же для того, чтобы даже на самое короткое время не предоставить в распоряжение догматического реализма того подтверждения, которое он мог бы извлечь для себя из вышеприведенного положения, подчеркнем еще раз, что заключение к некоторому реальному основанию в Не-Я основывается на том, что страдание в Я знаменует собою нечто качественное (что с необходимостью, конечно, нужно принять при рефлексии над одним только положением действенности) и что оно поэтому лишь постольку имеет значимость, поскольку ее может иметь такое предположение. Когда мы обратимся к исследованию второго взаимопонятия, понятия субстанциальности, то окажется, что в рефлексии над ним страдательное состояние не может быть мыслимо как нечто качественное, а лишь как нечто количественное, как простое уменьшение деятельности, что, стало быть, в этой рефлексии, где отпадает основание, отпадает и обоснованное, и Не-Я становится снова чисто идеальным основанием. Словом: если объяснение представления, то есть вся умозрительная философия исходит из того, что Не-Я полагается как причина представления, а это последнее как его следствие, то Не-Я является реальным основанием всего; оно есть просто потому, что есть, и то, что оно есть (спинозовский рок); даже Я оказывается только случайным моментом (Akzidens) его, а вовсе не субстанцией; и мы получаем таким образом материальный спинозизм, знаменующий собою догматический реализм, – систему, предполагающую отсутствие высшего возможного отвлечения, а именно отвлечения от Не-Я, и лишенную всякого основания, так как она не устанавливает последнего основания. Напротив, если объяснение представления исходит от того, что субстанцией этого последнего является Я, само же представление есть его случайный момент, то Не-Я оказывается уже не реальным, а только идеальным основанием представления: оно лишено, стало быть, какой бы то ни было реальности за пределами представления; оно не есть субстанция, не есть что-либо само по себе существующее и безусловно положенное, а только случайный момент Я. В этой системе нельзя было бы привести никакого основания для ограничения реальности в Я (для того воздействия (Affektion), благодаря которому возникает представление). Всякая возможность соответствующего исследования здесь окончательно отпадает. Такая система представляла бы собою догматический идеализм, который, правда, предпринял высшее отвлечение и потому является вполне обоснованным, но который не полон, так как он не все объясняет, что должно получить свое объяснение. Соответственно с этим, действительно спорным вопросом между реализмом и идеализмом является вопрос о том, какой путь следует избрать для объяснения представления. Как мы увидим в теоретической части нашего наукоучения, этот вопрос остается совершенно без ответа, то есть он разрешается так: оба пути правильны; при некотором определенном условии приходится пойти одним из них, при противоположном же ему условии – другим: но этим человеческий, то есть всякий конечный разум ввергается в противоречие с самим собою и запутывается в круг; той системой, в которой все это раскрывается, является критический идеализм, установленный последовательнее и полнее всего Кантом. Указанное противоборство разума с самим собою должно быть преодолено, хотя бы это и не было возможно в пределах теоретического наукоучения. И так как от абсолютного бытия Я отказаться нельзя, то спор должен разрешиться в пользу выводов последнего рода совершенно так же, как и в догматическом идеализме (с тою только разницей, что наш идеализм – не догматический, а практический, определяет не то, что есть, а то, что должно быть). Но это должно быть выполнено таким образом, чтобы получило объяснение то, что должно быть объяснено; а этого именно и не в состоянии был сделать догматизм. Уменьшенная деятельность Я должна быть объяснена из самого Я; последнее основание ее должно быть полагаемо в Я. Это достигается тем, что Я, являющееся в этом отношении практическим, полагается как нечто такое, что должно содержать в себе основание существования Не-Я, уменьшающего деятельность разумного Я: как бесконечная идея, которая как таковая сама не может быть мыслима и при помощи которой потому не столько уясняется то, что должно быть объяснено, сколько показывается, что оно не может быть объяснено и почему не может; так что узел не столько распутывается, сколько отодвигается в бесконечность.)

Через посредство взаимосмены между страдательным состоянием Я и деятельностью Не-Я полагается некоторая независимая деятельность этого последнего [9]. В равной мере она и определяется той же самой взаимосменой: она полагается для того, чтобы обосновать полагаемое в Я страдательное состояние; потому ее пределы не идут дальше пределов этого последнего. Для Я первоначальная реальность и деятельность Не-Я существует лишь постольку, поскольку оно страдает. Положение, что без страдательного состояния в Я нет деятельности в Не-Я, сохраняет силу и в тех случаях, когда речь идет об этой деятельности как о деятельности, не зависимой от понятия действенности и знаменующей собою реальное основание. Даже вещь в себе существует лишь постольку, поскольку в Я полагается по меньшей мере хотя бы возможность страдания (канон, получающий свое полное определение и применимость только в практической части).

2. Посредством понятия субстанциальности деятельностью в Я (случайный момент в Я) полагается и определяется в нем же самом некоторое страдательное состояние (некоторое отрицание). Оба эти момента находятся во взаимосмене; их обоюдное определение представляет собою вторую форму вышеустановленного взаимоопределения. Этой взаимосменой тоже должна быть положена и определена некоторая от нее независимая и в ней не участвующая деятельность.

Сами по себе деятельность и страдание противоположны; и конечно, одним и тем же актом, которым полагается с одной стороны какое-либо определенное количество деятельности, может быть, как мы это видели выше, положено с противоположной стороны равное ей количество страдания, и наоборот. Но то, что деятельность и страдание полагаются при этом одним и тем же актом не в чем-либо разном, а в одном и том же, – это противоречиво.

Правда, это противоречие уже было разрешено выше при дедукции понятия субстанциальности, вообще тем, что страдание само по себе и согласно своему качеству должно быть не чем иным, как деятельностью, по количеству же – деятельностью меньшей, чем целое. И таким образом, можно было в общем легко представить себе, как некоторое меньшее количество может быть измеряемо при помощи абсолютной полноты и полагаемо как меньшее благодаря тому, что оно количественно не равно ей.

Основанием отношения обоих моментов является теперь деятельность. Как полнота их обоих, так и неполнота есть деятельность. Однако же и в Не-Я полагается деятельность, а именно, равным образом не равная полноте, ограниченная деятельность. Поэтому возникает вопрос: чем должна отличаться ограниченная деятельность Я от ограниченной деятельности Не-Я? Спрашивать же об этом – значит спрашивать о том, как вообще при таких условиях различать еще Я и Не-Я? Ибо то основание различия между ними, благодаря которому первое из них должно было быть деятельно, а второе страдательно, отпало (обстоятельство, которое мы очень просим читателя не обойти своим вниманием).

Если подобное различие невозможно, то невозможным является и требуемое взаимоопределение, а равно и вообще ни одно из выведенных определений. Деятельность Не-Я определяется страдательным состоянием Я; страдательное же состояние Я определяется тем количеством его деятельности, которое остается после уменьшения. Так что для того, чтобы сделать возможным отнесение к абсолютной полноте деятельности Я, тут предполагается, что уменьшенная деятельность есть деятельность Я – того же самого Я, в котором полагается и абсолютная полнота. Уменьшенная деятельность противоположна полноте той же деятельности; полнота же полагается в Я; стало быть, противоположность полноты или же уменьшенная деятельность должна была бы, согласно вышеупомянутому правилу противопоставления, быть положена в Не-Я. Но, если б она была в него положена, она не была бы более связана с абсолютной полнотой никаким основанием отношения; взаимоопределение тогда не имело бы места, и все выведенное до сих пор тем самым было бы уничтожено.

Следовательно, уменьшенная деятельность, которая как деятельность вообще не могла бы быть отнесена к полноте, должна обладать еще одним свойством, способным доставить основание отношения, – таким свойством, благодаря которому она становится деятельностью Я и никак не может быть деятельностью Не-Я. Таким свойством Я, которого никак нельзя приписать Не-Я, является безусловное полагание и безусловная положенность, без всякого основания (§1). Такая уменьшенная деятельность должна была бы быть, таким образом, абсолютной.

Но быть абсолютным и не иметь основания значит (§3) быть совершенно неограниченным; и, однако, рассматриваемый акт Я должен быть ограниченным. На это мы должны ответить следующее: лишь постольку, поскольку этот акт есть вообще акт и не более, как акт вообще, он должен быть свободен от ограничения каким бы то ни было основанием, каким бы то ни было условием; акт может совершаться, может и не совершаться; сам по себе акт совершается с безусловной самопроизвольностью. Поскольку же акт должен направляться на какой-либо объект, он ограничен; в этом случае тоже он мог бы и не совершаться (несмотря на воздействие, идущее от Не-Я, если представить себе на мгновение его возможным без усвоения его Я путем рефлексии); но если только он совершается, он должен с необходимостью направляться именно на этот объект и не может быть направлен ни на какой другой.

Следовательно, при помощи указанного взаимоопределения полагается некоторая независимая деятельность. А именно, сама по взаимосмене участвующая деятельность является независимой, но не постольку, поскольку она участвует в ней, а постольку, поскольку она является деятельностью. Поскольку же она участвует во взаимосмене, она ограничена и постольку является страданием. Она рассматривается с двух точек зрения.

Эта независимая деятельность определяется затем взаимосменой, а именно, исключительно только в рефлексии. Чтобы сделать возможной взаимосмену, деятельность должна была быть признана абсолютной. Таким образом достигается установление не абсолютной деятельности вообще, а абсолютной деятельности, определяющей некоторую взаимосмену. (Она именуется силой воображения [10] (как мы увидим это в свое время.) Такая деятельность полагается лишь постольку, поскольку определению подлежит какая-либо взаимосмена; и таким образом ее объем определяется объемом самой этой взаимосмены.

II

Независимой деятельностью определяется некоторое взаимодеяние и страдание. Таково то второе положение, которое нам надлежит исследовать. Мы должны:

1. Вообще разъяснить это положение и тщательно отличить его смысл от смысла предшествовавшего положения.

В предыдущем положении за исходный пункт была взята взаимосмена. Она предполагалась там как совершающаяся. Поэтому там речь шла о материи взаимосмены, о находящихся во взаимосмене моментах, а не о форме ее как таковой (как переходе от одного момента к другому). Если должна существовать взаимосмена, – так в общем мы рассуждали, – то должны быть в наличности и те члены, которые могли бы взаимно сменять друг друга. Как же возможны эти последние? И вот мы указали на независимую деятельность как на их основание.

В данном же случае точкой отправления будет не взаимосмена. В данном случае мы отправимся от того, что делает взаимосмену вообще возможной как таковую со стороны ее чистой формы как переход от одного момента к другому. Прежде дело шло об основании материи взаимосмены, ныне дело будет идти об основании ее формы. Это формальное основание взаимосмены тоже должно быть некоторой независимой деятельностью; и вот это-то утверждение нам надлежит теперь доказать.

Мы сможем еще явственнее выделить основание отличия формы взаимосмены от ее материи, если сделаем предметом нашей рефлексии нашу же собственную рефлексию.

В первом случае взаимосмена предполагается как совершающаяся. Тут, значит, рефлексия направляется только на возможность участвующих во взаимосмене членов, вопрос же о том, каким способом она может совершаться, остается совершенно в стороне. Магнит притягивает железо; железо притягивается магнитом: вот два положения, которые находятся во взаимосмене, то есть из них одно полагается другим. Таков предположенный факт, и притом предположенный как нечто обоснованное. Поэтому здесь не спрашивается о том, кто полагает одно из двух через посредство другого и как это вообще бывает, что одно положение полагается другим; но дело ограничивается лишь вопросом, почему к сфере положений, из которых одно может быть полагаемо вместо другого, принадлежат именно оба указанных. В них обоих должно содержаться нечто такое, что делает их способными находиться во взаимосмене. И вот это-то, стало быть, тот материальный момент, который делает их взаимосменяющимися положениями, должен быть сейчас установлен.

Во втором случае рефлексия направляется на само совершение взаимосмены и, следовательно, полностью отвлекается от этих положений, между которыми происходит взаимосмена. Тут спрашивается уже не о том, по какому праву с указанными положениями обращаются как с взаимосменяющимися, а о том, как вообще совершается взаимосмена. И вот тут-то оказывается, что помимо железа и магнита должно еще существовать их обоих наблюдающее разумное существо, которое в своем сознании соединяет понятия их обоих и является принужденным придавать одному из них предикат, противоположный предикату другого (притягивать, притягиваться).

В первом случае имеет место простая рефлексия над явлением – рефлексия наблюдателя; во втором случае осуществляется рефлексия об этой рефлексии – рефлексия философа о способе наблюдения.

Теперь же, после того как установлено, что независимая деятельность, которой мы ищем, должна определять форму взаимосмены, а не одну только ее материю, нам ничто не мешает с помощью эвристического метода отправиться в нашей рефлексии от взаимосмены, поскольку исследование должно быть этим значительно облегчено.

2. Приложим теперь в общих чертах разъясненное положение к отдельным случаям, в нем содержащимся.

   1. Во взаимосмене действенности страдательным состоянием в Я полагается некоторая деятельность в Не-Я, то есть некоторая определенная деятельность не полагается в Я или же у него отнимается и, наоборот, полагается в Не-Я. Чтобы получить в чистом виде одну только форму этой взаимосмены, мы должны отвлечься как от того, что полагается, от деятельности, так и от тех членов, в которых она не полагается и полагается, от Я и Не-Я. И тогда, в виде чистой формы, нам остается некоторое полагание через неполагание (приписывание благодаря отрицанию) или же перенесение. Таков, стало быть, формальный характер взаимосмены в синтезе действенности и, следовательно, материальный характер той деятельности, которая сменяется (в активном же смысле – совершает взаимосмену).

Эта деятельность независима от взаимосмены, которая благодаря ей становится возможной и ею совершается; и потому взаимосмена не является условием ее возможности.

Эта деятельность независима от членов взаимосмены как таковых, так как только благодаря ей они становятся взаимосменяющимися членами; это она ставит их в отношение взаимосмены. Сами по себе они могли бы прекрасно существовать и без нее; тогда они изолированы друг от друга и не находятся между собою в отношении взаимосмены.

Но всякое полагание является характерным свойством Я; следовательно, вышеупомянутая деятельность перенесения для того, чтобы было возможно определение посредством понятия действенности, оказывается присущей Я. Я переносит деятельность из Я в Не-Я; оно уничтожает, стало быть, постольку деятельность в себе. А это, согласно вышеизложенному, значит, что оно полагает в себе посредством деятельности некоторое страдание. Поскольку Я деятельно при перенесении деятельности на Не-Я, постольку Не-Я страдательно: деятельность переносится при этом на него.

(Не следует преждевременно смущаться тем, что это положение своим установлением противоречит первому основоположению, из которого только что, при рассмотрении ближайшего из предшествующих положений, была выведена независимая от всякой взаимосмены реальность Не-Я. Достаточно пока того, что оно при помощи правильных дедукций с таким же успехом получается из доказанных предпосылок, как и то положение, которое ему противоречит. В свое время основание их объединения обнаружится без всякого произвольного содействия с нашей стороны.)

Пусть также не оставляют без внимания того, что выше было сказано следующее: эта деятельность не зависит от той взаимосмены, которая становится возможна благодаря ей. Но нет ничего невозможного в существовании еще какой-нибудь другой взаимосмены, по отношению к которой независимая деятельность не является условием возможности.

Несмотря на все те ограничения, которые пришлось претерпеть установленному положению, мы все же благодаря ему достигли по меньшей мере признания того, что Я даже постольку, поскольку оно находится в страдательном состоянии, тоже должно быть деятельно, хотя и не только деятельно. Легко могло бы случиться, что это было бы весьма важным результатом, с избытком вознаграждающим все труды по исследованию.

2. При взаимосмене субстанциальности деятельность должна быть полагаема посредством абсолютной полноты как ограниченная; то есть то в абсолютной полноте, что исключается границей, полагается при этом как нечто не полагаемое полаганием ограниченной деятельности – как нечто, в ней недостающее. Следовательно, чисто формальным характером этой взаимосмены является некоторое неполагание через посредство некоторого полагания. Недостающее полагается в абсолютной полноте; оно не полагается в ограниченной деятельности; оно полагается как неполагаемое во взаимосмене. При этом точкой отправления, согласно вышеустановленному понятию субстанциальности, служит полагание как таковое, а именно – некоторое полагание абсолютной полноты.

Материальным характером того действия, которое полагает саму эту взаимосмену, должно поэтому быть тоже неполагание посредством полагания, и именно посредством абсолютного полагания. Откуда берется неположенность в ограниченной деятельности, которая при этом рассматривается как уже данная, и что бы это было такое, что обосновывает такую не-положенность, это остается здесь совершенно в стороне. Ограниченная деятельность предполагается наличной; и мы не спрашиваем себя о том, как это она как таковая оказывается наличной; мы спрашиваем себя лишь о том, как может она находиться во взаимосмене с безграничностью.

