Концепции социального характера

Рассматриваемые концепции социального характера возникли в результате попыток социально-психологического и социологического истолкования некоторых специфических особенностей человеческого характера, связанных с социокультурными условиями формирования индивидов и своеобразием их образа жизни. Для развития понятия "социальный характер" большое значение имели этнографические исследования, установившие, что люди, живущие в одном обществе и принадлежащие к одной культуре, обладают некоторыми одинаковыми чертами, которые проявляются в фольклоре, мифах, правилах этикета, социальных нормах и т. д.

Э. Фромм определяет социальный характер как "ядро структуры характера, свойственное большинству членов определенной культуры, в то время как индивидуальный характер — это то, чем люди, принадлежащие к одной и той же культуре, отличаются друг от друга". Э. Фромм выявляет типы социального характера. Классическому капитализму свойственны такие черты социального характера, как стремление к накоплению, индивидуализм, агрессивность; в современном западном обществе формируется социальный характер, ориентированный на рынок, в котором центральными оказываются стремление к потреблению, чувство неуверенности, одиночества, скуки и озабоченности. Социальный характер рабочего отличается такими особенностями, как пунктуальность, дисциплина, способность к совместному труду; социальному характеру крестьянина присущи индивидуализм, упорство, слабое чувство времени, слабая сопротивляемость изменениям. Социальный характер авторитарной личности Э. Фромм связывает с групповым нарциссизмом, распадом патриархально-семейных связей и с омассовляющей урбанизацией современного общества.

Сторонники концепции авторитарной личности связывают факт победы фашизма в Италии и нацизма в Германии с появлением определенных социально-психологических черт, составивших специфический тип личности: консервативность, агрессивность, жажда власти, ненависть к интеллигенции, к представителям других этнических групп, стереотипность мышления, конформизм и др. (т. е. типичные черты люмпенизированной и маргинальной личности, "человека железного века").

Д. Рисмен, определяя социальный характер как "более или менее постоянную, социально и исторически обусловленную организацию стремлений индивидуума и его возможностей их удовлетворить", отмечает, что такой характер способствует выполнению индивидом требований, которые ставит перед ним общество, и обеспечивает конформизм членов общества. Д. Рисмен вычленяет три исторических типа социального характера: ориентирующийся на традицию, внутренне ориентированный (ориентированный "изнутри") и внешне ориентированный (ориентированный "извне"); в последних двух случаях используется юнговское разграничение "интровертного" и "экстравертного" типов личности. Господство в современном западном обществе личности, ориентированной внешним образом (экстравертной личности), Д. Рисмен объясняет условиями жизни, структурой власти, способами воспитания детей в семье. Основную задачу современности он усматривает в выработке автономного социального характера, который не был бы ориентирован лишь на одобрение окружающих, на потребление, а способствовал формированию внутренне самостоятельной и активной личности.

1. Любая социальная целостность возникает всякий раз только из непосредственных взаимоотношений индивидов, а ее историческое развитие предполагает движение от состояния с преобладанием отношений типа "общины" (семья, соседские, приятельские отношения и т. д.) к состоянию с преобладанием отношений типа "общества" (социальные группы, организации, институты и т. д.). 2. Решающим моментом в развитии общества является разделение труда, в ходе которого первоначальная слитность заменяется выдвижением на передний план политической сферы, затем экономической и, наконец, духовной. При этом экономика выполняет функции адаптации социума к окружающей среде, политика — целедостижения через соответствующую систему символов, героев и ритуалов, а культура (духовная сфера) — поддержания образца взаимодействий в социальной системе за счет действующих базовых ценностей. При этом преступная (в целом криминогенная) сфера является также необходимым компонентом любого общества как следствие извечного закона единства и борьбы противоположностей, "злого" и "доброго" начал в человеке и в каждом социальном организме. Вопрос лишь в том, какое из этих начал в данном обществе и в данный исторический период доминирует. Причем оба начала присущи двум основным социальным составляющим — гражданскому обществу и государству. При победе преступности в масштабах государства возникает тоталитаризм сталинского и гитлеровского типов, а в масштабах гражданского общества — анархия, ведущая к уничтожению государства как такового. Этим, в частности, объясняется тот феномен, что при возникновении тоталитарных режимов уголовная преступность резко снижается, поскольку у власти находятся преступники политические, т. е. более масштабные и сильные, не терпящие "профессиональной" конкуренции. И наоборот, при возрастании роли гражданского общества в нем также оживает и развивается преступный элемент, не чувствующий уже тоталитарной "конкуренции" со стороны государства. 3. Культурно-исторические и политические системы, определяющие различные общества на разных этапах их развития, могут быть открытыми и закрытыми. Современная цивилизация развивается от закрытых общественных систем к открытым, что отражается на формировании глобального социального характера. 4. Стратификационная система общества представляет собой дифференциацию социальных ролей, обусловленную разделением труда и господствующей в обществе системой ценностей. Социальная роль является функцией, динамической стороной социальных статусов, высшие из которых в каждом обществе численно ограничены и за обладание которыми идет постоянная борьба между различными группами и индивидами. 5. Социальный характер представляет собой систему характерных социально-психологических особенностей, свойственную большинству членов определенной социальной целостности. Понятие социальный характер многоуровневое: оно может относиться к определенной исторической эпохе, к определенному типу общества, к определенному социальному слою.

