2 Намек на перевод в 1839 г. Бруно Бауэра в качестве приват-доцента из Берлина в Боннский университет

Песнь вторая

Позор тебе, о Бонн, религии твердыне!

Посыпь главу золой, бей в грудь себя отныне!

На кафедру, что бог всевышний возлюбил,

Днесь Бруно Бауэра лукавый посадил.

Он брызжет пеною, а за спиной лукавый

Вливает в речь его потоки злой отравы.

Как пес взбесившийся, он в ярости кричит;

Устами Пауэра нечистый говорит:

«Не поддавайтесь же коварным богословам,

Всегда вас обмануть и провести готовым.

Значенье слов простых им любо извращать

И, крадучись, бродить во тьме ночной, как тать.

Между собой они всегда в жестокой драке,

За букву каждую грызутся, как собаки;

Их деятельность — ложь, их проповедь — обман,

Дурной софистикой насыщенный туман.

Как сельской детворе, соскучившейся в школе,

Нет большей радости, чем, убежав, на воле

Затеять шум и гам; напрасно их бранит

Учитель взбешенный и палкой им грозит; —

Так бедный богослов над текстом тщетно бьется;

Разноречивый текст над ним как бы смеется.

Он жмет его в тисках и гнет в бараний рог,

Позабывая то, что только что изрек,

И в исступлении слова ломает диком,

Покуда, наконец, не убегают с криком

Противоречья все. Он им орет вослед:

Куда, куда? Назад! Приличия в вас нет!

Хватает веры жезл и, вне себя от гнева,

Свирепо машет им направо и налево,

И в ведовской котел пихает их назад,

Чтоб бедных удушил невыносимый Все таковы они, Евангелисты тоже На невменяемых теологов похожи. Один евангелист не смог понять никак, Что сказано другим, и вот он так и сяк Значенье слов его меняет, извращает, В противоречиях все глубже утопает; Но дело сделано: предшественник убит... Против Иоанна же никто не устоит. Смотрите-ка»... Но тут прорвалось возмущенье: «Вон богохульника! Он не избегнет мщенья. Да будет вырезан кощунственный язык. Отсюда вон его! Ты, господи, велик!» Но стан другой вскричал: «Да здравствует глашатай Свободомыслия и мрака враг заклятый! Умолкни, род ханжей! Не то, пусть честный бой Покажет, правда ли силен владыка твой». «Долой лжеца, долой!» — несутся крики справа «Долой ханжей!» — кричит бунтовщиков орава «Молчать, безбожники!» — «Закройте, овцы, пасть!

Вам на рога козлам не миновать попасть».

«Владыка наш — Христос». — «Нам Бауэр вождь». Тут палки

Заговорили вдруг, и все смешалось в свалке. Кипит жестокий бой, все без толку орут; Там сломана скамья, пюпитр повержен тут; Безбожники из них воздвигли баррикады И мечут в христиан из-за своей засады Тяжелых библий том за томом и скорей Спешат их задавить под грудой псалтырей. Благочестивая вотще штурмует братья, Отбиты без труда все штурмы без изъятья. Обильно льется кровь, и в набожных рядах Немало раненых, поверженных во прах. Но вот безбожников железные отряды Со своего пути сметают баррикады И лбом кидаются на набожную рать; Она, не выдержав, пускается бежать, —

Толкаясь и спеша, толпится в коридоре И переводит дух лишь у ворот, где вскоре, В подмогу присланы от господа, стоят Отряды педелей, и ректор, и сенат. Они пытаются словами примиренья

Утишить пыл вражды; но через миг теченье Их втягивает в свой слепой водоворот, И с новой яростью сражение ревет. По мудрым головам запрыгали дубины, Вновь выпрямляются согнувшиеся спины, У задранных носов стал сразу скромный вид, Как туча в воздухе, пыль книжная стоит. Слетают парики с голов позитивистов... Все резче и сильней напоры атеистов. От страха смертного на Фихте нет лица: Дрожит ничтожный сын великого отца. Как Брандис ни бежит, а все-таки от пыли Систем ему сюртук очистить не забыли. Увы! Над Гегелем победа им не впрок: Отряды Гегеля их стерли в порошок. Вот, вот их сокрушат удары атеистов, Чей натиск сделался поистине неистов-