Всякое полагание вообще, а абсолютное полагание в особенности, является присущим Я. Действие, которым полагается сама данная взаимосмена, исходит из абсолютного полагания и является, значит, действием Я.

Это действие или деятельность Я совершенно независимо от той взаимосмены, которая им впервые только полагается. Оно само прямо полагает одного из членов взаимосмены, абсолютную полноту; и только через его посредство полагает оно другой ее член как уменьшенную деятельность, как нечто меньшее, нежели полнота. О том, откуда могла взяться при этом деятельность как таковая, – об этом вопрос не ставится, ведь как таковая она не является членом взаимосмены; она становится им только как уменьшенная деятельность; а таковой она становится лишь через полагание абсолютной полноты, через отнесение к этой последней.

Указанная независимая деятельность исходит из полагания; но существенное значение при этом имеет, собственно говоря, неполагание. Поэтому мы можем постольку обозначить ее как своего рода отчуждение (Entaeussern). Некоторое определенное количество абсолютной полноты выключается при этом из деятельности, полагаемой как уменьшенная, и рассматривается как нечто находящееся не в ней, а вне ее.

При этом не следует упускать из виду характерного отличия этого отчуждения от недавно установленного перенесения. При этом последнем тоже ведь нечто исключается из Я; но от этого там отвлекаются и предметом своего внимания делают, собственно говоря, лишь то, что это исключаемое нечто полагается в противополагаемое. В настоящем же случае, наоборот, мы имеем простое исключение. Вопросы о том, полагается ли исключенное во что-либо другое и что такое это другое, не имеют по меньшей мере к настоящему случаю никакого отношения.

Установленной деятельности отчуждения должно быть противополагаемо некоторое страдание. Так оно и есть, конечно, на деле, а именно: некоторая часть абсолютной полноты отчуждается, полагается как неполагаемая. Деятельность имеет некоторый объект; некоторая часть полноты является этим объектом. О том, какому субстрату реальности присуще это уменьшение деятельности или же это страдание, – Я или Не-Я, – об этом здесь нет речи; и многое при этом зависит от того, чтобы делаемые выводы не шли дальше того, что следует вывести из установленного положения, и форма взаимосмены воспринималась во всей своей чистоте.

(Каждая вещь есть то, что она есть; она наделена теми реальностями, которые оказываются положенными, раз только она положена A=A (§1). Утверждение, что что-нибудь является ее случайным признаком, значит прежде всего, что это нечто не полагается ее полаганием; оно не принадлежит к существу вещи и должно быть исключено из ее первоначального понятия. Именно это-то определение случайного признака мы теперь объяснили. Однако в известном смысле и он тоже приписывается вещи и полагается в нее. В свое время мы увидим также и то, какое этим создается для него значение.)

III

То и другое – взаимосмена и независимая от нее деятельность должны одинаковым образом взаимоопределять друг друга. Поступая так же, как и до сих пор, мы должны сперва исследовать, что может значить это положение вообще, а затем применить его к отдельным подходящим под него случаям.

1. Как в независимой деятельности, так и во взаимосмене мы снова провели двоякого рода различие; мы различили между собою форму взаимосмены и ее материю; а по образцу этого различения мы различили независимую деятельность, определяющую форму, и независимую деятельность, которая в рефлексии определяется материей. Поэтому подлежащее изучению положение нельзя подвергнуть исследованию прямо в том его виде, как оно установлено; ибо, если мы теперь заговорим о взаимосмене, то неизвестно будет, имеем ли мы при этом в виду ее форму или же ее материю; и точно так же дело обстоит с независимой деятельностью. Следовательно, сначала и во взаимосмене, и в независимой деятельности оба момента должны быть соединены: это же может быть осуществлено только при помощи синтеза взаимоопределения. Значит, в установленном положении снова должны содержаться три следующих:

   1. Независимая от формы взаимосмены деятельность определяет собою деятельность, независимую от материи, и наоборот, то есть обе эти деятельности определяют друг друга взаимно и таким образом синтетически соединяются.

   2. Деятельность, независимая от формы взаимосмены, определяет деятельность, независимо от материи взаимосмены, и наоборот; то есть обе определяются взаимно и объединены синтетически.

   3. Форма взаимосмены определяет ее материю, и наоборот, то есть они определяют друг друга взаимно и таким образом синтетически соединяются. И только после этого оказывается возможным понять и разъяснить то положение, что взаимосмена (как синтетическое единство) определяет независимую деятельность (как синтетическое единство), и наоборот, то есть обе они определяют друг друга взаимно и таким образом синтетически соединяются.

1. Та деятельность, которая должна определять форму взаимосмены или же взаимосмену как таковую и быть от взаимосмены совершенно независимой, есть переход от одного из участвующих во взаимосмене членов к другому, переход как таковой (не как действие вообще); та деятельность, которая определяет материю взаимосмены, является такою деятельностью, которая полагает в члены ее то, что делает возможным переход от одного из них к другому. Эта последняя деятельность составляет тот искомый выше X, который содержится в обоих взаимочленах и только в них обоих и может содержаться, а никак не в одном только из них; этот X не позволяет удовольствоваться полаганием одного из членов (реальности или отрицания), но принуждает нас одновременно полагать и другой член, ибо он обнаруживает неполноту одного из них при отсутствии другого. На этом X держится и необходимо должно держаться и протекать единство сознания для того, чтобы не возникало никакого hiatus'a, то есть он (X) есть как бы проводник сознания. Первая же деятельность представляет собою само сознание, поскольку оно при помощи этого X движется и протекает над взаимочленами, является чем-то единым, хотя бы он и сменял при этом свои объекты, члены и должен бы был их сменять для того, чтобы быть единым.

Что первое определяет собою второе, значило бы, что переход сам обосновывает то, на чем он свершается; переход становится возможным тут лишь в силу самого перехода (идеалистическое утверждение). Что последнее определяет собою первое, значило бы, что то, на чем переход свершается, обосновывает переход как действие; его положением непосредственно полагается сам переход (догматическое утверждение). Что они определяют друг друга взаимно, значит, следовательно, что переходом как переходом во взаимочлены полагается то, посредством чего может быть совершен переход, и что благодаря тому, что они полагаются как взаимочлены, между ними непосредственно осуществляется взаимосмена. Переход оказывается возможным благодаря тому, что он совершается; и он возможен при этом лишь постольку, поскольку действительно совершается. Он обосновывается сам собою; он совершается просто потому, что совершается, и представляет собою абсолютное действие, свободное от всякого определяющего его основания и какого бы то ни было условия вне его самого. Основание тому, что от одного члена совершается переход к другому, лежит в самом сознании, а не вне его. Сознание должно переходить просто потому, что оно есть сознание; и hiatus возник бы в нем в том случае, если бы оно не переходило, просто потому, что оно не было бы тогда сознанием.

2. Форма взаимосмены и ее материя должны взаимно определять друг друга.

Как мы о том совсем недавно напоминали, взаимосмена становится отличной от предполагаемой ею деятельности в силу того, что отвлекается от этой деятельности (например, от деятельности наблюдающего ума, который в своей рассудочной деятельности полагает взаимочлены как взаимосменяющиеся). Взаимочлены мыслятся при этом как взаимосменяющиеся своими собственными силами; на вещи тут переносится то, что заключается, быть может, только в нас самих. В свое время станет ясно, в какой мере эта абстракция обладает действительным значением и в какой нет.

В этом смысле члены сами взаимосменяются. Обоюдное их проникновение друг в друга составляет форму, деятельность и страдание, непосредственно происходящие в обоих при этом взаимном проникновении и допущении, есть материя взаимосмены. Ради краткости мы намерены именовать ее взаимным отношением взаимочленов. Упомянутое только что проникновение должно определять отношение членов, то есть отношение должно быть определяемо непосредственно и через одно только проникновение, проникновением как таковым без всякого дальнейшего определения; и наоборот, отношение между взаимочленами должно определять их проникновение, то есть одним только их отношением, без всякого дальнейшего определения, полагается, что они проникают друг в друга. Простым их отношением, которое мысленно берется здесь как определяющее до взаимосмены, уже полагается их проникновение (в них это не какой-либо случайный признак, без которого они могли бы еще существовать); и проникновением их, которое мысленно берется тут как определяющее до отношения, полагается одновременно также и их отношение. Их проникновение и их отношение суть одно и то же.

1. Они так относятся друг к другу, что оказываются во взаимосмене; и, помимо этого, они вообще не имеют друг с другом никакого взаимного отношения. Если они не полагаются как взаимосменяющиеся, они вообще не полагаются.

2. Благодаря тому, что между ними, согласно одной только форме, полагается взаимосмена, некоторая взаимосмена вообще, всецело и без всякой иной помощи определяется одновременно и материя этой взаимосмены, то есть ее вид, количество полагаемого ее действия и страдания и т.д. Они взаимосменяются с необходимостью и притом только единственным возможным образом, определяемым исключительно тем, что они взаимосменяются. Если они полагаются, то тем самым полагается некоторая определенная взаимосмена; если полагается некоторая определенная взаимосмена, то тем самым полагаются и они. Они и некоторая определенная взаимосмена суть одно и то же.

1. Независимая деятельность (как синтетическое единство) определяет взаимосмену (как синтетическое единство), и наоборот, то есть обе они определяют друг друга взаимно и сами синтетически объединяются.

Деятельность как синтетическое единство есть некоторый абсолютный переход; взаимосмена есть некоторое абсолютное самим собою сполна определяемое проникновение. Что первое из них определяет собою второе, значило бы, что проникновение взаимочленов полагается только в силу перехода. Что второе определяет собою первое, значило бы, что, раз только члены осуществляют проникновение, деятельность с необходимостью должна перейти от одного к другому. Что то и другое определяют друг друга обоюдно, значит, что если только полагается одно из них, тем самым полагается и другое, и наоборот; от каждого из членов сравнения можно и должно переходить к другому. Все есть одно и то же. Целое же просто полагается; оно основывается на самом себе.

Чтобы сделать это положение более вразумительным и подчеркнуть его важность, применим его к подходящим под него положениям.

Деятельность, определяющая форму взаимосмены, определяет все то, что происходит при взаимосмене; и, наоборот, все то, что происходит при взаимосмене, определяет эту деятельность. Взаимосмена исключительно со стороны своей формы, то есть проникновение членов друг в друга, невозможна без действия перехода; посредством перехода полагается как раз проникновение взаимочленов. Наоборот, через проникновение взаимочленов полагается переход; если только они полагаются как проникающие, неизбежным образом осуществляется и переход. Без проникновения нет перехода, без перехода нет проникновения: то и другое суть одно и то же и могут быть различаемы только в рефлексии. Далее, та же самая деятельность определяет и материальный момент взаимосмены; необходимым переходом впервые полагаются взаимочлены как таковые, а так как они полагаются лишь как таковые, то они и вообще полагаются при этом впервые; и наоборот, если только полагаются взаимочлены как таковые, полагается и деятельность, которая переходит и должна переходить. Таким образом, можно исходить из какого угодно из различенных моментов; если только полагается один из них, вместе полагаются и три остальных. Деятельность, определяющая материальный момент взаимосмены, определяет всю взаимосмену целиком; она полагает то, на чем можно, а потому и необходимо совершать переход; стало быть, она полагает деятельность формы, а через это и все остальное.

Таким образом, деятельность возвращается в саму себя через взаимосмену; и взаимосмена возвращается в себя через деятельность. Все воспроизводит само себя, и тут невозможен никакой hiatus; отправляясь от любого из членов, приходят ко всем остальным. Деятельность формы определяет деятельность материи, эта последняя определяет материю взаимосмены, эта – ее форму; форма взаимосмены определяет деятельность формы и т.д. Все они суть одно и то же синтетическое состояние. Действие возвращается к самому себе, двигаясь в круге. Круг же в целом полагается безусловно. Он есть потому, что он есть; и высшего основания для этого привести нельзя.

Применение этого положения обнаружится только в дальнейшем.

2. Теперь нам надлежит применить к отдельным подходящим под него случаям то положение, что взаимосмена и рассматривавшаяся до сих пор как независимая от нее деятельность должны взаимно определять друг друга; и прежде всего:

   1. к понятию действенности. Рассмотрим постулируемый этим синтез согласно только что установленной схеме: ) во взаимосмене действенности деятельность формы определяет деятельность материи, и наоборот; ) в ней форма взаимосмены определяет деятельность материи, и наоборот; ) синтетически объединенная деятельность определяет синтетически объединенную взаимосмену, и наоборот, то есть они сами оказываются синтетически объединенными.

) Деятельность, которую надлежит предположить для того, чтобы была возможна взаимосмена, постулируемая в понятии действенности, является, согласно чистой форме, некоторого рода перенесением, полаганием через неполагание. Благодаря тому, что (в известном отношении) полагания не происходит (в некотором другом отношении), оно осуществляется. Этой деятельностью формы должна определяться деятельность материи взаимосмены. Эта последняя деятельность фигурировала как своего рода независимая деятельность Не-Я, благодаря которой только и становился возможным тот член, из которого исходила взаимосмена, – страдание в Я. Что эта последняя деятельность определяется, обосновывается, полагается посредством первой, значит очевидно, что эта деятельность Не-Я сама полагается благодаря первой, посредством ее функции полагания, и притом полагается лишь постольку, поскольку нечто не полагается (что такое может представлять собою это неполагаемое, нашему исследованию тут еще не подлежит). Для деятельности Не-Я этим предусматривается некоторая ограниченная сфера; и этой сферой является деятельность формы. Не-Я действенно лишь постольку, поскольку оно полагается как действенное через Я (которому присуща деятельность формы), путем некоторого неполагания. Нет деятельности Не-Я без полагания через неполагание. Наоборот, деятельность материи, стало быть, независимая деятельность Не-Я, должна обосновывать и определять деятельность формы, следовательно, перенесение, полагание через неполагание. Согласно всему вышесказанному, это очевидно значит следующее: она должна определять переход как переход, она должна полагать тот Õ;, который указывает на неполноту одного из членов и тем принуждает полагать его как взаимочлен, а через него еще и некоторый второй член, с которым он взаимосменяется. Этим членом является страдание как страдание. Таким образом, Не-Я обосновывает неполагание и тем определяет и обусловливает деятельность формы. Эта последняя полагает через неполагание и безусловно не иначе; но неполагание, а следовательно, и все постулированное действие в его целом обусловливается некоторой деятельностью Не-Я. Полагание через неполагание включается в сферу некоторой деятельности Не-Я. Без деятельности Не-Я нет полагания через неполагание.

(Тут мы подходим совсем близко к вышеуказанному противоречию, но только в несколько смягченном виде. В своем результате рефлексия второго рода обосновывает своеобразный догматический идеализм: вся реальность Не-Я есть единственно лишь из Я перенесенная реальность. В своем результате рефлексия второго рода обосновывает своеобразный догматический реализм: перенесение не может быть осуществлено, если не предположить уже некоторой независимой реальности Не-Я, некоторой вещи в себе. Подлежащий теперь осуществлению синтез имеет поэтому своей задачей не более и не менее как разрешить противоречие и отыскать средний путь между идеализмом и реализмом.)

Оба положения должны быть синтетически объединены между собою, то есть должны быть рассматриваемы как одно и то же. Это происходит следующим образом: то, что в Не-Я является деятельностью, в Я есть страдание (в силу положения о противополагании); мы можем, значит, полагать страдательное состояние Я вместо деятельности Не-Я. Следовательно – в силу постулированного синтеза – в понятии действенности страдательное состояние Я и деятельность его, неполагание и полагание, являются совершенно одним и тем же. В этом понятии положения: "Я не полагает ничто в себе" и "Я полагает нечто в Не-Я" утверждают одно и то же: ими означается одно и то же действие, а не различные действия. Ни одно из них не обосновывает другого; ни одно из них не обосновывается другим, ибо они суть одно и то же.

Поразмыслим еще над этим положением. Оно содержит в себе следующие положения: а) Я не полагает нечто в себе, то есть оно полагает нечто в Не-Я; b) полагаемое этим в Не-Я есть именно то, чего не полагает или что отрицает неполагаемое в Я. Действие возвращается в себя; поскольку Я не должно чего-либо полагать в себе, оно само есть Не-Я. Но так как оно должно быть, то оно должно и полагать; а так как оно не должно полагать в Я, то оно должно полагать в Не-Я. Но как бы ясно ни было доказано теперь это положение, все равно здравый человеческий рассудок продолжает восставать против него. Мы постараемся вскрыть основание такого противодействия для того, чтобы успокоить требования здравого человеческого рассудка, – по меньшей мере на то время, пока мы не сможем их действительно удовлетворить обозначением той сферы, в которой они господствуют.