Проблема национального характера

О русском народе, его характере, о русской душе, культуре, истории говорят и пишут давно, много и разнообразно. Писали и пишут в России и за ее пределами, в разные времена и при разных исторических обстоятельствах.

Характеристики, даваемые русским, столь различны и противоположны, что вызывают у многих некое почти мистическое недоумение. Ни один народ не удостаивался чести порождать такие противоречивые чувства.

«Загадочная русская душа», русский народ характеризуются такими качествами, как религиозность, трудолюбие, доброта, справедливость, честность, терпеливость, свободолюбие, бесстрашие, предприимчивость. Однако у других авторов все наоборот, и русские характеризуются как пьяницы, трусы, как лодыри, лжецы, люди с рабской психологией, не способные понять высокие чувства и готовые к актам жестокости и вандализма.

Более глубокие исследователи, такие, например, как писавший в начале нашего века англичанин Морис Бэринг, пытаются понять противоречивость русского характера. Бэринг пишет об энергии, смелости мысли русских, но одновременно об отсутствии чувства меры, экстравагантности, робости поведения, скачках от энергии к бездеятельности, от оптимизма к пессимизму, от бунта к подчинению. В русском человеке, считает он, сочетаются свойства Петра Великого, князя Мышкина и Хлестакова.

В последнее десятилетие о русских говорят и пишут особенно много и, к сожалению, часто негативно.

В ближнем зарубежье, в бывших советских республиках негативное отношение к русским объяснимо, хотя и несправедливо. Произошла определенная аберрация сознания, как бы персонификация зла, эффект «козла отпущения», в результате чего русские ассоциируются с большевизмом, с догматической идеологией, от которой они пострадали не меньше друг их народов.

Удивительно другое — в последние годы в России, особенно в среде интеллигенции и даже в академических изданиях, возникла своеобразная антирусская мифология, оперирующая мифами об отсутствии у русских трудовой этики, духа предпринимательства, об исконном варварстве русских, об их безинциативности и лени, рабской покорности и невежестве. Что это? Мазохизм, подсознательное стремление к покаянию или желание подыграть западным партнерам? Или это национальная черта — самоуничижение и экзальтированный самокритицизм?

Во всех этих вопросах хочется попробовать разобраться.

Но прежде — о национальном характере вообще. Существует ли он? Или это некий миф, фантом.

К. Леви-Стросс писал, что оригинальность каждой из культур заключается прежде всего в ее собственном способе решения проблем размещения ценностей, общих всем людям. Только значимость их никогда не бывает одинаковой в разных культурах. Современная этнология, — говорит он, — все сильнее стремится понять истоки этого таинственного выбора.

И действительно, каждый народ строит свой национальный Космос, создаст свой образ мира. Элементы образа (картины) мира носят общечеловеческий характер, но их расположение, а главное, осмысление и оценка специфичны для каждого народа. Народ, нация (этнос) вырабатывают систему оценок своего Космоса и самых себя в нем с позиций добра и зла. Категории добра и зла архетипичны и присутствуют в любой культуре, однако содержание их меняется, развивается, наполняется разными смыслами в различных культурах.

Субъекты национальных культур, сформировавшихся в разных природных условиях и в разные эпохи, отличаются друг от друга своим мироощущением и миропониманием, «углом зрения», оценками мира и самих себя в нем, своими устремлениями и идеалами, эмоциональными реакциями и предпочтениями, т.е. своими национальными характерами.

Народ, его культура в процессе исторического развития меняются и развиваются, меняется общественный менталитет (в котором сочетаются сознательные и бессознательные компоненты), точнее, его сознательная сфера.

А что же национальный характер? Меняется ли он и в каких пределах? Современный человек сильно изменился, изменился его облик и предпочтения, оценки и социальные идеалы. И тем не менее француз, араб, русский, киргиз, эстонец, американец поведут себя по-разному в одинаковых жизненных ситуациях, по-разному обустроят свои жилища (несмотря на тенденцию к унификации), организуют свой бизнес, досуг и т.д. Такие различия (по сравнению с нами) в оценках, в поведении, в реакциях мы видим в американских фильмах на экранах наших телевизоров.

Русский эмигрант, увезенный во Францию в раннем детстве и лишь к старости попавший в Россию, рассказывает: — Всю жизнь я говорил по-французски, дружил с французами, женился на француженке и всегда я со своей мечтательностью, стремлением к каким-то высшим целям казался окружающим сумасшедшим, да и сам себя считал таковым. А вот приехал сюда, пообщался с людьми и понял: я не сумасшедший, я просто русский. Человек жил практически вне своей культуры, но сохранил свой национальный характер, некие его фундаментальные черты.

Поразительные примеры демонстрирует нам детская психология. Наш жизненный уклад сейчас полностью перевернулся. Все, что имело знак минус, приобрело знак плюс, и наоборот. Некоторые семьи не только «вписались» в рыночные отношения, но и якобы усвоили чуждые российскому образу жизни и характеру принципы: «время деньги», «нечего заниматься пустопорожними разговорами», «надо дело делать, а не мечтать», «кому нужны какие-то подвиги и романтические бредни» и т.д. А вот дети в таких семьях часто мечтают, и не о сникерсах и черепашках ниндзя, а «о подвигах, о доблести, о славе». Эти благополучные детишки в меру своих сил думают и рассуждают о «мировых» проблемах — добре, красоте, справедливости. Куда же им деваться, если в их маленьких сердцах звучат голоса предков, стремившихся к «абсолютному добру» и сражавшихся со злом во всех его видах. Взрослые эти голоса не слышат или стараются не слышать, а иногда боятся их слышать и стремятся «вылечить» своих детей от «пустых» и «ненужных» сегодня чувств.