Но нет! На небесах не дремлет божий глаз; Когда его рабов настигнул смертный час, Он Зака ниспослал с прилизанным пробором Пролить елей в сердца, смущенные раздором. Покинул только что он божий вертоград, Как звезды тихие, глаза его горят, Его могучий нос — столп безграничной веры, Точат уста его слова любви без меры, На богоизбранной ослице он сидит. (Ослицы этой хвост являет странный вид: К нему прикреплены слова библейских текстов, Чтобы врагов пугать и обращать их в бегство-) В раздумьи. опустил он голову на грудь, Ослице дух святой указывает путь. Победный клич врага услышав в отдаленьи, Он хочет дать пути иное направленье, Но набожная тварь противится, встает Внезапно на дыбы и всадника несет. «Что на тебя нашло, любезная ослица? Откуда ропот твой? Прошу остановиться». Куда тебе! Она садится крупом в грязь; Впервые палку он хватает, разъярясь, И бьет, и бьет, и бьет; животное, не внемля, Кидает всадника, остервенясь, на землю. Но тут внезапно бог уста ее открыл И замыслы свои чудесно возвестил: «Брось палку! Дух святой мне преградил дорогу!

Идя на бранный клич, я повинуюсь богу.

О доблести своей воспомни и восстань,

В богоугодную отважно кинься брань.

Вещает бог тебе, свои отверзи уши!

Из скотьих уст, о Зак, ты весть благую слушай;

Ты Заком был досель, отныне Бёйтель * ты!

Их распрю усмирить ты призван с высоты».

И Бёйтель, взор горе воздев, сказал: «О, кто же

Твой чудный промысел постигнуть сможет, боже?

Через скотину мне ты посылаешь зов;

Ему послушен, в бой я ринуться готов».

Сказал и поспешил на поло тяжкой брани.

Чрез груды бедных жертв мучительных страданий

Себе он проложил дорогу напролом,

Во славу мира вслух произнося псалом.

Душой смущенные стояли оба стана,

И Бёйтель, вдохновись, к ним обратился рьяно:

«Ужели в сих местах, где славословий хор

Когда-то лишь звучал, днесь царствует раздор?

Как смеете вы здесь перед господним ликом

Друг друга колотить в затмении великом?»

Благочестивых стан, смутясь, отходит вспять,

Глядит насмешливо кощунственная рать.

И Бёйтель продолжал: «Тут рознь и бой кровавый,

А в небесах покой блаженно-величавый.

Там хоры ангелов сидят у ног творца,

Там божий агнец, сын единственный отца,

На землю грешную взирает, сострадая.

А вкруг него звучат святые песни рая.

Я вижу агнца лик как бы в блаженном сне,

Я слышу: он свою вещает волю мне:

— «Вотще я уповал на Бруно богослова!

Не с нами ныне он; он жертва духа злого.

Когда-то в келий сидевший, затворясь,

Днесь слово божие он втаптывает в грязь.

Его приспешники мою терзают братью;

Да будет предан он, неверный раб, проклятью!

Се мною избран ты. В широкий мир иди

И верных господу на битву приведи!

Средь шумных городов и среди сел безвестных,

Ослицу оседлав, вещай о муках крестных.

Кольчугу господа на грудь свою надень,

• Игра слов: «Sack» — «мешок», «Beutel» — «мошна». Ред.

Зане уж недалек последний битвы день. Щит веры в длань возьми; он лучшая ограда От козней дьявола и лютых копий ада. Ты чресла поясом молитвы препояшь, На голову свою надень, избранник наш, Спасенья чудный шлем и меч служенья богу В ножны терпения вложи. Итак, в дорогу!» — Господь, я внял призыв и, верный раб, иду Смести с пути греха безбожную орду».

