3. Теория анаграмм 9

В свойствах первобытного мышления, в явлении табу были заключены, можно думать, особенности, предписывавшие при обращении к силам более могущественным, чем человек, подбирать слова так, чтобы они содержали фонемы и слоги священного имени, анаграммировать это имя. Табу характеризуется амбивалентным отношением к объекту: с одной стороны, это «священное», с другой, — «опасное», «запретное». Положение парадоксально: означаемое, обладающее на аксиологической шкале культуры величайшей ценностью, должно быть названо; но соответствующее означающее употреблять нельзя. В мифологическом сознании, на стадии идеологического синкретизма, при нерасчлененности религии, науки, искусства, была выработана сложная система бриколажа, «уверток», позволявшая, в частности, обходить табу. Для этого в числе прочего использовались такие знаки-индексы, означающие которых содержали в распыленном виде, в форме отдельных фонем или слогов, означающие табу-денотатов, чаще всего имена богов и героев. Поэтому слагание сакральных текстов постоянно сопровождалось своеобразным их анализом, вполне доступным метафорическому мышлению древних, протекавшему на чувственном уровне ¹⁰.

На данной стадии анаграмматическое мышление было, надо полагать, активно-коллективным фактом. Впоследствии, при распаде первобытного идеологического и художественного синкретизма, оно стало пассивно-коллективным фактом ¹¹, потом и вовсе ушло в область «коллективного бессознательного» ¹². В профессиональном поэтическом творчестве лишь иногда проступают архетипы древнейшего мышления, воскрешается техника анаграмм, которая с табу-денотатов переносится на ноа-денотаты. Наряду с анаграммами, возникают гипограммы: в тексте неоднократно повторяются фонемы и слоги ключевого слова, которое и само присутствует в нем (JS, 46) ¹³. В соответствии с установившейся традицией мы будем употреблять термин анаграмма и в указанном выше значении, и как родовое понятие. Наконец, параграммами Ф. де Соссюр назвал факты неполного воссоздания ключевого слова в фонемном составе других слов текста (JS, 31; РW, 49). Впрочем, Ф. де Соссюр допускал у открытого им явления отчасти и чисто-поэтические, не связанные с мифологическим мышлением, корни (JS, 60).

Сказанное выше объясняет, почему Ф. де Соссюр не мог найти свидетельств сознательного использования анаграмм поэтами. Позже в ХХ в. с его стремлением осмыслить иррациональные психические процессы, это явление поэтами было осознано. Одновременно или почти одновременно с Ф. де Соссюром над ним думал Вяч. Иванов ¹⁴. Он не различал анаграммы, гипограммы, параграммы и называл все относящиеся сюда факты звукообразами. Предположение о том, что Ф. де Соссюр поделился с Вяч. Ивановым своими идеями ¹⁵, представляется маловероятным ввиду известной драмы научного скептицизма, разыгрывавшейся большую часть жизни в душе женевского лингвиста. Но Вяч. Иванов слушал лекции де Соссюра, и они, надо думать, индуцировали гипотезу звукообраза.

Теория анаграмм находит подтверждение в современных психофизиологических представлениях. «В психике человека слова вступают в два вида связей: звуковые и семантические. У взрослого нормального человека образуется, как правило, условный рефлекс именно на значение <…> Нарушение этого правила и «перескок» на связи звуковые происходит либо в патологии, либо при повышенной возбудимости (под действием кофеина, фенамина и др.), либо, наконец, у детей» ¹⁶. Моменты повышенной возбудимости наблюдаются и в процессе поэтического творчества. «Перескоки» с семантических связей на звуковые и обратно здесь весьма естественны. «Мне кажется теперь, — размышлял акад. Л. В. Щерба, — что слуховой образ поэта должен быть крайне неоднороден по своей яркости <…> в одних случаях мы имеем дело с яркими местами слухового представления у самого поэта, а в других с более или менее безразличными» ¹⁷. Это хорошо согласуется с тем, что мы знаем о колеблющемся характере всех вообще психических процессов, например, внимания.

Каждый случай повторения фонем ключевого слова в других cловах, взятый в отдельности, вряд ли способен стать реальным семантическим и эстетическим фактом. Но не придавать им значения на этом основании было бы неразумно. Направленность работы нервного аппарата определяется доминантой — господствующим очагом возбуждения, который обладает свойствами инерции и суммирования (сохраняет возбуждение некоторое время после прекращения воздействия первоначального стимула, подкрепляется новыми стимулами и разрастается по мере их накопления). В нашем случае особенно важно, что центральная нервная система способна суммировать и подпороговые раздражения, каковыми обычно являются всевозможные повторы фонем ¹⁸. Только их совокупность, соотнесенная с доминантой, — ключевым словом — становится художественной реальностью.