Детские психологи И. Медведева и Т. Шишова в своей умной «Книге для трудных родителей» рассказывают о таких взрослых, о маме, например, которая главным недостатком своего ребенка считала его мечтательность. И о другой маме, которая, краснея и запинаясь, сообщила психологам, что у ее сына ... патриотизм, и что она, пытаясь освободить его от этого лишнего и вредного чувства, действовала «...и угрозами, и уговорами... ничего не помогает... Даже обостряется...» Звучит как анекдот, но это свидетельство, до каких парадоксов доходит сегодня наша жизнь.

Можно себе представить, как ломается психика — наша и наших детей и их детей, и кто знает, сколько еще поколений испытают на себе последствия сильнейшего культурного срыва, когда рушатся вековые устои под давлением иной цивилизационно-культурной системы ценностей, когда государством и средствами массовой информации внедряются чуждые национальному характеру установки и принципы поведения. Надежда одна — природа национального характера, его, в какой-то мере, иррациональная сущность, которые устоят.

Для любой культуры характерна определенная закономерность. Как бы не изменялась культура, даже в самых неблагоприятных условиях культурного срыва, когда быстро и радикально меняется самое главное — картина мира, система ценностей, социальные идеалы, доминанты идентификации личности — в культуре сохраняются некие фундаментальные основы, на базе которых восстанавливается картина мира, система ценностей, хоть и радикально измененные, но характерные именно для данной этнической культуры в данный период ее существования и соответствующие «душе народа», его инациональному характеру.

Итак, национальный характер оказывается наиболее устойчивой зоной этнической культуры, ее ядром. Именно в нем наиболее явно обнаруживаются следы коллективного бессознательного народа, его архетипы, в нем имплицитно содержится спрессованный в виде знаков и символов исторический опыт многих поколений народа.

Немного об этнических архетипах. Определяя архетипы, большинство исследователей вслед за К. Юнгом обращает внимание на общечеловеческий характер этих компонентов коллективного бессоз-нательного. Однако уже Юнг писал об иерархии архетипов, отметив, что «господствующие архетипы не остаются неизменными раз и навсегда» и принимают различную форму в Германии, Италии и России. «Архетипы, — пишет К. Юнг, — принадлежат группам, народам или всему человечеству». Одни и те же архетипические образы хаоса и порядка, света и тьмы, добра и зла, жизни и смерти у каждого народа имеют свое осмысление и воплощение, что обнаруживается в особенностях картины мира, в системах ценностей и особенно в национальном характере. К. Юнг видел, например, в движении немецкого национал-социализма и особенно в мифологии этого движения влияние мифического древнегерманского образа — бога Вотана — олицетворения «тевтонской ярости», одержимости, грозы, колдовства. Юнг пишет, что влияние этого бога еще в середине нашего века можно было обнаружить в немецких деревнях.

Этнические архетипы закрепляются в знаковых системах народа — в его языке, сказках, мифах, обрядах, ритуалах. Б.А Рыбаков отмечает, что древнерусское божество Род, воплощавшее все высшие и жизненно важные понятия русского человека, саму суть его миропонимания и нравственности, нашло отражение в широком круге слов с корнем «род»: Род (семья, племя), Народ, Родина, Природа, Родить, Рожать, Урожай.

Этнические архетипы обнаруживаются и в таких трудноуловимых субстанциях, как эмоциональные реакции, вкусы и предпочтения, идеалы, взгляды, чувства, т.е. в национальном характере. Поэтому не случайно ассимилировавшийся во Франции русский чувствует свою непохожесть и понимает ее суть только в России. Не случайно молодые француженки и французы русского происхождения, бабушки которых родились во Франции, на пасхальной службе в храме Александра Невского в центре Парижа с просветленными, залитыми слезами лицами слушают русский хор, не понимая ни слова.

Прежде чем приступить к анализу основных черт русского национального характера, хотелось бы сделать еще одно отступление, поставив один из наиболее сложных вопросов. Кто является субъектом русского национального характера? Бесспорно, представители русского этноса. На мой взгляд, близки к русскому национальному характеру украинцы и белорусы, имеющие общее с русскими происхождение, общую историческую память и разделившиеся в силу ряда геополитических и исторических обстоятельств. В характерах украинцев и белорусов возможны некоторые специфические черты, но, думается, фундаментальные основы являются общими.

Являются ли носителями русского национального характера веками живущие в России (не в автономиях) и ассимилировавшиеся в русской культуре татары, немцы, евреи, шведы и др.? Думается, да, тем более, что многие из них состоят в смешанных браках (имеют родителей разных национальностей), считают родным языком русский и часто отличаются от «этнических русских» только фамилией или антропологическим обликом, да и то не обязательно, а многие вообще считают и называют себя русскими.

А как же с этническими архетипами? Не стучатся ли в их сердцах еще более древние архетипы? Возможно, иногда и стучатся, как стучатся в сердца русских угро-финские, арийские, татарские предки.