В двух установленных только что положениях совершенно ясна двусмысленность в значении слова "полагать". Эту двусмысленность чувствует здравый человеческий рассудок, и отсюда его противодействие. Что Не-Я чего-либо не полагает в Я или же отрицает нечто – значит, что Не-Я для Я вообще не является полагающим, а только отменяющим (aufliebend); поэтому постольку оно противополагается Я согласно своему качеству и является реальным основанием некоторого определения в Я. Но утверждение, что Я не полагает чего-либо в Я, не означает того, что оно вообще является неполагающим; ибо, без сомнения, Я является полагающим, когда оно чего-либо не полагает, когда оно что-либо полагает как отрицание. В действительности утверждение это значит, что Я является только отчасти неполагающим. Поэтому Я противополагается себе самому не со стороны качества, а лишь со стороны количества, оно является, стало быть, лишь идеальным основанием некоторого определения в самом себе. Что Я не полагает в себе чего-либо и что оно полагает это нечто в Не-Я, значит одно и то же: Я является поэтому основанием реальности Не-Я тем же самым способом, каким оно является основанием определения в себе самом, основанием своего страдания. Оно является лишь идеальным основанием.

Это только idealiter* полагаемое в Не-Я должно realiter** быть основанием некоторого страдания в Я, идеальное основание должно стать реальным основанием; и этого не в состоянии понять и допустить догматическая склонность человека. Мы можем поставить человека в силу этой его склонности в чрезвычайно затруднительное положение, если допустим, что Не-Я в том смысле, в каком оно – согласно его желанию – является реальным основанием, воздействует на Я без всякого содействия со стороны этого последнего, как бы доставляет некоторый материал [11], который еще только должен быть создан, – и затем спросим: каким же образом реальное основание может стать идеальным (что, однако, должно случиться, если только в Я должно быть положено и через посредство представления доведено до сознания хотя бы какое-нибудь страдательное состояние); это вопрос, разрешение которого совершенно так же, как и разрешение вышеприведенного вопроса, предполагает непосредственное соприкосновение Я и Не-Я и на который ни он сам, ни все его поборники не дадут нам никогда сколько-нибудь основательного ответа. Оба вопроса разрешаются нашим синтезом; и на них нельзя ответить иначе, как только при помощи некоторого синтеза; то есть один из них должен получить свой ответ от другого, и наоборот.

* Идеально (лат.). ** Реально (лат.).

Следовательно, более глубокий смысл вышеустановленного синтеза таков: идеальное основание и реальное основание суть одно и то же в понятии действенности (а потому и повсюду, так как реальное основание обнаруживается только в понятии действенности). Это положение, обосновывающее критический идеализм, а через то объединяющее идеализм с реализмом, не умещается как следует у людей в голове, и то, что оно не умещается там, происходит из-за недостатка способности к отвлечению.

А именно, если различные вещи вне нас связываются друг с другом посредством понятия действенности, то приходится различать, – насколько правомерно или неправомерно это, мы увидим в свое время, – между реальным основанием их взаимоотносимости и ее идеальным основанием.

В вещах самих по себе должно быть налично нечто от нашего представления независимое, благодаря чему они проникают друг в друга независимо от нашего содействия; основание же того, что мы связываем их между собою, должно содержаться в нас, хотя бы, например, в нашем ощущении. Таким образом, однако, мы и наше Я полагаем вне нас в виде некоторого Я в себе, в виде некоторой безо всякого нашего содействия и неизвестно как существующей вещи; и вот какая-нибудь другая вещь должна воздействовать на него без всякого содействия с нашей стороны, наподобие того, как магнит действует на кусок железа.*

* Не столько для моих слушателей, сколько для других – ученых и философских читателей, которым как-нибудь попадет в руки это сочинение, я предназначаю следующее примечание. Большинство людей легче было бы побудить считать себя за кусок лавы с луны, чем за некоторое Я. Поэтому они не поняли Канта и не почуяли его духа; поэтому не поймут они и этого изложения, хотя в нем на самое первое место поставлено условие всякого философствования. Кто еще не достиг согласия с самим собою относительно этого пункта, тот не в силах понять никакой основательной философии; да он и не нуждается в ней. Природа, машиною которой он является, будет руководить им без всякого содействия с его стороны во всех делах, которые ему надлежит выполнить. Философствование требует самостоятельности; самостоятельность же может дать себе только сам человек. Мы не должны хотеть видеть без помощи глаз, но мы не должны также и утверждать, что глаз видит. (Примеч. к 1-му изд.). При первом появлении этого примечания в кругах, близких автору, над ним неоднократно смеялись некоторые лица, чувствовавшие себя им задетыми. Я хотел бы выбросить его из этого издания, однако мне на память приходит, что оно, к сожалению, сохраняет свою силу и теперь. (Примеч. ко 2-му изд.).

Но Я – ничто за пределами Я, ибо оно само есть Я. Если сущность Я заключается только в том, что оно полагает себя, в таком случае для него самополагание и бытие – одно и то же. В нем реальное основание и идеальное основание суть одно и то же. И наоборот, само неполагание и небытие суть для Я опять-таки одно и то же; реальное основание и идеальное основание отрицания также суть одно и то же. Если это выразить частично, то положения: "Я не полагает чего-либо в себе" и "Я не есть что-либо" – суть опять-таки одно и то же.

Что нечто не полагается (realiter) в Я, значит поэтому, очевидно, следующее: Я не полагает в себе (idealiter) это нечто; и наоборот, утверждение, что Я чего-либо не полагает в себе, значит, что оно не полагается в Я.

Что Не-Я должно оказывать действие на Я, что оно должно нечто уничтожить в Я, значит, очевидно, что оно должно уничтожить в Я некоторое полагание, должно сделать так, чтобы Я чего-либо не полагало в себе. Если при этом тем, на что оказывается действие, должно действительно быть Я, то на него невозможно оказать никакого иного воздействия, кроме того, которым оно побуждалось бы к некоторому неполаганию в себе.

Наоборот, что для Я должно существовать некоторое Не-Я, не может значить ничего иного, кроме того, что Я должно полагать реальность в Не-Я; ибо для Я нет, да и не может быть никакой другой реальности, кроме реальности, через него положенной.

Что деятельность Я и Не-Я суть одно и то же, значит, что Я может не полагать в себе чего-либо только благодаря тому, что оно полагает это нечто в Не-Я; и полагать в себе что-либо оно может лишь благодаря тому, что не полагает его в Не-Я. Полагать же вообще Я должно с необходимостью, поскольку оно есть некоторое Я; но только не непременно в себе. Страдательное состояние Я и страдательное состояние Не-Я суть тоже одно и то же. Что Я не полагает чего-либо в себе – значит, что это нечто полагается в Не-Я. Деятельность и страдание Я суть одно и то же; ибо поскольку оно чего-либо не полагает в себе, оно полагает его в Не-Я. Деятельность и страдание Не-Я суть одно и то же. Поскольку Не-Я должно воздействовать на Я, должно уничтожить в нем нечто, постольку в нем полагается силою Я нечто равное. Таким образом, с очевидностью раскрывается полное синтетическое объединение. Ни один изо всех названных моментов не является основанием другого; но они все суть одно и то же.

Следовательно, вопрос о том, каково основание страдания в Я, вообще нельзя разрешить, менее же всего его можно разрешить, предположив некоторую деятельность Не-Я как вещи в себе; ибо в Я нет никакого чистого страдания. Но, разумеется, остается еще другой вопрос, а именно вопрос о том, каково же основание всей только что установленной взаимосмены? Утверждать, что взаимосмена вообще прямо и без всяких оснований полагается и что суждение, полагающее ее как наличность, есть тетическое суждение, нельзя, ибо безусловно полагается только одно Я; в чистом же Я не содержится никакой такой взаимосмены. Однако тотчас же становится ясно, что подобное основание непостижимо в теоретическом наукоучении, так как оно не содержится под основоположением этого последнего, утверждающим, что Я полагает себя как определяемое Не-Я, а скорее предполагается этим основоположением. Следовательно, такое основание, если только оно вообще может быть обнаружено, должно лежать за пределами теоретического наукоучения.

Таким образом, господствующий в нашей теории критический идеализм оказывается определенно установленным. Он догматичен против догматического идеализма и реализма, доказывая, что ни деятельность Я сама по себе не является основанием реальности Не-Я, ни деятельность Не-Я сама по себе не является основанием страдания в Я. Что же касается вопроса о том, что является основанием принимаемой между ними взаимосмены (ответа на который ждут от него), то он довольствуется своим незнанием и констатирует, что исследование этого лежит за пределами теории. В своем объяснении представления он не исходит ни из какой-либо абсолютной деятельности Я, ни из абсолютной деятельности Не-Я, а отправляется от некоторой такой определенности, которая является одновременно и определением, так как в сознании непосредственно не содержится и не может содержаться ничего другого. Чем это определение, в свою очередь, будет определяться, это остается в теории совершенно нерешенным вопросом; и эта неполнота толкает нас тоже за пределы теории, в практическую часть наукоучения.

Вместе с тем совершенно уясняется столь часто употреблявшееся выше выражение: сокращенная, уменьшенная, ограниченная деятельность Я. Так обозначается та деятельность, которая направляется на нечто в Не-Я, на некоторый объект; следовательно, своего рода объективное действование. Действование Я вообще или же его полагание совершенно неограниченно и не может быть ограничено; полагание же им Я является ограниченным в силу того, что оно должно полагать некоторое Не-Я.

) Форма чистой взаимосмены в понятии действенности и ее материя взаимно определяют друг друга.

Выше мы видели, что чистая взаимосмена вообще может быть отличена от независимой от нее деятельности только при помощи рефлексии. Когда взаимосменение (Wechseln) полагается в члены самой взаимосмены, то деятельность остается в стороне, и взаимосмена рассматривается лишь сама в себе и как взаимосмена. Какой из способов рассмотрения правилен и не являются ли, может быть, все они неправильными, если применять их изолированно, – все это станет ясно в свое время.

Во взаимосмене как таковой, в свою очередь, можно различать форму и материю. Формой взаимосмены является простое обоюдное проникновение взаимочленов друг в друга как таковое. Материей же ее является то в них обоих, что делает возможным и необходимым их взаимное проникновение. Характерной формой взаимосмены в действенности является возникновение через уничтожение (становление через исчезновение). (При этом следует – обратите на это внимание – совершенно отвлечься от субстанции, на которую производится действие, от субстрата уничтожения, а стало быть, и от всякого временного условия. Если такой субстрат будет полагаем, то, конечно, в отношении к нему, и возникающее тоже будет полагаемо вовремя. Но от этого нужно отвлечься, как бы это ни было трудно для силы воображения, ибо субстанция не вступает во взаимосмену: только нечто в нее (субстанцию) входящее и нечто этим входящим вытесняемое и уничтожаемое вступают между собою во взаимосмену, и о том, что вступает во взаимосмену, речь идет лишь постольку, поскольку оно туда вступает. Например, X уничтожает -X. Разумеется, -X существовал ранее того, чем был уничтожен; если только он должен быть рассматриваем как существующее, то, естественно, он должен быть полагаем в предшествующее время, а X, ему в противоположность, – в последующее время. Однако же он должен быть мыслим не как существующий, а как не существующий. Но существование X не существование – X отнюдь не суть в различных временах, но суть в одном том же моменте. Следовательно, если нет чего-либо такого, что принуждало бы нас полагать момент в какой-нибудь ряд моментов, они совсем не суть во времени.) Материей, подлежащей исследованию взаимосмены, является существенное противобытие (несовместимость по качеству).

Что форма этой взаимосмены должна определять ее материю, значит следующее: так как и поскольку члены взаимосмены взаимно уничтожают друг друга, они существенно противоположны. (Действительное) обоюдное уничтожение определяет круг существенного противобытия. Если они не уничтожают взаимно друг друга, они не являются существенно противоположными (essentialiter opposita*). Это парадокс, против которого тоже восстает только что указанное непонимание. А именно, руководствуясь внешней видимостью, полагают, что при этом совершается умозаключение от случайного к существенному. Правда, от наличного уничтожения можно-де умозаключать к существенному противобытию; но нельзя умозаключить в обратном порядке от существенного противобытия к наличному уничтожению; для того, чтобы это произошло, должно присоединиться еще одно условие, а именно, непосредственное влияние их друг на друга (например, если взять тела, нужно еще присутствие их в одном и том же пространстве). Оба существенно противоположных момента могли бы ведь существовать изолированно, вне какого бы то ни было соединения; от этого они не сделались бы менее противоположными; но друг друга они все же в таком случае не уничтожили бы. Источник этого недоразумения, а равно и способы его преодоления, станет сейчас ясным.

* Существенно противоположные (лат.).

Материя этой взаимосмены должна определять ее форму, значит, существенная противоположенность определяет взаимное уничтожение; лишь при условии, что члены друг другу существенно противоположны лишь поскольку это так, эти члены могут взаимно уничтожать друг друга. Если наличное уничтожение будет вообще полагаться в сферу противоположенности, но только при этом не будет заполнять ее целиком, а лишь некоторую ограниченную ее часть, граница которой определяется дополнительным условием действительного влияния, то всякий, не колеблясь, признает справедливость установленного положения, а парадоксальность его сведется, пожалуй, только к тому, что оно впервые нами ясно установлено.

Но материя взаимосмены и ее форма должны определять друг друга взаимно, то есть из простого противобытия должно следовать взаимное уничтожение, а стало быть, также и проникновение, непосредственное влияние, из обоюдного же уничтожения – противобытие. Они знаменуют собою одно и то же; они противополагаются сами по себе или же уничтожают друг друга взаимно. Их влияние и их существенная противоположенность суть одно и то же.

Поразмыслим еще над этим результатом. То, что полагается, благодаря предпринятому синтезу, между взаимочленами, есть необходимость их соединения: это тот X, который обнаруживает неполноту каждого из них в отдельности и может содержаться только в них обоих. При этом возможность отделить бытие в себе от бытия во взаимосмене отвергается; оба члена полагаются как взаимочлены и вне взаимосмены совсем не полагаются. Здесь от реального противобытия в умозаключении совершается переход к противополаганию или идеальному противобытию, и наоборот: реальное и идеальное противобытие суть одно и то же. Затруднение, которое вырастает при этом перед здравым человеческим рассудком, исчезает, если только вспомнить, что одним из членов взаимосмены является Я, которому противоположно только то, что оно себе само противополагает, и которое является противоположным только тому, чему оно себя само противополагает. Таким образом настоящий результат есть только воспроизведение прежнего в другом виде.

) В действенности взаимно определяют друг друга и тоже образуют синтетическое единство деятельность, взятая как синтетическое единство, и взаимосмена, взятая как синтетическое единство.

Деятельность как синтетическое единство мы можем назвать опосредствованным полаганием (опосредствованным приложением) (употребляя последнее слово в утвердительном смысле как полагание реальности через посредство некоторого ее неполагания); чистая же взаимосмена как синтетическое единство состоит в тождестве существенного противобытия и реального уничтожения.

1. Первым из них определяется последнее; это значит, что опосредствованность полагания (в которой тут, собственно, все дело) является условием и основанием того, что существенное противобытие и реальное уничтожение суть совершенно одно и то же; благодаря тому, что полагание является опосредствованным и поскольку это так, противобытие и уничтожение тождественны.

   1. Если бы осуществлялось непосредственное полагание тех членов, которые должны взаимосменяться, то противобытие и уничтожение были бы различны. Предположите, что A и B суть взаимочлены. Предположите, что прежде всего A=A, а B=B; но что затем, согласно некоторому определенному количеству, A является равным также и -B, а B является равным также и -A. В таком случае оба они могли бы быть полагаемы в их первоначальном значении и тем не менее не уничтожать при этом друг друга. То, в чем они противополагаются, было бы тут оставлено в стороне; они не были бы поэтому полагаемы как существенно противоположные (сущность которых заключается в чистой противоположенности) и друг друга взаимно уничтожающие, ибо они были бы при этом полагаемы непосредственно, независимо друг от друга. Но в таком случае они были бы полагаемы не как простые взаимочлены, а как реальность в себе (A=A, §1). Взаимочлены могут быть полагаемы только опосредствованно, A является равным -B, и ничем более; B является равным -A, и ничем более; и из этой опосредствованности полагания следует существенное противобытие, взаимное уничтожение и тождественность обоих.