Возникновению анаграмм способствует стихотворный ритм (JS, 59). Древность и глубинность процессов восприятия и переживания ритма не подлежит сомнению: «Простейшие ритмические тенденции, хотя и вытесненные по большей части деятельностями целевого характера и задрапированные более сложными чувствованиями, все же, несмотря на это, лежат наготове в низшем слое нашего психомоторного аппарата <…> Все еще простой ритм, как и оптическая симметрия, пробуждают в нас первичное чувство удовольствия, коренящееся в самых глубочайших глубинах филогенетического развития и дальше не сводимое» ¹⁹. Очевидно, слоговая соразмерность стихов, повторы начальных фонем в древнегерманском аллитерационном стихосложении и другие условия благоприятствовали повторению фонем анаграммированного или гипограммированного слова.

Подобные связи между анаграммами и ритмом наблюдаются и в поэзии нового времени. Так, в «Я за то глубоко презираю себя…» Некрасова ключевое слово презираю, стоящее на 3-й стопе, анаграммировано в лексике 3-й стопы последующих стихов (пресмыкался, замирает и др.).

В то же время, вне специфических условий стиха, в прозе, игра анаграммами (как и нарочитая ритмизация) выглядит искусственной, противоестественной ²⁰.

Глубинные механизмы психической деятельности обнажаются при психических заболеваниях. Пример изначальной связи ритмизации и анаграммирования дают стихи Батюшкова, написанные им в пору душевного расстройства. Приведем заключительное четверостишье «Подражания Горацию» («Я памятник воздвиг огромный и чудесный…») ²¹:

Царицы царствуйте и ты императрица!

Не царствуйте цари: я сам на Пинде царь!

Венера мне сестра и ты моя сестрица,

А Кесарь мой святой Косарь.

При разрушении семантической и интонационной систем — метр безукоризнен (вплоть до цезуры на 3-й стопе шестистопного ямба), рифмы точные и глубокие. Одновременно даже при первом взгляде на текст заметна гипограмма царь /  царствовать. При статистической проверке гипотеза о случайном стечении одинаковых фонем отклоняется с практической достоверностью, на уровне значимости 0,001 (изложение методики предлагается ниже).

Само по себе явление анаграммирования не принадлежит поэтике непосредственно. Оно отражает одну из важнейших сторон поэтического сознания, представляет собой один из основных принципов организации стихотворного поэтического текста. А уже частные проявления принципа анаграммирования суть аллитерации, реже ассонансы, различные «звуковые повторы», «звукосмысловые связи», в известной степени рифма; нередко анаграммы оказывают влияние на композицию (JS 21, 27—31; РW 41—42). Приведем важное свидетельство С. Маршака: «Настоящая форма рождается не на поверхности, а где-то очень глубоко, вместе с содержанием. Где? — вот вопрос для психологов, для физиологов даже. Начинающих поэтов часто соблазняет звукопись, аллитерация. Но внешняя аллитерация — дело пустое. У Пушкина есть стихи, поражающие прелестью отсутствия аллитераций. Но вот Пушкин любил слово “милый”, и многие его лирические стихи совершенно непроизвольно, но не случайно, я думаю, построены на чередовании “м” и “л”. <…> В одном сонете Шекспира ключевым у меня оказалось слово “думать”, и непроизвольно сонет был прошит буквой “д”. Когда я заметил это, то был очень удивлен и решил посмотреть: а как у Шекспира? Оказалось, у него аллитерация основана на звуке “th”, соответственно английскому чтению этого слова» ²².

Пример влияния анаграммирования на рифму и композицию представляет замечательная «Современная ода» Некрасова. На протяжении стихотворения последняя стопа содержит фонемы ключевого слова в среднем в четыре раза гуще, чем две другие стопы. Есть рифмы, целиком основанные на ключевом слове при прямом или обращенном порядке фонем: породою, длиннобородую, вдов, дочь. Композиционное кольцо — повторение начального катрена в конце стихотворения — также находится в зависимости от анаграмматических конструкций: именно здесь сосредоточена основная их масса.

Вместе с тем, нет оснований абсолютизировать данное явление; не делал этого и его открыватель. Нельзя исключить влияния на фоническую организацию поэтического текста функций, относительно не зависящих от анаграммирования, — мнемонической, эвфонической, «звукосимволической».