К. Юнг писал, что национальные архетипы, до поры дремлющие в подсознании, в период национальных катастроф, массовых перемен всплывают на поверхность. Такое явление актуализации этнических архетипов проявилось в России в последнее десятилетие. Разрушение устоев и ценностей привело к кризису самоидентификации, и люди, взамен утраченных связей, стали искать новые, новые опоры, в том числе этнические. В результате татары стали изучать язык, обычаи своего народа, считать себя мусульманами. Однако пилотажный опрос татарских семей в Москве выявил следующее: на вопрос о национальных исторических героях и деятелях культуры большинство называло Суворова, Ломоносова, Петра I, даже Илью Муромца, а также Пушкина, Лермонтова. Грустно, что татары не знают своих национальных героев, но многие из них происходят из семей, живущих в Москве с XVI века, а в русском православии чтут святого Петра Ордынского — православного татарина. Как тут разделить этнические архетипы? И еще пример. Образовалось государство Израиль, и многие евреи, особенно в последнее десятилетие, уехали на историческую родину. Вроде бы здесь с архетипами все в порядке — они постучались в сердце, всплыли на поверхность, и люди поехали. Но что произошло дальше. В Израиле они (конечно, не все) с болью и теплотой вспоминали часто обруганную и проклятую Россию, со слезами слушали приезжающих из России артистов, организовывали общества русской культуры, русские театры, русские библиотеки, интересовались новинками русской литературы. Значит, и другие, русские архетипы стучат в их сердца, и другие голоса звучат в их подсознании. Тем более, что, по рассказам очевидцев, приехавшие из России евреи в Израиле демонстрируют в своей жизни, работе, бизнесе, отношениях как положительные, так и отрицательные качества именно русского характера. Таким образом, вопрос этот сложный, и однозначного ответа на него найти невозможно.

А теперь — о самом русском национальном характере. Каков он? Как совместить столь противоположные характеристики, даваемые русским не только иностранцами, но и ими самими.

Многие русские мыслители, да и иностранные исследователи России, обращали внимание на антиномии русского национального характера, его противоречивость. Николай Онуфриевич Лосский в своей книге «Характер русского народа», написанной в 1957 году, говорит о необходимости определить такие качества русского характера. каждое из которых содержит два противоположных, так что «отрицательное свойство есть как бы оборотная сторона той же медали, у которой лицевая сторона — положительная».

Об этих двух сторонах медали пишет и Н. Бердяев, объясняя причину антиномий русского характера: «Два противоположных начала легли в основу формации русской души: природная, языческая, дионисическая стихия и аскетически монашеское православие. Можно открыть, — пишет он, — противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, Бесчеловечность; эсхатологически мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт». Бердяев отрицательные качества ставит на первый план, в результате чего положительные свойства как бы вытекают из отрицательных, являются их оборотной стороной. Думается, что при таком анализе и форма выражения важна. Н.О. Лосский подходит иначе к определению русского характера, беря за основу как первичное, положительное качество русской души, что представляется более верным. М. Бэринг также писал: «Недостатки России — оборотная сторона положительных качеств ее, столь ценных, что они перевешивают недостатки».

Особенностью этой противоречивости русского характера является то, что стороны оппозиции имеют крайний характер, между ними нет середины. Противоречивость есть в любом народе, но подобная крайность противоположностей свойственна особенно русскому народу и является одним из недостатков его характера. Такие крайности отмечали многие исследователи.

«Одна черта, замеченная давно, — пишет Д. С. Лихачев, — действительно составляет несчатье русских: во всем доходить до крайностей, до пределов возможного».

Н.О. Лосский объясняет эту черту русского характера недостатком средней области культуры и, отсюда, отсутствием самодисциплины, чувства меры.

Ключевский видит причину в природе России, которая «часто смеется над самыми осторожными расчетами великоросса: своенравие климата и почвы обманывает скромные его ожидания и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову, выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, противоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский авось.

По этому вопросу хотелось бы заметить, что крайности русского характера способны как бы перетекать друг от друга, оборачиваться друг другом, это даже не две стороны медали, а, скорее, сообщающиеся сосуды, где одно крайнее качество сопричастно другому, и в любой момент они могут поменяться местами, обратиться друг в друга у одного и того же человека. Трудолюбие может смениться ленью, бездеятельность — лихорадочной активностью, доброта - жестокостью, покорность — бунтом, предприимчивость — апатией и безынциативностью. Именно поэтому русских и характеризуют, если не видят этой двусторонности, либо как пьяниц, лодырей, варваров, трусов, либо как храбрецов, людей честных, трудолюбивых. А русские могут быть и такими и другими. Казалось бы, это не логично, но ведь есть и другая логика — мифологическая, которая, по словам Я.Э. Голосовкера, — как бы играет произвольно категориями — временем, пространством, количеством, качеством, причинностью. Именно в архаическом пространстве мифологии возможно перетеканние сторон противоречия друг в друга: естественное и сверхъестественное; жизнь и смерть; человек и животное; прошлое и настоящее; ум и глупость; красота и безобразие, — все они могут меняться местами.