Ибо:

2. если A полагается только как противоположность B и не может быть отмечено никаким другим предикатом, а B полагается только как противоположность A и тоже не допускает приложения к себе никакого другого предиката (в том числе и предиката вещи, который всегда склонна примешивать сюда не привыкшая еще к точной абстракции сила воображения), если, следовательно, A должно быть полагаемо как реальное не иначе, как при условии, что B не будет полагаться, а B должно быть полагаемо как реальное не иначе, как при условии, что A не будет полагаться, то ясно, что их общая сущность состоит в том, что каждое из них полагается неполаганием другого, – иначе говоря, заключается в противобытии, а также – если отвлечься от той действенной интеллигенции, которая полагает и сосредоточить свое размышление на взаимочленах как таковых, – в том что они взаимно друг друга уничтожают. Их существенное противобытие и их взаимное уничтожение являются, стало быть, тождественными постольку поскольку каждый из членов полагается лишь неполаганием другого, и только так.

Согласно же вышесказанному, именно таково отношение между Я и Не-Я Я (рассматриваемое при этом как абсолютно действенное) может перенести реальность на Не-Я только тем, что оно не полагает ее в себе; и наоборот он может перенести реальность в себя только тем, что не полагает ее в Не-Я. (Что этот пункт не противоречит вышеустановленной реальности Я станет ясным при более близком его определении; да и теперь уже это отчасти ясно: речь идет совсем не об абсолютной, а о перенесенной реальности.) Их сущность – поскольку они должны взаимосменяться – состоит поэтому лишь в том, что они противополагаются и взаимно уничтожают друг друга. Поэтому опосредственностью полагания (или, как в дальнейшем это станет ясно, законом сознания: без субъекта нет объекта, без объекта нет субъекта), и только ею одной, обосновывается существенное противобытие Я и Не-Я, а благодаря этому и вся реальность как Не-Я, так и Я поскольку она должна быть полагаема лишь как полагаемая, должна быть идеальна; ибо абсолютная реальность не теряется при этом; она налична в полагающем. Эта опосредственность – в тех пределах, до которых мы дошли в нашем синтезе, – не должна, в свою очередь, быть обосновываема тем, что ею обосновано; она не может так обосновываться и согласно правильному употреблению принципа основания. В том, что уже было установлено, в реальности Не-Я и в идеальной реальности Я, не заключается поэтому основания такой опосредствованности. Следовательно, оно должно бы заключаться в абсолютном Я, а эта опосредствованность должна бы сама быть абсолютна, то есть через себя и в себе самой, обоснована.

Этот, здесь вполне правомерный, способ умозаключения приводит к некоторой новому идеализму, еще более отвлеченному, чем был предыдущий. В предыдущем идеализме некоторая сама по себе полагаемая деятельность была уничтожаема природою и сущностью Я. Она, сама по себе являясь вполне возможной деятельностью, была уничтожаема прямо и без всякого дальнейшего основания; и благодаря этому стали возможны некоторый объект, некоторый субъект и т.д. В этом идеализме из Я развивались представления как таковые, совершенно неизвестным для нас и недоступным нам образом; как бы в какой-то последовательной, то есть чисто идеалистической, предустановленной гармонии.

В нынешнем же идеализме деятельность вообще находит свой закон непосредственно в себе самой: она является опосредствованной, и не является никакой другой, только и только потому, что она такова. Таким образом в Я не уничтожается никакой деятельности: опосредствованная деятельность в нем налицо, а непосредственной вообще не должно быть. Из опосредствованности же этой деятельности можно вполне объяснить все остальное, – реальность Не-Я и постольку отрицание Я, отрицание Не-Я и постольку реальность Я. Тут из Я развиваются представления, согласно некоторому определенному и доступному познанию закону его природы. Для них возможно тут указать некоторое основание, но только не для закона.

Этот последний идеализм с необходимостью отменяет предыдущий, так как он подлинным образом объясняет из высшего основания то, что оставалось для прежнего идеализма необъяснимым. Первый идеализм можно даже опровергнуть идеалистически. Основоположение такой системы гласило бы: Я конечно просто потому, что оно конечно.

Но если такой идеализм и поднимается выше предыдущего, он не достигает все же той высоты, которой нужно достигнуть, – не достигает просто полагаемого и безусловного. Правда, в нем безусловно полагается некоторая конечность; однако же все конечное, согласно своему понятию, ограничивается своей противоположностью; и абсолютная конечность представляет собой внутренне противоречивое понятие.

В целях различения я обозначаю вышеупомянутый первый идеализм, уничтожающий нечто само по себе полагаемое, именем качественного идеализма, последний же идеализм, первоначально полагающий для себя некоторое ограниченное количество, именем количественного идеализма.

2. Тем, что сущность взаимочленов заключается в чистом противобытии, определяется опосредованность полагания; она возможна лишь при условии первой. Если сущность взаимочленов состоит еще в чем-нибудь, помимо простого противобытия, то тотчас же становится ясно, что через посредство неполагания одного из них во всей его сущности второй тоже во всей его сущности полагается отнюдь еще не полностью, и наоборот. Если же их сущность не состоит ни в чем ином, кроме этого, то ежели только они должны быть полагаемы, они могут быть полагаемы лишь опосредованно, как то и явствует из только что сказанного.

Но таким образом существенное противобытие, противобытие в себе, устанавливается как основание опосредованности полагания. Оно просто налично в этой системе и не может быть еще как-либо объяснено; опосредованность же полагания им обосновывается.

И вот, подобно тому, как первый способ умозаключения устанавливает своего рода количественный идеализм, данный способ приводит к некоторого рода количественному реализму [12], который, разумеется, необходимо отличать от выше установленного качественного реализма [13]. При этом последнем на Я производится некоторое воздействие некоторым Не-Я, имеющим независимую от Я реальность в себе самом, благодаря этому воздействию деятельность Я отчасти парализуется; реалист же только количественный довольствуется в таком случае своим неведением и признает, что полагание реальности в Не-Я совершается для Я лишь в силу закона основания. Но он утверждал реальную наличность некоторого ограничения Я, происходящего без всякого содействия со стороны самого Я – будь то абсолютная деятельность, как утверждает качественный идеалист, или некоторый в природе Я содержащийся закон, как утверждает количественный идеалист. Качественный реалист утверждает независимую от Я реальность некоторого определяющего начала; количественный реалист утверждает независимую от Я реальность лишь некоторого определения. В Я имеется некоторое определение, основание которого не должно быть полагаемо в Я; это является для количественного реалиста фактом; возможность исследовать основание этого определения как таковое отрезано для него, то есть определение это просто налично для него без всяких оснований. Разумеется, он должен относить его, согласно заключающемуся в нем самом закону основания, к чему-либо в Не-Я как реальному основанию; но он знает, что этот закон заключается только в нем, и потому не вводится этим в обман. Каждому сразу же бросится в глаза, что такой реализм представляет собою не что иное, как идеализм, установленный выше под именем критического, и что Кант также установил именно этого рода реализм и на той степени рефлексии, на которую он себя поставил, не мог и не хотел установить реализм какого-либо иного рода.*

* Кант доказывает идеальность объектов, отправляясь от предполагаемой идеальности времени и пространства (Кант доказывает идеальность объектов, отправляясь от предполагаемой идеальности времени и пространства... – Кант действительно предполагает идеальность времени и пространства как априорных форм чувственности и, исходя из этого, доказывает идеальность объектов опыта. "...Совершенно несомненно, что пространство и время как необходимые условия всякого (внутреннего и внешнего) опыта суть лишь субъективные условия всякого нашего созерцания, в отношении к которому поэтому все предметы суть только явления, а не данные таким образом вещи сами по себе... Вещь сама по себе не познается из одних только отношений. Отсюда следует, что так как внешнее чувство дает нам лишь представления об отношении, оно может содержать в своих представлениях только отношение предмета к субъекту, а не то внутреннее, что присуще объекту самому по себе. С внутренним созерцанием дело обстоит точно так же" (Кант И. Соч. Т. 3. С. 148-149); мы же, наоборот, будем доказывать идеальность времени и пространства из доказанной идеальности объектов. Он нуждается в идеальных объектах для того, чтобы заполнить время и пространство; мы же нуждаемся во времени и пространстве для того, чтобы поместить идеальные объекты. Поэтому наш идеализм, который, однако, отнюдь не догматичен, а критичен, идет несколько дальше его идеализма. Здесь не место ни показывать, что Кант прекрасно знал также и то, чего он не говорил (что можно, впрочем, показать с полнейшей очевидностью), ни указывать те основания, почему он и не мог и не хотел сказать всего, что знал. Установленные здесь и еще подлежащие установлению в дальнейшем принципы, очевидно, лежат в основе его принципов, как в том может убедиться каждый, кто пожелает освоиться с духом его философии (которая ведь должна была иметь дух). Что он в своих критиках хочет создать не науку, а только пропедевтику к ней, об этом он сам неоднократно говорил (...он [Кант]... хочет создать не науку, а только пропедевтику к ней... – В "Критике чистого разума" Кант так поясняет свою точку зрения: "Органоном чистого разума должна быть совокупность тех принципов, на основе которых можно приобрести и действительно осуществить все чистые априорные знания. Полное применение такого органона дало бы систему чистого разума. Но так как это значило бы требовать слишком многого (в русском издании не совсем точно: "так как эта система крайне желательна". – П.Г.) и еще неизвестно, возможно ли и здесь вообще какое-нибудь расширение нашего знания и в каких случаях оно возможно, то мы можем назвать науку, лишь рассматривающую чистый разум, его источники и границы, пропедевтикой к системе чистого разума. Такая пропедевтика должна называться не учением, а только критикой чистого разума, и польза ее по отношению к спекуляции в самом деле может быть только негативной; она может служить не для расширения, а только для очищения нашего разума и освобождения его от заблуждений, что уже представляет собой значительную выгоду" (Кант И. Соч. Т. 3. С. 120 – 121). Тем не менее заявление Фихте о том, что он (Фихте) создает ту самую науку философии, к которой Кант подготовил только пропедевтику, вызвало раздражение Канта и довольно резкую оценку наукоучения (см. примеч. 4 к работе Фихте "Ясное, как солнце"). Поэтому трудно понять, почему его поклонники не хотят ему поверить только в этом.

От описанного только что количественного идеализма установленный теперь реализм отличается тем, что, хоть они оба и принимают некоторую конечность Я, первый из них принимает при этом лишь просто полагаемую его конечность, второй же – случайную, которая, однако, тоже не поддается дальнейшему объяснению. Количественный реализм отменяет качественный как необоснованный и излишний тем самым, что он и без него, – правда, впадая в ту же ошибку, – вполне объясняет то, что должно быть им объяснено: наличность некоторого объекта в сознании. Впадая в ту же ошибку, – говорю я. А именно, он совершенно не в состоянии объяснить того, как может некоторое реальное определение стать идеальным, как может некоторое само по себе наличное определение стать определением для полагающего Я. Разумеется, теперь показано уже, как через существенную противоположенность определяется и обосновывается опосредствованность полагания.

Но чем же обосновывается полагание вообще? Если полагание должно произойти, то оно может быть осуществлено, разумеется, только опосредованно; но ведь полагание само по себе является абсолютным действием Я, в этой своей функции совершенно неопределенного и неопределимого. Следовательно, данная система несет на себе гнет уже не раз отмечавшейся выше невозможности перехода от ограниченного к безграничному. Количественному идеализму не приходится бороться с этой трудностью, ибо он вообще уничтожает переход; но зато он сам уничтожается тем очевидным противоречием, что просто полагает нечто конечное. Надо надеяться, что наше исследование пойдет именно тем путем, который указан выше, и что благодаря синтетическому объединению обоих синтезов критический количественный идеализм выступит как средний путь между объяснениями обоего рода.

3. Опосредствованность полагания и существенное противобытие определяют друг друга взаимно; они заполняют одну и ту же сферу и поэтому суть одно. Сразу же ясно, как нужно мыслить это для того, чтобы оно вообще было мыслимо как возможное; а именно: бытие и положенность, идеальное и реальное отношение, противополагание и противоположенность должны быть одним и тем же. Далее, сразу же ясно, при каком условии это возможно; а именно: если полагаемое в отношении и полагающее суть одно и то же, то есть если полагаемое в отношении есть Я, Я должно находиться с каким-либо X, который постольку с необходимостью должен стать некоторым Не-Я, в таком отношении, что он будет полагаться лишь через посредство неположенности другого, и наоборот. Я же, поскольку оно есть действительно некоторое Я, находится в некотором определенном отношении лишь постольку, поскольку оно полагает себя как стоящее в этом отношении. Значит, совершенно безразлично, скажем ли мы относительно Я: оно полагается в это отношение, или же: оно полагает себя в это отношение. Оно лишь постольку может быть перемещено в это отношение (realiter), поскольку оно себя в нем полагает (idealiter); и оно может полагать себя в нем лишь постольку, поскольку оно туда перемещается, ибо одним только простым полагаемым Я такое отношение не полагается, а скорее ему противоречит.

Постараемся сделать еще яснее важное содержание нашего синтеза. Лишь опосредованное полагание как Я, так и Не-Я, то есть полагание Я лишь посредством неполагания Не-Я, а Не-Я – лишь через неполагание Я, является – предполагая, конечно, установленное в начале нашего параграфа главное положение всего теоретического исследования, из которого мы развили все вышеизложенное, и не предполагая ничего другого, – законом для Я. (Следовательно, Я представляет собою повсюду безусловно полагающее начало; но в настоящем исследовании мы от этого отвлекаемся; Я является полагаемым лишь при том условии, что Не-Я будет полагаемо при этом как неполагаемое, что оно будет отрицаться.) Прибегая к общепринятому способу выражения, это значит: Я, поскольку оно здесь рассматривается, есть простая противоположность Не-Я, и ничего больше; а Не-Я есть простая противоположность Я, и ничего больше. Без Ты нет Я; без Я нет Ты. Ради ясности мы будем уже теперь именовать в этом, и только в этом, смысле Не-Я объектом, а Я – субъектом, хотя мы еще и не в состоянии пока показать, насколько подходящи такие наименования. Независимо от этой взаимосмены Не-Я не должно быть именуемо объектом, а независимое от нее Я не должно быть обозначаемо как субъект. Значит, субъект есть то, что не есть объект, и, кроме этого, он не имеет пока никакого другого предиката; объект же есть то, что не есть субъект, и, кроме этого, он не имеет пока никакого другого предиката.

Если в основание объяснения представления кладется этот закон и о каком-либо дальнейшем основании уже не спрашивается, то прежде всего нет никакой надобности в каком-либо воздействии Не-Я, которое принимается качественным реалистом с той целью, чтобы обосновать наличное в Я страдание; в таком случае нет надобности даже в этом страдании (аффекции, определении), которое принимает количественный реалист для своего объяснения. Предположите, что Я должно вообще полагать в силу своей сущности; это положение мы докажем в дальнейшем главном синтезе. Я может полагать либо только субъект, либо только объект, и притом их оба – только опосредованно. Пусть оно полагает объект; но тогда оно с необходимостью уничтожает субъект, и в нем возникает некоторое страдательное состояние; оно относит это страдательное состояние неизбежным образом к некоторому реальному основанию в Не-Я, и таким образом возникает представление некоторой независимой от Я реальности Не-Я. Или же оно полагает субъекта; но в таком случае оно необходимо уничтожает полагаемый объект, и тогда, в свою очередь, возникает некоторое страдательное состояние, которое оказывается отнесенным уже к деятельности субъекта и порождает представление некоторой независимой от Не-Я реальности Я (представление о некоторой свободе Я, которая в нашей настоящей дедукции является, конечно, только представляемой свободою). Таким образом, отправляясь от среднего члена, как то, разумеется, и должно быть в силу закона синтеза, мы достигаем полного объяснения и обоснования (идеального) страдания Я и (идеальной) независимой деятельности как Я, так и Не-Я.

Но так как установленный закон является очевидным образом некоторым определением (деятельности Я как таковой), то он должен иметь какое-нибудь основание, и наукоучение обязано указать это его основание. При этом, если не вдвинуть путем нового синтеза какого-нибудь нового среднего члена, как то и должно быть, то можно будет искать этого основания лишь в ближайшим образом ограничивающих это определение моментах, в полагании Я или в его страдании. Первое из них берет в качестве основания определения количественный идеалист, превращающий указанный закон в закон полагания вообще; второе же из них берется количественным реалистом, который выводит указанный закон из страдательного состояния Я. Согласно первому, указанный закон есть нечто субъективное и идеальное, имеющее свое основание только в Я; согласно второму, этот закон объективен и реален и не имеет своего основания в Я. Где же должен он иметь его или должен ли он вообще иметь какое-нибудь основание, – относительно этого исследование ответа не дает. Разумеется, устанавливаемое, как нечто необъяснимое, воздействие (Affektion) Я должно быть отнесено к какой-либо вызывающей его реальности в Не-Я, но это происходит только вследствие некоторого объяснимого и как раз воздействием этим объясняемого закона в Я.