В храм потекло меж тем собранье рати чистой, В кабак же, как всегда, удрали атеисты.

Тут набожный пророк ослицу в рысь пустил И славословить стал владыку вышних сил: «Творцу хвала, в сердцах людей — благоволенье». Все слушали окрест святое песнопенье, А наш блаженный муж все продолжал свой путь; Ослице ж бог внушал, когда и где свернуть.

В то время в Лейпциге сидели тихо рядом Три мужа, издавна намеченные адом- То Руге за столом неистовый сидит; Печать тяжелых дум чело его хранит; Толстяк и, ты б сказал, миролюбивый малый; Но когти у него острее, чем кинжалы. С пивным филистером его б сравнить ты мог; Но свил себе гнездо в груди его порок. О Руге, веселись! Но веселись с опаской, Великий суд грядет, с тебя сорвет он маску. Второй, надменный взор вперивший в свой стакан, — Свирепый Пруц, страстей клокочущий вулкан. Он с человечностью порвал навеки узы; Все чувства у него и думы все — медузы. В сердца невинные он, ловкий рифмоплет, Зерно греховного безбожия кладет. Так веселись же, Пруц, но веселись с опаской; Великий суд грядет, с тебя сорвет он маску. И третий, наконец, который крутит ус, То Виганд, выдумок живой, ходячий груз, Богохулителей издатель постоянный, Поддержка и оплот всей банды окаянной. Бородкой Блюхера ты не спасешься, брат! Великий суд грядет, тебя он ввергнет в ад.

Все трое за столом сидят, полны обид; Вдруг Виганд: «Для того ль я деньги, — говорит, — Просаживал, к тому ль дал капитал немалый

Чтоб получить запрет на «Галльские Анналы»?» *.

«О время мерзкое! — тут Руге закричал: —

Чтоб цензор целиком не слопал мой журнал,

Из рукописей треть я выручал насилу:

Все ж сходит мой журнал безвременно в могилу».

На это Пруц: «Увы, стихи мои лежат!

Не пропускает их с полгода цензор-кат.

Но нет! Шалите вы! Не уморить вам Пруца;

Есть выход, черт возьми: к эротике вернуться».

«Что ж! — крикнул Руге (гнев горел в его глазах), —

Литературный мне дозволен альманах» **;

Теките же в него, о сладенькие песни!

Новелла скучная, коль можешь, в нем воскресни».

«Я ж, — Виганд продолжал, — приобрести готов

Роман новейший Мюгге из четырех томов³.

Отныне прилеплюсь душою к беллетристам;

Тех цензоры щадят, те не чета софистам.

Вас, пиво и любовь воспевшие, зову

И грежу лишь о вас во сне и наяву.

Итак, протянем же друг другу руки, братья,

И вместе заключим правительство в объятья».

Внезапно в комнату лукавый дух вошел. «Эх вы, «Свободные»⁴, — вскричал он, дик и зол, —

Что с вашим мужеством, что с вашим дерзновеньем?

Вас цензор испугал своим постановленьем.

Как стыдно мне теперь, что доверял я вам,

Вам, львиной шкурою прикрывшимся ослам.

Пождите ж! Стоит лишь в аду вам очутиться,

Я там вам заклеймлю предательские лица. Но нет, я вас, трусы, не допущу в мой ад,

Вас к богу прогоню, в несносный райский сад».

«Да не кричи же зря! — тут Виганд вдруг воскликнул; —

Для нас исхода нет! Ты плохо в дело вникнул!»

«Вы глупы, как ослы, — вскричал со злобой бес: —

Из-за деревьев вам, ослы, не виден лес

Анналы Галльские отвергла эта каста?

Перекрестите их в Немецкие — и баста.

Цензуру буду я отныне выполнять,

Все образуется, прошу лишь не плошать.

Тому, кто с дьяволом на «ты», не подобает

Бежать за три версты, как только пес залает.

* — «Hallische Jahrbücher für deutsche Wissenschaft und Kunst». Рев. *» -^ «Deutscher Musenalmanach». Ред.