В мифологическом пространстве живут герои народных сказок, причем для русских сказок особенно характерны превращения. Таков неизменный персонаж русских народных сказок — Иванушка дурачок. По логике мифа неказистый дурачок, почти юродивый, которым братья, да и отец помыкают, над которым смеются и которого обманывают, как бы берет реванш и посрамляет братьев, превращаясь в красавца-царевича, умного, храброго, умелого, которому достается и жар-птица (символ недосягаемой мечты), и царевна в жены. Вариантом является сказка о нелюбимой падчерице — недалекой замарашке. чудесным образом обретающей счастье, богатство и проявляющей удивительную доброту к притеснявшим ее сестрам. Особенным очарованием обладает сказка о серебряном блюдечке и наливном яблочке, где есть все — и воскресение девушки из мертвых (переход смерти в жизнь), и мечта о дальних странах, и превращение гонимой девушки в невесту принца, и прощение желавших ее погубить сестер. Символом этих превращений, где торжествует забитый, юродивый и угнетенный, является любимая народная игрушка «ванька-встанька».

Следует заметить, что мотив превращения противоположности друг в друга есть у многих народов, но эти превращения, как правило, инспирируются какой-то третьей силой — феей, колдунами и колдуньями, в русских же сказках чаще всего превращения исходят как бы из природы самих персонажей. Как уже говорилось; противоречия есть в характерах всех народов, но такие взаимозамещения, переход из одном крайности в другую характерны прежде всего для русского характера, почему, мне кажется, можно это свойство превращения, возрождения считать русским архетипом, основным качеством русского характера. Думается, что такое качество в той или иной степени присутствовало у европейских народов на архаической стадии развития, но впоследствии было снято, смягчено, хотя и возрождается временами. В России же архаическая логика взаимопревращений воспроизводится снова и снова, в разные эпохи и в разных обстоятельствах.

Такую логику демонстрирует былинный эпос в образе любимого русского героя — богатыря Ильи Муромца. Илья Муромец 30 лет «сиднем сидел», а потом «излечился», возродился и стал богатырем, способным на небывалые подвиги. Но вот что интересно, превращения его характера не кончились, и мы знаем об удивительной метаморфозе, в которой Б.П. Вышеславцев в своей работе 1923 года «Русский национальный характер» видит провидческий смысл. Как известно, Илья Муромец был постоянной опорой князя Владимира и церкви, он всегда и везде защищал князя и «веру православную». Но вот случилась ссора с Владимиром, обиделся Илья Муромец на князя за то, что не позвал он его на пир. И тогда «натянул он тугой лук, вложил стрелочку каленую и начал он стрелять по Божим церквам, да по чудесным крестам, да по тыим маковкам, золоченым». «Здесь, — пишет Вышеславцев, — ясно виден весь русский характер: несправедливость была, но реакция на нее совершенно неожиданна и сти-хийна... Это не есть восстановление нарушенной справедливости в мире, это есть «неприятие мира», в котором такая несправедливость существует».

Князь Владимир испугался погрома и устроил новый пир специально для Ильи Муромца, посадил его на лучшее место, стал угощать, и на пиру богатырь признается, что было у него намерение Стрелять во гридню по столовую Убить тебя князя Владимира Со стольною княгиней с Епраксией...

Б. П. Вышеславцев увидел в этом эпизоде всю картину «русской революции, которую в пророческом сне увидела древняя былина». «Это стихийный нигилизм, мгновенно уничтожающий все, чему народная душа поклонялась, и сознающий потом свое преступление...» Подобное же «неприятие мира» Вышеславцев видит и «в русском горестном кутеже, и в русских юродивых и чудаках, и в нигилистическом отрицании культуры у Толстого, и, наконец, в коммунистическом нигилизме».

Воспроизведение архаической логики перетекания друг в друга противоположностей видим и в наши дни.

Как всегда, существуют крайности, быстрое разрушение того, чему недавно поклонялись, отсутствие преемственности, «средней области культуры». Вышеславцев говорил, что большевики соблазнили Россию, предложив «все стереть с лица земли, превратить родную землю в «tabula rasa» и на ней все по-новому расписать». И сейчас — новая попытка начать все с нуля, опять разрушив все, заново расписать «tabula rasa».

Особенно чутко улавливает народные настроения и их жизненные предпосылки искусство. Несколько примеров из современного кинематографа.

С начала 80-х годов в кинематографе проявилась как бы «культура плохого конца», герой все чаще уступает место антигерою. Такие настроения с 90-х годов все больше нарастают.

Скрытой темой произведений становится безнадежность, неуверенность, апатия, страх [16], психологи говорят о неосознаваемой психологической установке на эти эмоциональные реакции [17].

Ф.В. Бассин пишет о прорыве коллективного бессознательного, а через него архаических пластов психики в общественное сознание в период общественных стрессов, кризисов, потрясений. Это коллек-тивное бессознательное, по мнению Бассина, реализуется прежде всего в скрытых смыслах искусства [18].

В последние десятилетия наиболее сильной личностью в отечественных фильмах становится преступник, происходит героизация криминала и безнравственности. Но особенно выпукло проявляется мифологическая логика взаимопревращений. В жизни героев добро как бы перетекает в зло, законные, справедливые поступки несут зло, а наказанный преступник вызывает сочувствие. Человек, борющийся со злом, оказывается его носителем. Таковы фильмы В. Абдрашитова, например, «Плюмбум», где мальчик, борющийся со злом, вызывает страх и оторопь, а в конце фильма губит свою одноклассницу. Интересен фильм «Пьеса для пассажира», где меняются местами преступление и наказание,добро и зло.