Результатом нашего только что установленного синтеза является то, что оба они неправы, что упомянутый закон и не только субъективен и идеален, и не только объективен и реален, но что основание его должно лежать одновременно и в объекте, и в субъекте. Относительно же того, как он может лежать в них обоих, исследование в данный момент пресекается, и мы довольствуемся простым неведением. В этом-то как раз и заключается тот критический количественный идеализм, установление которого мы выше обещали. Однако, так как вышепоставленная задача еще не вполне разрешена и мы имеем перед собою еще несколько синтезов, то надо думать, что в будущем можно будет сказать нечто более определенное относительно обоснования этого рода.

2. Перейдем теперь к понятию субстанциальности и будем обращаться с ним так же, как мы обращались с понятием действенности. Соединим сначала синтетически деятельность формы с деятельностью материи; затем соединим синтетически форму чистой взаимосмены с ее материей; и, наконец, соединим друг с другом синтетически возникающие отсюда единства.

) Сначала обратимся к деятельности формы и материи (причем предполагается известным из вышеизложенного, в каком смысле будут определяться тут эти обозначения).

При этом и в данном случае, и во всех последующих главным предметом, о котором, собственно, будет идти речь, является правильное и определенное понимание того, что характерно для субстанциальности (вследствие противоположности с действенностью).

Деятельность формы в этой особой взаимосмене представляет собою, согласно вышесказанному, некоторое неполагание через посредство абсолютного полагания; полагание некоторого нечто как чего-то неполагаемого посредством полагания некоторого другого как полагаемого: отрицание через утверждение. Неполагаемое должно, значит, все же быть полагаемо; оно должно быть полагаемо как неполагаемое. Оно не должно, стало быть, быть вообще уничтожено, как при взаимосмене действенности, а только исключено из некоторой определенной сферы. Оно отрицается поэтому не путем полагания вообще, а только путем некоторого определенного полагания. Этим полаганием, которое в этой своей функции является определяемым, а следовательно, как объективная деятельность также и определяющим, должно быть равным образом определяемо и (как полагаемое) полагаемое, то есть оно должно быть полагаемо в некоторую определенную сферу как нечто ее заполняющее. И вот становится понятно, каким образом через посредство подобного полагания может быть полагаемо нечто другое как неполагаемое; оно не полагается только в эту сферу и не полагается в нее или исключается из нее именно через то, что ее заполнить должно то, что в нее полагается. Этим действием, однако, исключенное еще отнюдь не полагается в какую-либо определенную сферу; его сфера получает благодаря этому только один отрицательный предикат; его сфера – не эта сфера. Какова его сфера и вообще является ли она какой-нибудь определенной сферой, это отсюда еще ничуть не уясняется. Следовательно, определенным характерным свойством формальной деятельности при взаимоопределении через субстанциальность является исключение из некоторой определенной, заполненной и постольку обладающей полнотою (в ней содержащегося) сферы.

При этом трудность заключается, очевидно, в том, что исключаемое =B должно быть, разумеется, тоже полагаемо и только в сфере A не должно полагаться; сфера же A должна полагаться как абсолютная полнота; откуда будет следовать, что B вообще не может быть полагаемо. Следовательно, сфера A должна быть полагаема в одно и то же время и как полнота и как неполнота. Она полагается как полнота в отношении к A; она полагается как неполнота в отношении к исключаемому B. Но ведь сама сфера B не является определенной; она определяется лишь отрицательно, как сфера -A. Следовательно, если все принять во внимание, A полагалось бы в таком случае, как определенная и постольку целостная, совершенная часть некоторого неопределенного и постольку несовершенного целого. Полагание такой высшей сферы, заключающей в себе обе сферы – определенную и неопределенную, – было бы в таком случае именно той самой деятельностью, благодаря которой достигалась бы возможность только что установленной формальной деятельности, и, следовательно, той деятельностью материи, которую мы ищем.

(Пусть дан определенный кусок железа = C, который двигается вперед. Вы полагаете при этом железо просто, как оно полагается через одно только свое понятие (в силу положения A=A, §1) = A как абсолютную полноту, и не находите в его сфере движения =B; и вы поэтому полаганием A исключаете B из сферы A. Однако же вы не уничтожаете этим движения куска железа = C; вы отнюдь не хотите безусловно отрицать его возможность; следовательно, вы полагаете движение за пределы сферы A в некоторую неопределенную сферу, так как вы совершенно не знаете, при каком условии и в силу какого основания кусок железа = C станет двигаться. Сфера A представляет собою полноту железа, и в то же время она не есть такая полнота, так как в нее не входит движение C, которое тоже ведь есть железо. Значит, вы должны провести вокруг обеих сфер некоторую более высокую сферу, которая охватывала бы в себе то и другое – и движущееся, и неподвижное железо. Поскольку железо заполняет собою эту более высокую сферу, оно является субстанцией (а не постольку, поскольку оно заполняет собою сферу A как таковую, как то обыкновенно ошибочно полагают; в этом отношении оно является вещью, определенной для себя самой, через одно свое понятие, согласно положению A=A); движение же и недвижение суть его акциденции. Что недвижение присуще ему в ином смысле, чем движение, и на чем это основывается, – мы увидим в свое время.)

Что деятельность формы определяет деятельность материи, значило бы в таком случае, что некоторая более обширная, хотя и неопределенная, сфера может быть полагаема лишь постольку, поскольку из абсолютной полноты нечто исключается и полагается как в ней не содержащееся; только при условии действительного исключения возможна некоторая высшая сфера; без исключения нет более обширной сферы; то есть без акциденции в Я нет Не-Я. Смысл этого положения теперь ясен, и мы добавим лишь несколько слов относительно его применения. Я полагается первоначально как себя полагающее; и постольку самополагание заполняет сферу его абсолютной реальности. Если оно полагает некоторый объект, то такое объективное полагание необходимо исключить из этой сферы и поместить в противоположную сферу самонеполагания. Полагать некоторый объект и не полагать себя – значит одно и то же. Из этого действия исходит внешнее рассуждение; оно утверждает: Я полагает некоторый объект или же исключает нечто из самого себя просто потому, что оно это исключает и без какого-либо высшего основания на то: а через это исключение впервые становится возможной более высокая сфера полагания вообще (мы отвлекаемся от того, будет ли при этом полагаться Я или Не-Я). Ясно, что такого рода способ умозаключения идеалистичен и согласуется с вышеустановленным количественным идеализмом, согласно которому Я полагает нечто как некоторое Не-Я просто потому, что оно его полагает. В такой системе, следовательно, понятие субстанциальности должно бы было быть объяснимо именно так, как оно было объяснено выше. Далее, здесь в общем ясно, что самополагание совершается в двояком отношении количества; с одной стороны, как абсолютная полнота; с другой стороны, как определенная часть некоторой неопределенной величины. Это положение может иметь в будущем последствия чрезвычайной важности. Далее, ясно, что субстанция обозначает собою не длящееся, а всеохватывающее [14]. Признак длительности присущ субстанции лишь в некотором, весьма вторичном смысле.

Что деятельность материи определяет и обусловливает деятельность формы, значило бы в таком случае, что более обширная сфера прямо полагается как некоторая более обширная сфера (следовательно, вместе с подчиненными ей сферами Я и Не-Я); и лишь благодаря этому оказывается возможным исключение как подлинное действие Я (при наличности еще одного привходящего условия). Ясно, что этот способ умозаключения приводит к реализму, и именно к реализму качественному. Я и Не-Я полагаются как противоположные: Я является вообще полагающим; то, что оно полагает себя при некотором определенном условии, а именно, когда оно не полагает Не-Я, есть случайное обстоятельство и определяется посредством основания полагания вообще, которое не лежит в Я. В таком способе умозаключения Я фигурирует как некоторое представляющее существо, которое должно сообразоваться со свойствами вещей в себе.

Однако ни один из двух способов умозаключения не должен иметь силы; но оба они должны быть взаимно видоизменены друг другом. Так как Я должно нечто исключить из себя, то должна получить существование и быть положена некоторая высшая сфера; и так как некоторая высшая сфера есть и полагается, Я должно из себя исключить нечто. Короче говоря, Не-Я есть потому, что Я противополагает себе нечто; Я же противополагает себе нечто потому, что есть и полагается некоторое Не-Я. Ни одно из двух не обосновывает другого, но то и другое составляют одно и то же действие Я, которое может обнаруживать различия только в рефлексии. Теперь сразу же становится ясно, что такой результат равен вышеустановленному положению – идеальное и реальное основания суть одно и то же – и может быть из него объяснен, что, следовательно, этим результатом также, как упомянутым положением, устанавливается критический идеализм.

) Форма взаимосмены в субстанциальности и материя ее должны определять друг друга взаимно.

Форма взаимосмены заключается во взаимном исключении и взаимной исключенности взаимочленов друг другом. Если A полагается как абсолютная полнота, то B исключается из его сферы и полагается в неопределенную, хотя и определимую сферу B. Наоборот, если B полагается (если рефлексия направляется на B как полагаемое), то A исключается из абсолютной полноты, а именно; оно не подводится уже более под понятие ее, сфера A теперь не является уже больше абсолютной полнотой, но оказывается вместе с B частью некоторой неопределенной, хотя и определимой сферы. Это последнее обстоятельство нужно хорошенько принять во внимание и правильно понять, так как от этого зависит все остальное. Следовательно, форма взаимосмены есть взаимное исключение взаимочленов из абсолютной полноты.

(Возьмите железо вообще и в себе самом; вы будете иметь в нем некоторое определенное совершенное понятие, заполняющее свою сферу. Предположите, что железо движется вперед; в таком случае вы имеете такой признак, который не заключается в данном понятии и потому из него исключается. Но так как вы все же приписываете это движение железу, то определенное прежде всего понятие железа имеет силу уже не как определенное, а лишь как доступное определению; в нем недостает некоторого определения, которое вы определите в свое время как притяжимость магнитом.)

Что касается материи взаимосмены, то теперь ясно, что в форме взаимосмены, как она только что была представлена, остается неопределенным, что же такое собственно полнота: если исключенным должно быть B, то полноту заполняет сфера A; если же, наоборот, должно быть полагаемо B, то обе сферы, и B и A, заполняют неопределенную, но допускающую определение полноту. (От того, что и эта последняя сфера A и B должна еще быть определена, мы здесь совершенно отвлекаемся.) Эта неопределенность не может оставаться. Полнота в обоих отношениях является полнотою. Но если каждая из сфер сверх этого не имеет еще какого-либо другого признака, которым бы они различались между собой, то невозможной оказывается вся постулированная взаимосмена; ибо в таком случае полнота едина, и наличным является лишь один взаимочлен; следовательно, вообще нет никакой взаимосмены. (Или же, выражаясь понятнее, но менее точно: представьте себе себя мысленно как зрителей этого взаимного исключения. Если вы не сможете различить при этом две полноты, между которыми пролагается взаимосмена, для вас не будет взаимосмены. Не сможете же вы провести такого различения, если между ними, поскольку они суть не что иное как полнота, не окажется какого-либо X, согласно которому вы тут ориентируетесь.) Следовательно, в целях возможности постулированной взаимосмены должна быть предположена определимость полноты как таковой: должно быть предположено, что обе полноты можно как-нибудь различать; и эта определимость представляет собою материю взаимосмены, – то, на чем взаимосмена продолжается и благодаря чему единственно она закрепляется.

(Если вы полагаете железо само по себе, то есть изолированно и без всякой для вас заметной связи с чем-либо вне его, приблизительно так, как оно дано в общем опыте, свободном от научного познания естествоведения, между прочим и как устойчивое на своем месте, то движение не входит в состав его понятия, и вы вполне правы, относя это движение за счет чего-то вне его, когда оно дано вам в явлении как нечто движущееся. Если же вы станете все же приписывать движение железу, в чем вы тоже будете правы, то понятие это уже не будет более полным, и вам надлежит определить его в этом отношении далее и, например, ввести в его состав притяжимость посредством магнита. Этим устанавливается некоторое различие. Если вы исходите из первого понятия, в таком случае устойчивость на месте оказывается существенной для железа, и только движение в нем является случайным; если же вы исходите из второго понятия, то устойчивость оказывается столь же случайной, как и движение, ибо первая точно так же обусловливается отсутствием магнита, как второе – его присутствием. Вы будете, стало быть, лишены ориентировки, если вы не в состоянии установить некоторого основания для того, почему вы должны исходить из первого, а не из второго понятия, и наоборот; то есть, вообще говоря, если нельзя каким-нибудь образом определить, о какой полноте надлежит рефлектировать, о просто ли положенной и определенной или же о той, которая возникает благодаря этой, и исключенному – о полноте определимой или, наконец, об обеих.)

Форма взаимосмены определяет свою материю, в таком случае это значило бы, что полнота в вышеустановленном смысле определяется взаимным исключением, то есть что этим последним указывается, которая из обеих возможных есть абсолютная полнота и из которой из них нужно исходить. То, что исключает из полноты нечто другое, есть, поскольку оно исключает, полнота, и наоборот, и, кроме этого, нет иного основания для ее определения. Если посредством просто полагаемого A исключается B, то A постольку есть полнота; если рефлексия будет направлена на B и A поэтому не будет рассматриваемо как полнота, то постольку A+B, само по себе являющееся неопределенным, будет определимой полнотою. Полнотою является определенное или определимое в зависимости от того, что при этом будет иметься в виду. Хотя такой результат и не представляется чем-либо новым и, по-видимому, в нем сказано то самое, что мы знали уже до синтеза, тем не менее перед синтезом мы имели все же надежду отыскать какое-нибудь основание для определения. Нынешний же наш результат совершенно рассеивает эту надежду; его значение отрицательно; и он говорит нам: вообще невозможно никакое иное основание определения, кроме как посредством отношения.

(В предыдущем примере можно исходить из просто положенного понятия железа, и тогда устойчивость на месте оказывается существенной для железа; или же можно исходить из его определимого понятия, и тогда устойчивость является случайным признаком. И то и другое правильно в зависимости от того, что имеется в виду, и относительно этого нельзя указать никакого вносящего определенность правила. Различие тут только относительно.)

Что материя взаимосмены определяет ее форму, значило бы в таком случае, что определимость полноты в вышеизложенном смысле, которая, следовательно, полагается, так как она должна определять нечто другое (то есть определение является действительно возможным, и существует некоторый X, согласно которому он совершается, но заниматься расследованием которого нам здесь не надлежит), определяет взаимное исключение. Одно из двух, либо определенное, либо определимое, есть абсолютная полнота, и в таком случае другое не является ею. Потому имеется также и нечто абсолютно исключенное – то, что исключается через такую полноту. Если, например, определенное является абсолютной полнотою, то исключаемое таким путем оказывается абсолютно исключаемым. Следовательно, – таков результат настоящего синтеза, – существует абсолютное основание полноты, и полнота эта не является только относительной.

(В приведенном выше примере не безразлично, будем ли мы исходить из определенного понятия железа или же из доступного определению понятия его и будем ли мы считать устойчивость на месте существенным его моментом или же случайным признаком. Если предположить, что в силу какого-нибудь основания нужно было бы исходить из определенного понятия железа, то в таком случае абсолютной случайностью было бы только движение, а не устойчивость.)

То и другое должны определять друг друга взаимно, а не одно из двух другое; это значит, – чтобы без дальнейших околичностей обратиться прямо к сути дела, – что абсолютное и относительное основание определения полноты должны представлять собою одно и то же, отношение должно быть абсолютным, а абсолютное должно быть не чем иным, как некоторым отношением.

Постараемся сделать этот чрезвычайно важный результат еще яснее. Определением полноты определяется одновременно и то, что должно быть исключено, и наоборот: это – тоже отношение, но о нем не возникает никакого вопроса. Вопрос в том, какой из обоих возможных способов определения следует принять и утвердить. На это в первом члене был дан ответ: ни тот и ни другой; тут нет никакого другого определенного правила, кроме следующего: если взять один из них, то можно постольку не брать другого, и наоборот; который же из них следует взять, об этом нельзя сказать ничего определенного. Во втором члене на вопрос был дан такой ответ: нужно взять один из них, и касательно этого должно быть некоторое правило. Что же это за правило, должно, естественным образом, оставаться неопределенным, так как основанием определения того, что подлежит исключению, должна быть определимость, а не определение.