Таков же фильм «Я сама», где героиня — и жертва и мститель, убийца, где все ценности и нормальные поступки перевернуты, а торжествует древнее, архаическое право.

Рассмотренное основополагающее качество русского характера проявляется в других его свойствах.

Духовность, поиски смысла, мечтательность, определенный романтизм или идеализм — одно из свойств русского характера. Это качество может обнаружиться в искренней, даже экзальтированной религиозности и в столь же экзальтированном атеизме, что особенно проявилось после революции 17 года. Через всю историю России проходит стремление народа к правде, понимаемой как справедливость, иногда как абсолютное добро. В русских сказках и былинах поиск празды — это часто поиск некоего скрытого смысла, знания, почему испокон веков русские стремились «за тридевять земель», в «путь — дорогу», «за горы и леса», на поиск града Китежа, страны Беловодье.

В трудовой этике наиболее действенными были духовно-нравственные мотивы труда, что было максимально использовано в советской культуре, которая выработала моральные стимулы труда — «труд — это дело чести, доблести и геройства».

Богатство никогда не было высшей ценностью на Руси, более того, его иногда стыдились. Тем более обидно, что сейчас происходит ломка национально-культурных архетипов и народу навязываются чуждые установки. Уже упоминавшиеся детские психологи рассказывают о столкновении современных воспитательных установок папы-бизнесмена с традиционными российскими нормами взаимоотношений материального (богатство) и идеального (духовность), результатом чего являются детские неврозы. В ответ на замечание психологов о слишком нежной душе ребенка, мама заявила: «В наше время деньги нужны, а не душа». А у ребенка, еще не закованного в броню современного практицизма, болит как раз эта «не нужная» душа, и все, что он делает и говорит по наущению родителей, оборачивается для него насмешками сверстников, у которых не такие современные родители, и травмами психики.

Традиции духовности, поиска смысла, стремления к «абсолютному добру» функционируют в рамках преемственности, приобретая специфические формы в каждую эпоху. Была определенная преемственность между российской культурой с ее сакральным ядром — православием, русской идеей, державным сознанием и советской культурой, где также было сакральное ядро — марксизм, идея единства «союза нерушимого», стремление к «абсолютному добру» (но не в небесном царстве, а на Земле), великая идея «светлого будущего» и спасения человечества. Это были утопичные, перевернутые идеалы, но идеалы, социальная перспектива. Сейчас же она утрачена, и разрушение этого национального архетипа уже оборачивается срывами коллективной психики — актами агрессии и безумия, разгулом безнравственности и опустошения. И дело здесь не в мифологической логике национального характера, а в разушении его фундаментальных первооснов.

Л.П. Карсавин, историк и философ, пишет в своей книге «Восток, Запад и русская идея», что если потеряна социальная перспектива и русский человек усомнится в своем идеале, он может дойти до «крайнего скотоподобия или равнодушия ко всему». Сомнения в идеале, их потеря, утрата духовных ориентиров всегда были для русского человека сильнейшим культурным срывом, подлинной личной трагедией. Но особенно серьезна ситуация утраты духовных ориентиров обществом, резкая смена ценностных ориентации и установок.

Подобная ситуация резкой смены ценностей и идеалов случилась в результате реформ Петра I, когда jsepa была замещена знанием, а святость — образованностью. Но тот срыв коснулся прежде всего элиты, и результатом его стал отрыв на века элиты от народа, что имело драматические последствия в российской культуре.

В настоящее время культурный срыв коснулся всего народа — и элиты, и крестьян, и рабочих. Из ситуации культурного срыва, по-другому, из пограничной ситуации, когда потеряны социальные идеалы и народ заносит из практицизма в агрессию, из духовной опустошенности — в мистику, может быть несколько выходов. При этом каждый из них — это «неприятие мира» и попытка побега, ухода из него.

Один из вариантов — это уход в иное пространство (эмиграция), в иное время (идеализация прошлого, уход в него, или, наоборот, жизнь надеждами на будущее, утопическими идеалами), в иной статус, таким, например, был феномен бичей1 в России в предперестроечные времена, когда интеллигенты уходили в матросы, в дворники, грузчики, пекари в знак протеста или просто не в силах заниматься своим делом в условиях духовной несвободны. Сейчас уход в иной статус знаменует либо стремление элементарно выжить в условиях «дикого» рынка, либо представляет шараханье в чуждую систему ценностей с идеалами богатства, что тоже ведет к духовному опустошению и опасности «дойти до крайнего скотоподобия».

Выходом из духовного кризиса является «отключение» от реальности путем побега в безумие (юродство), вариантами которого является пьянство, наркомания, мистика и т.д. И наконец, наиболее радикальным выходом является побег из жизни, смерть, самоубийство, настроенность на смерть (поэзия Виктора Цоя и огромная популярность его у молодежи) или духовная смерть — апатия, равнодушие, безнадежность.

47. Вклад И.П. Павлова в теорию индивидуальных различий и его критика с позиции о соотношении физиологических и психологических аспектов индивидуальности (Б.М. Теплов, В.Д. Небылицин)

Учение И.П.Павлова о темпераменте

И.П.Павлов, изучая особенности выработки условных рефлексов у собак, обратил внимание на индивидуальные различия в их поведении и в протекании условнорефлекторной деятельности. Эти различия проявлялись прежде всего в таких аспектах поведения, как скорость и точность образования условных рефлексов, а также в особенностях их затухания. Это обстоятельство дало возможность И.П.Павлову выдвинуть гипотезу о том, что они не могут быть объяснены только разнообразием экспериментальных ситуаций и что в их основе лежат некоторые фундаментальные свойства нервных процессов — возбуждения и торможения. К этим свойствам относятся сила возбуждения и торможения, их уравновешенность и подвижность.