Оба положения объединяются настоящим положением; им утверждается, стало быть, следующее: конечно, есть правило, но не такое правило, которое устанавливает какой-нибудь из обоих способов определения, а такое, которое устанавливает оба способа как долженствующие друг другом взаимно определяться. Ни та, ни другая из рассмотренных доселе сфер не есть искомая полнота; они обе, будучи друг другом взаимно определены, осуществляют впервые эту полноту. Следовательно, речь идет о некоем отношении между обоими способами определения, между определением через отношение и абсолютным определением; и этим отношением впервые устанавливается искомая полнота. Абсолютной полнотою должно быть не A и не A+B, но A, определенное через A+B. Определимое должно быть определено определенным, а определенное – определимым; и возникающее отсюда единство есть та полнота, которую мы ищем. Ясно, что таков и должен быть результат нашего синтеза; но несколько труднее понять, что этим может быть сказано.

Что определенное и определимое должны друг друга взаимно определять, очевидно, значит, что определение долженствующего быть определенным заключается как раз в том, что оно является чем-то определимым. Оно есть нечто определимое и сверх того – ничего больше; в этом состоит вся его сущность. Эта же определимость представляет собою искомую полноту, то есть определимость есть некоторое определенное количество, она имеет свои границы, за которыми не бывает уже никакого определения; и в пределах этих границ заключается вся возможная определимость.

Применим этот результат к наличному у нас случаю, и тотчас же все станет ясно. Я полагает себя. В этом состоит его безусловно полагаемая реальность; сфера этой реальности исчерпана и заключает потому в себе абсолютную полноту (безусловно положенной реальности Я). Я полагает некоторый объект. Необходимым образом это объективное полагание должно быть исключено из сферы самополагания Я. Тем не менее это объективное полагание должно быть приписано Я; и отсюда мы получаем затем сферу A+B как (до сих пор не ограниченную) полноту действий Я. Согласно настоящему синтезу, обе сферы должны определять друг друга взаимно: A дает то, что оно имеет, – абсолютную границу; A+B дает то, что оно имеет, – содержание. И вот Я оказывается полагающим некоторый объект и не полагающим тогда субъекта, или же полагающим субъекта и не полагающим в таком случае объект – поскольку оно полагает себя как полагающее согласно этому правилу. Таким образом, обе сферы совпадают друг с другом и только в соединении своем заполняют некоторую единственную ограниченную сферу; и постольку определение Я состоит в определимости через субъект и объект.

Определенная определимость есть та полнота, которую мы искали; такую полноту именуют субстанцией. Никакая субстанция невозможна как таковая, если мы не будем исходить при этом из положенного безусловно, то есть в данном случае из Я, которое полагает только себя самого, то есть если мы из него не исключим что-то, в данном случае некоторое положенное Не-Я или некоторый объект. Но субстанция, которая как таковая не должна быть ничем иным, как определимостью, но все же при этом в некотором роде определенной, утвержденной, установленной определимостью, продолжает быть неопределенной и не является субстанцией (не есть нечто всеохватывающее), если она не определяется, в свою очередь, через нечто безусловно положенное, в данном же случае – через самополагание. Я полагает себя как себя полагающее, благодаря тому что оно исключает Не-Я, или – как полагающее Не-Я, благодаря тому что оно исключает себя. Самополагание происходит при этом дважды, но в двух весьма различных отношениях. Самополаганием первого рода обозначается безусловное полагание, самополаганием второго рода – обусловленное и некоторым исключением Не-Я определимое полагание.

(Пусть будет определением железа как такового устойчивость на месте; тогда изменение места тем самым исключено, и постольку железо не представляет собою субстанции, так как оно является тут неопределимым. Однако же изменение места должно быть приписано железу. Это невозможно в том смысле, что устойчивость на месте через то будет совершенно уничтожена, так как в таком случае уничтоженным оказалось бы и само железо в том виде, как оно полагается; следовательно, изменения места нельзя приписывать железу, что, однако, противоречит требованию. Значит, устойчивость может быть уничтожена только отчасти, и изменение места определяется и ограничивается устойчивостью, то есть изменение места осуществляется только в сфере некоторого определенного условия (например, присутствие некоторого магнита) и не имеет места за пределами этой сферы. Вне этой сферы имеет место опять-таки устойчивость. Кто не видит того, что устойчивость берется здесь в двух весьма различных значениях, сначала как нечто безусловное, а затем как нечто обусловленное отсутствием магнита?)

Продолжим далее применение вышеустановленного основоположения: точно так же, как A+B определяется через A, определяется и само B, так как оно входит в состав определенного теперь определимого; A же само является, как выше было показано, чем-то определимым. Но поскольку B само оказывается определенным, им может быть определяемо также и A+B; и так как должно иметь место некоторое абсолютное отношение, только это последнее должно заполнять собою искомую полноту, то A+B должно с необходимостью быть определяемо через B. Следовательно, если A+B полагается и A постольку полагается в сфере определимого, то A+B опять-таки определяется через B.

Это положение станет тотчас же ясным, если применить его к наличному случаю. Я должно исключать нечто из себя самого: вот действие, до сих пор рассматривавшееся как первый момент всей подлежащей исследованию взаимосмены. Я вывожу отсюда далее – и так как я нахожусь здесь в области основания, то я имею право делать дальнейшие выводы – следующее: если Я должно исключать из себя нечто, в таком случае это нечто с необходимостью должно быть полагаемо в нем до исключения, то есть независимо от исключения; стало быть, оно является безусловно полагаемым, так как мы не в состоянии привести для этого никакого высшего основания. Если мы отправимся от этой точки, то исключение Я будет знаменовать собою нечто в безусловно полагаемом, – поскольку это последнее действительно таково, – неполагаемое и должно быть исключено из его сферы: такое исключение не существенно для него. (Если объект одинаково полагается совершенно непостижимым образом в Я (ради возможного исключения) и постольку, без сомнения, должен быть объектом, то для него случайно, что он оказывается исключенным и – как то выяснится дальше – в силу такого исключения представляемым. Сам по себе – не вне Я, а в Я – он существовал бы без такого осуществления. Объект вообще (здесь B) есть определенное: исключенное через субъекта (здесь A + B) есть определимое. Объект может быть исключен, может быть и не исключаем, – он всегда остается объектом в вышеуказанном смысле слова. Тут положенность объекта встречается дважды; но кто не видит того, насколько различны значения такой положенности: сначала он полагается безусловно и просто; затем же – под условием некоторой исключенности через Я.)

(Из полагаемого как устойчивое железа должно быть исключено движение. Движение, согласно понятию железа, не было положено в железе; теперь оно должно быть исключено из железа; оно должно, следовательно, быть положено независимо от этого исключения, именно положено безусловно в смысле неположенности через железо. [Это значит, – выражаясь понятнее, но не так точно, – что, если движение должно быть противополагаемо железу, то оно для этого уже должно быть известно. Но оно не должно быть известно через железо. Следовательно, оно известно откуда-нибудь иначе; и, так как мы не принимаем здесь во внимание ничего, кроме железа и движения, то оно является просто известным.] Если мы отправимся от этого понятия движения, то для него будет случайно, что оно, между прочим, присуще также и железу. Оно – понятие – составляет тут существенное, железо же для него есть нечто случайное. Движение, стало быть, просто полагается. Из его сферы исключается железо как нечто устойчивое на месте. Теперь устойчивость отменяется, и железу приписывается движение. Понятие движения встречается здесь дважды: сначала как безусловное, а затем как обусловленное уничтожением устойчивости в железе.)

Следовательно, – и в этом состояло вышеустановленное синтетическое положение, – полнота заключается только в полном отношении, и не существует вообще ничего самого по себе устойчивого, что бы ее собою определяло. Полнота заключается в полноте некоторого отношения, а не какой-либо реальности.

(Члены отношения, будучи рассматриваемы в отдельности, суть акциденции; их полнота есть субстанция, как выше уже было сказано. Здесь нужно только еще установить это категорически для тех, кто не в состоянии сами сделать столь нетрудного вывода, что под субстанцией надо разуметь не что-либо неподвижно закрепленное, а только некоторую взаимосмену. Если субстанция должна быть определена – что было достаточно выяснено, – или же если в качестве субстанции должно мыслиться что-нибудь определенное, то взаимосмена должна, конечно, исходить из какого-нибудь члена, который закрепляется постольку, поскольку взаимосмена должна быть определена; но закрепляется этот член при этом не безусловно, так как я могу взять исходной точкой равным образом и противоположный ему член. И в таком случае тот член, который прежде был существенным, закрепленным, устойчивым, оказывается случайным, как то можно пояснить на вышеприведенных примерах. Акциденции, будучи синтетически объединены, дают субстанцию; и в этой последней не содержится ничего, кроме акциденций: субстанция, будучи анализирована, распадается на акциденции, и после полного анализа субстанции не остается ничего, кроме акциденции. Никакого длительно сохраняющегося субстрата, никакого носителя акциденций не нужно предполагать; любой случайный момент, выбираемый тобою сейчас, является всякий раз своим собственным носителем и носителем противоположного случайного момента, без того, чтобы была надобность еще в каком-нибудь особенном носителе. Полагающее Я, благодаря самой удивительной из своих способностей, которой в свое время мы дадим более обстоятельное определение, удерживает до тех пор исчезающий случайный момент, пока не сравнит с ним того, что его вытесняет. Именно эта почти всегда недооценивавшаяся способность образует из непрерывных противоположностей единство, именно она становится между моментами, которые должны были бы взаимно уничтожать друг друга, и тем самым сохраняет тот и другой; именно она одна делает возможными жизнь и сознание, в особенности сознание как некоторый поступательный временной ряд; и она делает все это единственно лишь через то, что она на себе и в себе несет такие акциденции, которые лишены всякого общего им носителя и не могли бы иметь такового, так как они взаимно уничтожались бы.)

) Деятельность как синтетическое единство и взаимосмена как синтетическое единство должны взаимно определять друг друга и, в свою очередь, образовать некоторое синтетическое единство.

Деятельность как синтетическое единство всего короче может быть описана как некоторое абсолютное соединение и закрепление противоположностей, некоторого субъективного и объективного, в понятии определимости, в котором эти противоположности все же остаются противоположенными. (Для разъяснения и установления некоторой высшей точки зрения прошу сравнить изложенный здесь синтез с вышенамеченным объединением Я и Не-Я вообще посредством количества (§3). Подобно тому как тем Я сначала было просто положено в отношении качества как абсолютная реальность, здесь просто полагается нечто, то есть что-то определенное посредством количества, в Я или же Я полагается просто как определенное количество; тут полагается нечто субъективное как только субъективное; и такое действие выражает собою тезис, именно некоторый количественный тезис, в отличие от вышеупомянутого качественного. Но все способы действия Я должны исходить из некоторого тетического действия. [В теоретической части наукоучения и в пределах того ограничения, которое мы предписали себе тут нашим основоположением, это действительно некоторый тезис, так как мы ради такого ограничения не можем пойти дальше; хотя если бы мы однажды перешли эту границу, то обнаружилось бы, что такое действие есть также и некоторый синтез, долженствующий привести к высшему тезису.] Подобно тому как выше Я вообще было противопоставлено некоторое Не-Я как противоположное качество, так и здесь субъективному противополагается нечто объективное путем простого исключения его из сферы субъективного, следовательно, просто через посредство количества (ограничения, определения), и такое действие есть количественный антитезис, как прежнее действие выражало собою качественный антитезис. Но ни субъективное не должно быть уничтожаемо объективным, ни объективное – субъективным, точно также, как выше Я вообще не должно было быть уничтожаемо через Не-Я, и наоборот; оба они должны продолжать существовать рядом друг с другом. Они должны поэтому быть синтетически объединены и объединяются через нечто третье, в чем они равны – через определимость. Оба они – не субъект и объект как таковые, а субъективное и объективное, полагаемые посредством тезиса и антитезиса, являются взаимно друг другом определимыми и, лишь поскольку они таковы, могут быть объединены, а также закреплены и фиксированы действующей в синтезе способностью Я (силой воображения). Но совершенно так же, как то было выше, и здесь антитезис невозможен без тезиса, так как противополагать что-либо можно только чему-либо положенному; но и сам требующийся здесь тезис невозможен по своему содержанию без содержания антитезиса; ибо прежде, чем что-либо будет просто определено, то есть прежде, чем к нему будет применено понятие количества, оно должно уже существовать по своему качеству. Следовательно, вообще должно существовать нечто такое, в чем деятельное Я проводит для субъективного некоторую границу, отдавая остальное объективному. По форме же, совершенно так же, как было выше, антитезис невозможен без синтеза, так как иначе антитезисом уничтожалось бы полагаемое, – следовательно, антитезис был бы уже не антитезисом, а сам был бы тезисом. Таким образом, все три действия суть лишь одно и то же действие; и только в рефлексии о них могут быть различены отдельные моменты этого единого действия.)

Что касается чистой взаимосмены, то если форма ее – взаимное исключение взаимочленов – и содержание – обширная сфера, содержащая в себе оба исключающих друг друга члена, – синтетически объединяются, взаимное исключение само является обширной сферой, а обширная сфера сама есть взаимное исключение, то есть взаимосмена состоит всецело и исключительно в отношении; в нем не содержится больше ничего, кроме взаимного исключения, только что указанной определимости. Легко видеть, что это и должно было быть посредствующим звеном синтеза; но зато несколько труднее вообразить себе при голой определимости, при голом отношении, без всего того, что находится в отношении (от чего здесь, да и во всей теоретической части наукоучения вообще приходится отвлекаться), нечто такое, что не является абсолютным ничто. Постараемся побудить к этому силу воображения, насколько это окажется для нас возможным. A и B (нам уже известно, что этим обозначаются, собственно говоря, A+B в его определении через A и то же самое A+B в его определении через B, но для нашей цели мы можем от этого отвлечься и называть то и другое прямо A и B), – A и B, следовательно, противоположены, и если одно из них полагается, то другое не может быть полагаемо: и тем не менее они должны существовать вместе, не уничтожая друг друга взаимно, и притом не только отчасти, как то требовалось до сих пор, а всецело и как противоположности; и задача заключается в том, чтобы это мыслить. Но нельзя мыслить то и другое вместе иначе и ни при каком другом возможном предикате, кроме как постольку, поскольку они взаимно уничтожают друг друга. A не может быть мыслимо и B не может быть мыслимо отдельно; но встреча, их воздействие (Eingreifen) друг на друга должно быть мыслимо, и только это является точкой их объединения.

(Предположите в физическом пункте X в момент времени A свет, а тьму в непосредственно следующий за ним пункт времени B: этим свет и тьма оказываются резко друг от друга отграниченными, как то и должно быть. Но моменты A и B ограничивают друг друга непосредственно, и между ними нет никакой пустоты. Вообразите себе между ними явственную границу Z. Что же такое находится в Z? Не свет, так как этот последний находится в момент A, Z же не есть A; точно также это и не тьма, так как тьма находится в моменте B. Следовательно, это – и не то, и не другое. Но с тем же успехом я могу сказать, что там находится и то и другое, так как если между A и B нет никакой пустоты, то и между светом и тьмою нет ее, и они, следовательно, соприкасаются в Z непосредственно. Могут сказать, что при таком рассуждении я превращаю Z, которое должно бы быть только границей, с помощью силы воображения в некоторый момент; и, конечно, так это и есть на самом деле. Сами моменты A и B возникли не иначе, как путем такого расширения посредством силы воображения. Я могу поэтому распространить Z при помощи одной силы воображения; и я должен это сделать, если я хочу мысленно представить себе непосредственное ограничение моментов A и B друг другом. Вместе с тем, таким образом, в нас производится эксперимент над удивительной способностью продуктивной силы воображения, каковая способность получит в скором времени свое объяснение, без которой в человеческом духе ничего нельзя объяснить и на которой легко может быть основан весь механизм человеческого духа.

1. Получившая только что объяснение деятельность определяет объясненную нами взаимосмену. Это может означать, что встреча взаимочленов как таковых обусловливается некоторой абсолютной деятельностью Я, благодаря которой это Я и противополагает и объединяет объективное и субъективное. Только в Я и единственно лишь в силу такого действия Я они становятся взаимочленами; только в Я и благодаря такому действию Я они встречаются друг с другом.