И.П.Павлов, различал силу воображения и силу торможения, считая их двумя независимыми свойствами нервной системы. Сила возбуждения отражает работоспособность нервной клетки. Она проявляется в функциональной выносливости, т.е. в способности выдерживать длительное или кратковременное, но сильное возбуждение, не переходя при этом в противоположное состояние торможения. Сила торможения понимается как функциональная работоспособность нервной системы при реализации торможения и проявляется в способности к образованию различных тормозных условных реакций, таких, как угасание и дифференцировка.

Говоря об уравновешенности нервных процессов, И.П.Павлов имел в виду равновесие процессов возбуждения и торможения. Отношение силы обоих процессов решает, является ли данный индивид уравновешенным или неуравновешенным, когда сила одного процесса превосходит силу другого. Третье свойство нервной системы по И.П.Павлову — подвижность нервных процессов — проявляется в быстроте перехода одного нервного процесса в другой. Подвижность нервных процессов проявляется в способности к изменению поведения в соответствии с изменяющимися условиями жизни. Мерой этого свойства нервной системы является быстрота перехода от одного действия к другому, от пассивного состояния к активному, и наоборот. Противоположностью подвижности является инертность нервных процессов. Нервная система тем более инертна, чем больше времени или усилий требуется, чтобы перейти от одного процесса к другому.

, Выделенные И.П.Павловым свойства нервных процессов образуют определенные системы, комбинации, которые, по его мнению, образуют так называемый тип нервной системы, или тип высшей нервной деятельности. Он складывается из характерной для отдельных индивидов совокупности основных свойств нервной системы — силы, уравновешенности и подвижности процессов возбуждения и торможения. И.П.Павлов выделил 4 основных типа нервной системы, близких к традиционной типологии Гиппократа, основываясь на силе нервных процессов, различая сильные и слабые типы. Дальнейшим основанием деления служит уравновешенность нервных процессов, но только для сильных типов, которые делятся на уравновешенных и неуравновешенных, при этом неуравновешенный тип характеризуется преобладанием возбуждения над торможением. И, наконец, сильные уравновешенные типы делятся на подвижные и инертные, когда основанием деления является подвижность нервных процессов.

Выделенные И.П.Павловым типы нервной системы не только по количеству, но и по основным характеристикам соответствуют 4 классическим типам темперамента: сильный, уравновешенный, подвижный — сангвиник; сильный, уравновешенный, инертный — флегматик; сильный, неуравновешенный тип с преобладанием возбуждения — холерик; слабый тип — меланхолик.

Итак, И.П.Павлов понимал тип нервной системы как врожденный, относительно слабо подверженный изменениям под воздействием окружения и воспитания. По мнению И.П.Павлова, свойства нервной системы образуют физиологическую основу темперамента, который является психическим проявлением общего типа нервной системы. Типы нервной системы, установленные в исследованиях на животных, И.П.Павлов предложил распространить и на людей.

Однако нашему наблюдению доступны не физиологические процессы, поддающиеся исследованию только в лаборатории, а поведение, конкретная деятельность. Согласно И.П.Павлову, именно те аспекты поведения, в которых проявляются свойства нервных клеток, составляют темперамент. Тип нервной системы — это понятие, которым оперирует физиолог, психолог же пользуется термином темперамент. В сущности, однако, это аспекты одного и того же явления, рассматриваемого, с одной стороны, с точки зрения физиологии, а с другой — с точки зрения поведения. Именно в этом смысле можно вслед за И.П.Павловым сказать, что темперамент человека есть не что иное, как психическое проявление типа высшей нервной системы.

Типология И.П.Павлова стала источником огромного числа опытов и исследований в этой области. Многие физиологи и психологи, продолжая работу И.П.Павлова, проводили дальнейшие исследования на животных, распространяя их на другие виды: мышей, крыс.

В 50-е годы были предприняты лабораторные исследования поведения взрослых людей. В результате этих исследований, проводившихся под руководством сначала В.М.Теплова, а затем — В.Д.Небылицына, типология И.П.Павлова была дополнена новыми элементами, были разработаны многочисленные приемы исследования свойств нервной системы у человека, экспериментально выделены и описаны еще 2 свойства нервных процессов: лабильность и динамичность. Лабильность нервной системы проявляется в скорости возникновения и прекращения нервных процессов. Сущность динамичности нервных процессов составляют легкость и быстрота образования положительных (динамичность возбуждения) и тормозных (динамичность торможения) условных рефлексов.

В настоящее время в науке накоплено множество фактов о свойствах нервной системы и по мере их накопления исследователи придают все меньшее значение типам нервной системы, тем более их магическому числу (4), фигурирующему почти во всех работах И.П.Павлова о темпераменте. Прежде всего подчеркивается значение исследований отдельных фундаментальных свойств нервной системы, в то время как проблема разделения на типы отступает на второй план. Поскольку типы образуются из комбинаций указанных свойств, лишь более глубокое познание последних может обеспечить понимание и осуществление правильной типологии.