Ясно, что установленное положение имеет идеалистический смысл. Если признавать установленную здесь деятельность исчерпывающей сущность Я, поскольку это последнее является интеллигенцией, как то возможно, конечно, лишь при наличии некоторых ограничений, то процесс представления заключается в том, что Я полагает нечто субъективное и противополагает этому субъективному нечто другое как объективное, и т.д.; и таким образом мы имеем перед собой начало для некоторого ряда представлений в эмпирическом сознании. Выше был установлен закон опосредствованности полагания, согласно которому ничто объективное не может быть полагаемо без того, чтобы при этом не уничтожалось субъективное, и наоборот, – что, разумеется, и в данном случае сохраняет свою силу; и отсюда должна была бы объясняться взаимосмена представлений. Теперь к этому присоединяется определение, что оба они – субъективное и объективное – должны быть синтетически объединены, должны полагаться одним и тем же актом Я; и этим должно бы объясняться единство того, в чем состоит взаимосмена при противоположении взаимочленов, – единство, которого нельзя было бы объяснить при помощи одного только закона опосредованности. Таким образом, мы имели бы некоторую интеллигенцию со всеми возможными ее определениями единственно и только посредством абсолютной самопроизвольности. Я было бы в таком случае или полагало бы себя таким, каким полагало себя, и в силу того, что полагало бы себя таким. Однако, как бы далеко ни идти в таком направлении, в конце концов все же придется натолкнуться на нечто, в Я уже наличное, в чем один из моментов будет определяться как нечто субъективное, а другой момент противополагаться ему как нечто объективное. Правда, наличность того, что должно быть субъективно, может быть объяснена из полагания Я непосредственно самим собою; но этого нельзя достигнуть по отношению к наличности того, что должно быть объективно; ибо это последнее не полагается одним только полаганием Я. Таким образом, установленное положение не вполне объясняет то, что подлежит объяснению.

2. Что взаимосмена определяет деятельность, значило бы, что хоть противоположение и объединение деятельностью Я возможны и не в силу реальной наличности противоположностей, они возможны все же в силу их простой встречи и соприкосновения в сознании, как это только что было объяснено: эта встреча является условием такой деятельности. Все дело только в том, чтобы правильно понять это.

Против установленного идеалистического объяснения только что было сделано следующее напоминание: если в Я нечто определяет как субъективное, нечто же другое благодаря этому определению исключается из сферы Я как объективное, то должно быть показано, как может это последнее, подлежащее исключению, все же быть налично в Я; и вот, согласно вышеприведенной дедукции, объяснить этого нельзя. Такое возражение устраняется в пределах настоящего положения следующим образом: подлежащее исключению объективное совсем не должно непременно быть в наличности; достаточно только одного того, чтобы для Я существовал, так сказать, некоторого рода толчок (Anstoss) [15]; то есть субъективное в силу какого-нибудь, но только вне деятельности Я лежащего, основания должно быть лишено возможности дальнейшего распространения. Ведь в подобной невозможности распространения состояла бы описанная выше чистая взаимосмена, или же чистое воздействие; эта взаимосмена не ограничивала бы Я действенным образом, а вменяла бы ему задачу самоограничения. Всякое же ограничение совершается через противоположение; потому, чтобы выполнить такую задачу, Я должно было бы противопоставить подлежащему ограничению субъективному нечто объективное, а затем синтетически соединить их, как то только что было показано; и таким образом оказалось бы возможным вывести все представление целиком. Подобное объяснение, как то сразу же бросается в глаза, реалистично; только в основании его лежит реализм гораздо более отвлеченный, чем все ранее установленные формы его; а именно: в нем принимается не какое-либо вне Я существующее Не-Я, а равно и не какое-либо в Я наличное определение, а лишь задача некоторого определения, долженствующего быть предпринятым этим Я в самом себе, или же голая определимость Я.

Можно было бы на мгновение остановиться на мысли, что эта задача определения сама есть тоже некоторое определение и что настоящее рассуждение в таком случае ничем не отличается от вышеустановленного количественного реализма, который принимает наличность некоторого определения. Однако различие может быть тут установлено с ясностью. В первом случае определение было дано; здесь же оно еще только должно быть осуществлено через самопроизвольное действие Я. (Разрешим себе заглянуть немного вперед – и мы установим это различие еще определеннее. А именно, в практической части мы увидим, что определимость, о которой здесь идет речь, представляет собою некоторое чувство. Чувство же, разумеется, есть определение Я, но только не Я как интеллигенции, то есть не того Я, которое полагает себя как нечто определяемое через Не-Я, а об этом только и идет здесь речь. Следовательно, такая задача определения не есть само определение.)

Настоящее рассуждение впадает в ошибку, присущую всем формам реализма: оно рассматривает Я просто как некоторое Не-Я и потому не объясняет того перехода от Не-Я к Я, который должен быть объяснен. Если мы сделаем то допущение, которое здесь требуется, то определимость Я или же задача определения Я будет, разумеется, полагаться, но только без всякого содействия со стороны Я, отсюда можно будет, конечно, объяснить, как Я может быть определимо для чего-либо вне Я и через его посредство, но нельзя будет объяснить, как оно может быть определимо через Я и для него (как упомянутая задача определения когда-либо сможет стать его наукой, чтобы оно само с знанием определялось бы согласно ей), между тем как требуется именно это последнее. Я является, по самой своей сущности, определимым лишь постольку, поскольку оно полагает себя определимым, и лишь постольку может оно себя определять; как это возможно, установленный способ умозаключения не объясняет.

3. Оба способа умозаключения должны быть синтетически объединены; деятельность и взаимосмена должны друг друга обоюдно определять.

При этом нельзя было бы предположить, что взаимосмена или же голый без всякого содействия со стороны полагающего Я наличный толчок ставит Я задачу самоограничения, так как подлежащее объяснению не заключалось бы в таком случае в основании объяснения. Потому следовало бы предположить, что такой толчок имеется налицо не без содействия со стороны Я, что он производится на деятельность Я при полагании им самого себя; что стремящаяся из себя ко внешнему деятельность Я как бы отталкивается обратно (рефлектируется) в себя самое, откуда естественным образом вытекает самоограничение, а из него и все остальное, что требуется.

Таким путем взаимосмена и деятельность на самом деле были бы взаимно определены и синтетически объединены, как того и требовал ход нашего исследования. Толчок (не полагаемый полагающим Я) действует на Я, поскольку Я действенно, и потому он лишь постольку является толчком, поскольку Я действенно; его возможность обусловливается деятельностью Я: без деятельности Я нет толчка. И, в свою очередь, деятельность определения Я через посредство самого себя была бы в таком случае обусловлена толчком: без толчка нет самоопределения. Далее, без самоопределения нет ничего объективного и т.д.

Постараемся получше освоиться с тем чрезвычайно важным окончательным результатом, которого мы теперь достигли. Деятельность (Я) в объединении противоположностей и встреча (сама по себе и в отвлечении от деятельности Я) этих противоположностей друг с другом должны быть объединены, они должны представлять собою одно и то же. Главным различием является при этом различие между объединением и встречей; потому мы глубже всего проникнем в дух установленного положения, если предадимся размышлению насчет возможности объединить эти различия.

Нетрудно уяснить себе, каким образом встреча обусловливается и должна обусловливаться некоторым объединением. Противоположности сами по себе являются совершенно противоположными; они не имеют друг с другом ничего общего; когда полагается одна из них, другая может и не быть полагаема: встречаются же они друг с другом лишь постольку, поскольку между ними полагается граница, которая не полагается ни положением одной из них, ни положением другой; она должна быть положена отдельно от них. Но в то же время граница эта есть не что иное, как нечто им обеим общее; следовательно, полагать их границу – значит объединять их, причем, однако, такое их объединение тоже является возможным не иначе, как через положение их границы. Они встречаются единственно лишь при условии некоторого объединения, – для чего-либо объединяющего и благодаря ему.

Объединение, или, как мы можем теперь сказать точнее, полагание некоторой границы обусловливается некоторого рода встречей или же, – так как действенное в ограничении, согласно вышесказанному, само, а именно только как действенное, должно быть одним из встречающихся, – полагание границы обусловливается толчком, действующим на деятельность этого действенного. Это возможно лишь при том условии, если деятельность действенного, сама по себе и будучи предоставлена себе самой, уходит в безграничность, неопределенность и неопределимость, то есть в бесконечность. Если бы она не уходила в бесконечность, то из ограничения действенного совсем не следовало бы, что на деятельность его был произведен толчок; ибо это могло бы быть ограничение, полагаемое только одним его понятием, как то и должно было бы признать по отношению к такой системе, в которой устанавливалось бы лишь одно конечное Я. В таком случае, конечно, в пределах, положенных действенному его собственным понятием, могли бы иметься новые ограничения, от которых можно было бы умозаключить к наличности какого-либо толчка извне, и это должно было бы определяться чем-либо другим. Из ограничения же вообще, как мы это должны здесь признать, такого заключения вывести никак нельзя.

(Противоположности, о которых идет здесь речь, должны быть просто противоположены; у них не должно быть никакой точки объединения. Все же конечное не обнаруживает в своих пределах такого безусловного противоположения: все конечное равно себе в понятии определимости; все конечное является сплошь определимым одно другим. Это – общий признак всего конечного. Точно так же и все бесконечности, поскольку может существовать много бесконечностей, равны друг другу в понятии неопределимости. Следовательно, нет ничего до такой степени прямо противоположного и ни в каком признаке друг с другом несхожего, как конечное и бесконечное; стало быть, именно они-то и должны быть теми противоположностями, о которых здесь идет речь.)

И та и другая противоположности должны представлять собою одно и то же. Это, коротко говоря, значит: без бесконечности нет ограничения; без ограничения нет бесконечности; бесконечность и ограничение объединяются в одном и том же синтетическом звене. Если бы деятельность Я не уходила в бесконечность, оно не могло бы само ограничивать эту свою деятельность; оно не было бы в состоянии положить никакой границы для нее, – что оно тем не менее должно сделать. Деятельность Я состоит в безграничном самополагании: на пути своем она встречает противодействие. Если бы она покорилась этому противодействию, то деятельность, лежащая за пределами противодействия, была бы совершенно уничтожена и отменена; Я же постольку вообще не полагало бы. Но оно должно, разумеется, полагать и за пределами этой линии. Оно должно ограничивать себя, оно должно постольку полагать себя как не полагающее себя; оно должно в этом объеме полагать неопределенную, неограниченную, бесконечную границу (выше = B); и если оно должно это делать, то оно с необходимостью должно быть бесконечным. Далее, если бы Я не ограничивало себя, оно не было бы бесконечным. Я есть только то, чем оно себя полагает. Что оно бесконечно, значит, оно полагает себя бесконечным: оно определяет себя при помощи предиката бесконечности: стало быть, оно ограничивает самого себя (Я) как субстрат бесконечности; оно отличает себя самого от своей бесконечной деятельности (причем обе эти возможности представляют собою одно и то же); и оно должно было так поступать, раз Я должно было быть бесконечно. Эта уходящая в бесконечность деятельность, которую оно отличает от себя, должна быть его деятельностью; она должна быть ему приписываема; следовательно, Я в одно и то же время в одном и том же неделимом и не подлежащем расчленению действии снова должно воспринимать в себя эту деятельность (A+B определять через A). Если же оно принимает ее в себя, то она оказывается определенной и, следовательно, не является уже бесконечной; однако она должна быть бесконечной и потому должна быть полагаема за пределами Я.

Такая взаимосмена Я в себе и с самим собою, в которой оно одновременно полагает себя конечным и бесконечным – взаимосмена, которая состоит как бы в некотором борении с самим собою и таким образом воспроизводит себя самое, причем Я хочет воссоединить несоединимое, – то пытается ввести бесконечное в форму конечного, то, будучи оттеснено назад, снова полагает его вне конечного и в тот же самый момент опять старается уловить его в формы конечного, – такая взаимосмена есть сила.

Таким путем встреча и объединение получают, в свою очередь, полное объединение. Встреча, или же граница, сама является продуктом постигающего в постижении и ради постижения (абсолютный тезис силы воображения, которая постольку безусловно продуктивна). Поскольку Я и этот продукт его деятельности противоположны между собой, противоположными друг другу являются и оба встречающихся, и в границе ни один из них не полагается (антитезис силы воображения). Поскольку же оба они снова объединяются – поскольку упомянутая продуктивная деятельность должна быть приписана Я, – граничащие моменты сами объединяются в их границе. (Синтез силы воображения, которая в этом своем антитетическом и синтетическом занятии является непродуктивной (воспроизводящей), как мы это увидим еще яснее в свое время.)

Противоположности должны быть объединены в понятии голой определимости (а не в понятии определения). Таков был один из главных моментов требуемого объединения. И нам надлежит подвергнуть его новой рефлексии, каковая рефлексия определит и полностью осветит только что сказанное. А именно: если граница, полагаемая между противоположностями (из которых одною является само противополагающее, другая же по своему существованию лежит совершенно за пределами сознания и полагается только в целях необходимого ограничения), полагается как твердая, устойчивая, неизменная граница, то обе противоположности оказываются объединенными определением, а не определимостью; но и в таком случае не была бы выполнена требующаяся во взаимосмене субстанциальности полнота (A+B было бы определяемо в таком случае только определенным A и не было бы определяемо в то же самое время неопределенным B). Значит, такая граница не должна быть признаваема за твердую границу. Так оно и есть, конечно, согласно данному только что объяснению действенной в этом ограничении способности силы воображения. Эта способность полагает в целях определения субъекта некоторую бесконечную границу как продукт своей в бесконечность уходящей деятельности. Она старается приписать себе эту деятельность (определить A+B через A); если бы она этого достигла в действительности, то это была бы уже не та деятельность; положенная в некоторый определенный субъект, она сама оказывается определенной и, следовательно, не является уже бесконечной; сила воображения поэтому вынуждается обратиться вспять до бесконечности (ей дается в виде задачи определение A+B через B). Следовательно, наличной оказывается одна только определимость, – недостижимая на этом пути идея определения, а не само определение. Сила воображения не полагает вообще никаких твердых границ, так как она сама не имеет никакой твердой точки зрения; только разум полагает нечто твердое тем, что сам он впервые фиксирует силу воображения. Сила воображения есть способность, парящая между определением и неопределением, между конечным и бесконечным; и потому-то, конечно, через ее посредство A+B определяется одновременно и определенным A и неопределенным B, что составляет тот синтез силы воображения, о котором мы только что говорили. В упомянутом парении сила воображения обозначается через свой продукт; она порождает этот последний как раз во время своего парения и через него.

(Это парение силы воображения между двумя несоединимостями, это борение ее с самой собою и есть то, что, как это выяснится в будущем, растягивает состояние Я в нем самом, в некоторый момент времени. (Для чистого разума самого по себе все является одновременным; только для силы воображения существует время.) Долго, то есть дольше одного мгновения, сила воображения не выдерживает этого, исключая чувство возвышенного, при котором возникает изумление, остановка взаимосмены во времени; разум выступает снова (благодаря чему возникает рефлексия) и заставляет ее ввести B в определенное A (субъект); но, в свою очередь, A, полагаемое как нечто определенное, должно быть ограничено некоторым бесконечным B, с которым сила воображения поступает именно так, как выше было показано; и так дело продолжается до осуществления полного определения разума (здесь теоретического) самим собою, когда у силы воображения уже более нет никакой надобности ни в каком ограничивающем B запредельном разуму, то есть до осуществления представления представляющего. В практической же области сила воображения продолжает двигаться до бесконечности по направлению к совершенно неопределимой идее высшего единства, которое было бы возможно лишь при законченной бесконечности, что само является невозможным.)

1. Не прибегая к бесконечности Я – к некоторой абсолютной, устремляющейся в бесконечное и безграничное творческой способности его, – нельзя объяснить даже возможности представления. Эта абсолютная творческая способность синтетически выведена и доказана теперь из постулата, что некоторое представление должно быть; означенный постулат содержится в положении: Я полагает себя как определяемое через Не-Я. Но можно уже предвидеть, что в практической части нашей науки упомянутая способность будет сведена к какой-то еще высшей.

2. Все трудности, становившиеся нам поперек дороги, получили удовлетворительное разрешение. Задача состояла в том, чтобы объединить между собою противоположности, Я и Не-Я. Они прекрасно могут быть объединены силой воображения, объединяющей противоречащее. Не-Я само есть продукт самоопределяющегося Я и отнюдь не есть что-либо абсолютное и вне Я положенное. Такое Я, которое полагает себя как себя самополагающее, или же субъект, невозможно без некоторого вышеописанным образом созидаемого объекта (определение Я, его собственная рефлексия над самим собою как над чем-то определенным возможна лишь при том условии, что оно ограничивает себя само чем-либо себе противоположным). Только вопрос о том, как и благодаря чему происходит в Я толчок, который необходимо предположить для объяснения представления, должен оставаться пока без ответа: ибо вопрос этот лежит за пределами теоретической части наукоучения.

3. Поставленное во главе всего теоретического наукоучения положение: Я полагает себя как определенное через Не-Я, является совершенно исчерпанным; а все противоречия, в нем заключавшиеся, сняты Я не в состоянии полагать себя иначе, чем так, что при этом оно будет определяться через Не-Я (без объекта нет субъекта). Постольку оно полагает себя как определенное. Влияние с тем оно полагает себя также и как определяющее, так как ограничивающее начало в Не-Я есть его собственный продукт (без субъекта нет объекта). Требуемое взаимодействие не только оказывается возможным, но без такого взаимодействия то, что требуется в установленном постулате, оказывается даже совсем немыслимым. То, что прежде имело только проблематическое значение, теперь получило аподиктическую достоверность. Вместе с тем этим доказано, что теоретическая часть наукоучения совершенно закончена; ибо законченной является каждая наука, основоположение которой исчерпано; основоположение же бывает исчерпано, когда исследование, пройдя свой путь, возвращается к нему.

4. Но если теоретическая часть наукоучения исчерпана, то это значит, что установлены и обоснованы все моменты, необходимые для объяснения представления; и, следовательно, нам остается отныне только применять и объединять уже доказанное. Однако, прежде чем вступить на этот путь, будет полезно и важно для полного уразумения всего наукоучения сделать предметом рефлексии самый этот путь.

5. Нашей задачей было – исследовать, мыслимо ли и с какими определениями мыслимо проблематически установленное положение: Я полагает себя как определенное через Не-Я. Мы пытались осуществить эту задачу путем всевозможных определений его, исчерпав их в систематической дедукции; мы вводили мыслимое постепенно во все более и более узкие круги путем выключения несостоятельного и немыслимого и таким образом шаг за шагом все более и более приближались к истине, пока не нашли наконец для того, что должно было мыслиться, единственного возможного способа его мыслить. Если упомянутое положение истинно вообще, то есть без тех особых определений, которые оно теперь получило, – а что оно истинно, это – постулат, основывающийся на высших основоположениях, – если оно в силу настоящей дедукции истинно только именно таким образом, то установленное является в то же время и некоторого рода фактом, изначально осуществляющимся в нашем духе. Я постараюсь высказать мою мысль яснее. Все установленные в течение нашего исследования мысленные возможности, которые мы мыслили себе, и мыслили притом с сознанием нашего о них мышления, все они были тоже фактами нашего сознания, поскольку мы философствовали; но то были факты, искусственно вызванные к жизни самопроизвольностью нашей способности рефлексии, согласно правилам рефлексии. Установленная ныне мыслительная возможность, оставшаяся единственною по удалении всего того, что было изобличено как ложное, первоначально есть тоже такой искусственно порождаемый самопроизвольностью философствования факт; она является таким фактом, поскольку она доводится до сознания (философа) через посредство рефлексии; или же, что будет еще точнее, – сознание такого факта есть некоторый искусственно осуществляемый факт. Но поставленное во главе нашего исследования положение должно быть, кроме того, еще истинно, то есть ему должно соответствовать нечто в нашем духе; при этом оно должно быть истинно только установленным единственным образом; следовательно, нашей мысли этого рода первоначально в нашем духе должно с необходимостью соответствовать нечто наличное независимо от нашей рефлексии; и в этом высшем смысле слова я называю установленное фактом; в том же смысле все остальные приведенные мыслительные возможности не являются фактами. (Так, например, в течение нашего исследования нам приходилось, конечно, сталкиваться с реалистической гипотезой, согласно которой материя представления должна быть дана извне; мы с необходимостью должны были помыслить эту гипотезу, и мысль о ней была фактом рефлектирующего сознания; но при ближайшем рассмотрении мы нашли, что такая гипотеза противоречила бы установленному основоположению, так как то, чему извне была бы дана материя, ни в коем случае не было бы Я, как то должно быть согласно требованию, а было бы некоторым Не-Я; что, следовательно, такой мысли ничто не может соответствовать извне, что такая мысль совершенно пуста и должна быть отброшена как мысль, принадлежащая не к трансцендентальной, а к трансцендентной системе.)

Кроме того, еще следует мимоходом отметить, что хотя в наукоучении и устанавливаются факты, благодаря чему оно отличается от всякой бессодержательной формальной философии, как система реального мышления, в нем, тем не менее, недозволительно прямо постулировать что-либо в качестве факта, а необходимо доказать, что это нечто является фактом, как то и было сделано в настоящем случае. Ссылка на факты, заключающиеся в пределах общего, никакой философской рефлексией не руководимого сознания, приводит, если только быть последовательным и не ставить заранее перед собою те результаты, которые еще только должны быть добыты, единственно лишь к обманчивой популярной философии, которая не есть философия. Если же установленные факты должны находиться вне упомянутых пределов, то ведь нужно же знать, как мы приходим к убеждению, что они существуют как факты; и ведь в самом деле необходимо, чтобы это убеждение можно было сообщить; а такое сообщение подобного убеждения представляет собою доподлинно доказательство того, что факты эти суть факты.

6. По всем вероятиям, такой факт должен иметь в нашем сознании последствия. Если только это – факт в сознании некоторого Я, то прежде всего Я должно полагать его как нечто наличное в его сознании; и так как это должно иметь свои трудности и быть возможно только некоторым определенным образом, то, пожалуй, нелишне будет показать, как оно его в себе полагает. Выражаясь яснее, Я должно объяснить себе указанный факт; но оно не в состоянии объяснить его себе иначе как согласно законам своего существа; а это – те же законы, согласно которым осуществлялась до сих пор и наша рефлексия. Этот способ Я обрабатывать в себе, видоизменять, определять указанный факт – все его обхождение с этим последним становится отныне предметом нашей философской рефлексии. Ясно, что с этого момента вся эта рефлексия перемещается на совсем иную ступень и приобретает совсем другое значение.

7. Предыдущий ряд рефлексии и ряд последующий различаются прежде всего по своему предмету. В предыдущем ряду рефлексия направлялась на мыслительные возможности. И предмет рефлексии – а именно указанные мыслительные возможности, но только сообразно правилам некоторой исчерпывающей синтетической системы, – и форма ее, самое действие рефлектирования порождалось прежде самопроизвольностью человеческого духа. Оказывалось, что то, над чем она рефлектировала, хотя и заключало в себе нечто реальное, но это реальное нечто было смешано в нем с ненужным добавлением, которое надлежало постепенно выделить, чтобы в конце концов осталось только одно для наших намерений, то есть для теоретического наукоучения вполне истинное. В будущем ряду рефлексии рефлексия будет направляться на факты; предметом этой рефлексии является, в свою очередь, рефлексия, а именно рефлексия человеческого духа об обнаруженной в нем данности (которая, разумеется, может быть названа данностью лишь как предмет такой рефлексии человеческого духа о самом себе, так как за пределами такого случая это – факт). Следовательно, в будущем ряду рефлексии предмет рефлексии не будет уже порождаться одинаковой с нею рефлексией, а только осознаваться через ее посредство. Отсюда явствует вместе с тем, что с этого момента мы уже не будем более иметь дела с голыми гипотезами, в которых незначительное истинное содержание должно быть отделено от ненужных добавлений, но что всему тому, что с этого момента будет установлено, с полным правом можно будет приписывать реальность. Наукоучение должно быть своего рода прагматической историей человеческого духа. До сих пор мы работали лишь над тем, чтобы добиться доступа в ее сферу, лишь над тем, чтобы быть в состоянии наконец установить некоторый несомненный факт. Мы имеем теперь этот факт перед собою; и потому отныне наше, разумеется, не слепое, а экспериментирующее восприятие может спокойно следовать за ходом событий.

8. Оба ряда рефлексии различаются между собою по своему направлению. Отвлечемся предварительно совершенно от искусственной философской рефлексии и остановим наше внимание лишь на одной первоначально необходимой рефлексии, которую человеческий дух должен произвести над упомянутым фактом (и которая с этого момента будет предметом более высокой философской рефлексии). Ясно, что один и тот же человеческий дух может рефлектировать над данным фактом лишь согласно тем законам, согласно которым факт этот был найден; следовательно, согласно тем законам, с которыми сообразовалась наша предыдущая рефлексия. Эта последняя исходила из положения: Я полагает себя как определяемое через Не-Я, и описывала свой путь вплоть до факта; нынешняя естественная рефлексия, которая должна быть установлена в качестве необходимого факта, исходит из факта, и так как применение установленных основоположений может достичь своего конца не ранее, чем после того, как упомянутое положение само будет установлено как факт (не ранее того, как Я будет полагать себя как самополагающееся, определяясь через Не-Я), она должна с необходимостью идти дальше вплоть до положения. Следовательно, она проходит целиком тот же самый путь, какой уже описала предыдущая рефлексия, но только в обратном направлении; и философская рефлексия, которая в состоянии лишь просто следовать за первою из них и не должна предписывать ей никаких законов, неизбежно принимает такое направление.

9. Раз рефлексия принимает с этого момента обратное направление, то установленный факт становится в то же время начальной точкой возвратного движения и для рефлексии философствования; это – точка, в которой являются связанными два совершенно различных ряда и в которой конец одного из них примыкает к началу другого. В этой точке, стало быть, должно лежать основание для отличения прежней дедукции от дедукции, получающей значение ныне. Наш метод был синтетическим и остается таковым все время: установленный факт сам является синтезом. В этом синтезе прежде всего объединяются две противоположности из первого ряда; таково было бы отношение этого синтеза к первому ряду. Но в том же синтезе должны заключаться также и две противоположности для второго ряда рефлексии, дабы были возможны анализ и получающийся отсюда синтез. И так как в синтезе может быть объединено не более двух противоположностей, то моменты, соединяемые в нем как конец первого ряда, должны быть те же, что и моменты, долженствующие быть снова разъединены для того, чтобы начался второй ряд. Но если это все так, то второй ряд совсем не является вторым; это – просто первый ряд в обратном порядке, и наш метод является лишь простым повторным разрешением, которое ни к чему не приводит, ни на волос не увеличивает наших познаний и ни на один шаг не подвигает нас вперед. Следовательно, члены второго ряда, поскольку они таковы, должны все же чем-то отличаться от членов первого ряда, хотя бы они и были при этом им подобны; и такое отличие они могут получить единственно и только через посредство синтеза и как бы при прохождении через него. Стоит труда как следует изучить это различие противоположных членов, поскольку они являются членами первого или второго рядов, и это может пролить яркий свет на самый важный и характерный пункт настоящей системы.

10. Противоположностями в обоих случаях являются субъективное и объективное; но до синтеза и после него они как таковые имеют весьма различный вид в человеческом духе. До синтеза это – просто противоположности, и только; одна из них есть то, что не есть другая, а другая есть то, что не есть первая; они означают голое отношение, и только. Они представляют собою нечто отрицательное и лишены безусловно какой бы то ни было положительности (совершенно так же, как в вышеприведенном примере свет и тьма в Z, когда это последнее рассматривается лишь как чисто мысленная граница). Они являют собою голую мысль, лишенную какой бы то ни было реальности, и к тому же еще – лишь мысль о некотором отношении. Как только выступает первое, второе оказывается тотчас уничтоженным; но, так как это второе может выступить только в форме предиката противоположности другого, так как, следовательно, вместе с его понятием одновременно выступает понятие другого, которое и уничтожает его, то и оно тоже не может выступить. Следовательно, нет вообще ничего в наличности и ничего не может быть; наше сознание остается незаполненным, и в нем нет решительно ничего. (Правда, без благодетельного обмана силы воображения, которая незаметно подставляла под упомянутые голые противоположности некоторый субстрат, мы не смогли бы произвести и всех предыдущих исследований; без нее мы не были бы в состоянии помыслить о них, так как они не составляли собою абсолютно ничего, а ничто не может быть и предметом рефлексии. Этому обману нельзя было помешать, да и не нужно было мешать; его результат должно было только вычесть из суммы наших выводов и исключить, как то в действительности и было сделано.) После синтеза противоположности являют собою нечто такое, что можно охватить мыслью и закрепить в сознании и что как бы заполняет собою последнее. (Они являются теперь для рефлексии, с ее соизволения и разрешения, тем, чем они, конечно, и ранее были, но только незаметно и при постоянных возражениях с ее стороны.) Совершенно так же, как выше свет и тьма в Z как границе, силою воображения растянутой в некоторый момент, тоже ведь знаменовали собою нечто такое, что себя уничтожало не безусловно.

Такое превращение совершается с ними, когда они проходят как бы сквозь синтез; и надлежит показать, как и каким образом синтез может сообщить им нечто такое, чего они ранее не имели. Способность синтеза имеет своей задачей объединять противоположности, мыслить их как единое (ибо требование предъявляется сначала, как то бывало и прежде всякий раз, к мыслительной способности). Но она не в состоянии это сделать; однако задача все-таки налицо; и таким образом возникает борьба между неспособностью и требованием. В этой борьбе дух задерживается в своем движении, колеблясь между обоими противоположностями; он колеблется между требованием и невозможностью его выполнить; но именно в таком-то состоянии, и только в нем одном, он удерживает их обе одновременно или, что то же, превращает их в такие противоположности, которые могут быть одновременно схвачены мыслью и закреплены, придает им тем, что он их касается, отскакивает от них и затем снова их касается, по отношению к себе некоторое определенное содержание и некоторое определенное протяжение (которое в свое время обнаружится как множественное в пространстве и времени). Это состояние носит название состояния созерцания. Действенная в нем способность уже была выше отмечена как продуктивная сила воображения.

11. Мы видим, что то самое обстоятельство, которое угрожало отрезать всякую возможность для теории человеческого знания, оказывается теперь единственным условием, при котором мы в состоянии осуществить такую теорию. Мы не догадывались о том, как это случится, что мы сможем когда-либо объединить абсолютные противоположности; теперь мы видим что без абсолютных противоположностей объяснение совершающегося в нашем духе было бы вообще невозможно, ибо та способность, которая обусловливает собою все это совершающееся – продуктивное воображение, – была бы невозможна без этих абсолютных противоположностей, несовместимостей, совершенно несоизмеримых понимающей способности Я. А это служит в то же время явным доказательством того, что наша система правильна и что она даст исчерпывающее объяснение того, что нужно объяснить. Предположенное оказывается возможным объяснить только через найденное, а найденное – только через предположенное. Как раз из абсолютного противоположения вытекает весь механизм человеческого духа; и весь этот механизм не может быть объяснен иначе, как через некоторое абсолютное противоположение.

12. Этим вместе с тем вполне раскрывается смысл одного выше уже высказанного, но еще не совсем тогда выясненного утверждения: а именно, как могут идеальное и реальное быть одним и тем же; каким образом оказываются они различными только через различный способ их рассмотрения и как можно от одного из них умозаключать к другому. Абсолютные противоположности (конечное субъективное и бесконечное объективное) являют собою до синтеза нечто только мыслимое и идеальное (употребляя это слово в том значении, как мы его здесь все время понимали). Поскольку они должны и вместе с тем не могут быть объединены мыслительной способностью, они получают благодаря колебанию духа, который в этой своей функции именуется силой воображения, реальность, так как они становятся благодаря этому доступны созерцанию; то есть они получают реальность вообще; ибо не существует никакой другой реальности, кроме как через посредство созерцания, да и не может существовать никакой другой. Поскольку от этого созерцания снова отвлекаются, – что возможно, конечно, только для способности мышления, а не для сознания вообще, – такая реальность снова становится чем-то только идеальным; она обладает тогда лишь таким бытием, которое возникает в силу законов способности представления.

13. Таким образом, здесь развивается то учение, что всяческая реальность – само собою разумеется, для нас, ибо только так оно и может быть в системе трансцендентальной философии – порождается только силой воображения. Один из крупнейших мыслителей нашего времени, который, насколько я понимаю, учит то же самое, называет это обманом посредством силы воображения [16]. Но ведь каждому обману должна противополагаться истина, каждое заблуждение должно быть устранимо. Но если будет показано, как то и должно быть сделано в настоящей системе, что на таком действии силы воображения основывается возможность нашего сознания, нашей жизни, нашего бытия для нас, то есть нашего бытия в качестве Я, то в таком случае оно окажется неустранимым, если только мы не должны отвлекаться от Я, что противоречило бы самому себе, так как отвлекающее не в состоянии отвлекаться от самого себя; следовательно, способность воображения не обманывает, а дает истину, и притом единственную возможную истину. Предполагать, что она обманывает, значило бы обосновывать скептицизм, который учит сомнению в своем собственном бытии.