Однако несомненно, что каждый человек имеет вполне определенный тип нервной системы, проявления которого, т.е. особенности темперамента, составляю

Частные и общие свойства нервной системы

По мере развития исследований свойств нервной системы человека накапливались и такие факты, которые вызывали серьезные затруднения при их интерпретации. Касались они прежде всего несовпадения результатов измерений основных свойств нервной системы, полученных с помощью различных методик (сенсорных, моторных, электрофизиологических и др.), относящихся к разным отделам, участкам, или анализаторам большого мозга. Таким образом, традиционные методы исследования свойств нервной системы, разработанные в школе Б. М. Теплова — В. Д. Небылицына, по мнению В. Д. Небылицына, вскрывали лишь явление парциальности. «Вместо того, чтобы приносить информацию о факторах нервной деятельности, единых для всей мозговой массы, применяемые методы, в сущности, дают возможность получить характеристики лишь отдельных мозговых структур, в частности в случае использования сенсорных методик — специфических сенсорных систем».

В связи с этим исследуемые в лаборатории свойства нервной системы (сила, динамичность и другие, определяемые традиционными методами), В Д. Небылицын предложил называть «частными», или парциальными, поскольку они характеризуют «только те мозговые структуры, к которым адресуются применяемые стимулы».

Если же учесть, что у человека пять анализаторов н если к ним добавить еще несколько внутренних, то, продолжая логику подобного рода исследований, можно ожидать, что для полного описания нервной системы человека потребуется, возможно, более сотни частных свойств.

Наряду с частными свойствами, по мнению В. Д. Небылицына, должны существовать так называемые общие свойства, представляющие собой «сверханализаториые» характеристики мозга, которые, согласно представлениям В. Д. Небылицына, «могут служить основой для нейрофизиологической интерпретации целостных особенностей индивидуального поведения».

Следует, однако, отметить, что впервые мысль о существовании общих и частных свойств нервной системы у человека была высказана Б. М. Тепловым еще в 1956 г. Он писал, что «у человека менее всего можно ожидать полного совпадения типологических параметров в разных анализаторах, а также в первой и второй сигнальных системах». И далее: «при изучении типов высшей нервной деятельности человека нельзя забывать о том, что наряду с общими типологическими свойствами, характеризующими нервную систему в целом, существуют парциальные, частные типологические свойства характеризующие работу отдельных областей коры. И действительно, весь дальнейший ход экспериментальных исследований, проведенных под руководством и с непосредственным участием Б. М. Теплова, а затем В. Д. Небылицына, полностью подтвердил эти представления. Учитывая, что свойства нервной системы могут существенно различаться в разных анализаторах, стали говорить не о свойствах нервной системы вообще (имея в виду традиционные термины свойств — «сила», «лабильность» и т. д.), а о свойствах отдельных анализаторов.

Указанные представления Б. М. Теплова легли в основу предположения, что природа общих и частных свойств нервной системы человека должна быть различной: в основе частных свойств должны лежать нейрофизиологические параметры отдельных областей коры мозга, общие же свойства — это свойства «нервной системы в целом». Таким образом, относительно природы частных свойств уже Б. М. Тепловым были сформулированы вполне определенные представления. Что же касается общих свойств (свойств нервной системы в целом), то их природа оставалась долгое время без надлежащей нейрофизиологической конкретизации.

Наиболее серьезный вклад в дальнейшую разработку этой проблемы был сделан В. Д. Небылицыным. Он сформулировал нейроанатомический принцип разделения общих и частных свойств. Согласно этому принципу, в основе частных свойств лежит деятельность анализаторных зон мозга (его ретроцентральиой части), общие же свойства обусловливаются спецификой функционирования передней (антецентральиой) части мозга — лобной коры вместе с нижележащими образованиями П82.

«Ретроцентральная кора,— писал В. Д. Небылицын,— вместе с проекционными путями от рецепторов и некоторыми подкорковыми переключательными ядрами представляет собой внутримозговую систему, функцию которой во всем эволюционном ряду, не исключая и человека, составляют переработка и обобщение первичной физической информации, доставляемой органами чувств, и превращение ее в образы внешней (по отношению к мозгу) действительности. Производящиеся здесь синтезы возбуждений служат нейрофизиологической основой восприятий, представлений, образов памяти и всех тех элементов н сторон психической жизни, которые базируются в конечном счете иа функции сенсорных механизмов» [182, с. 211—212]. Относительно антецентральной (лобной) коры, ссылаясь на многочисленные литературные источники, и в особенности на работы А. Р. Лурия [157], В. Д. Небылицин писал, что она обладает «исключительно мощным аппаратом прямых или опосредствованных, афферентных и особенно эфферентных связей с ядерными зонами анализаторов, со структурами палеокортекса, таламуса, гипоталамуса и многих других подкорковых узлов, с ретикулярными образованиями среднего мозга. Столь разветвленная и обширная система влияний обеспечивает структурам лобной коры участие и, возможно, доминирующее положение в реализации едва ли не каждой из сколько-нибудь существенных функций живого организма...».

Таким образом, относительно природы частных свойств нервной системы человека представления В. Д. Небылицына практически полностью совпадают с представлениями Б. М. Теплова. И Б. М. Теплов, и В. Д. Небылицын считали, что в основе частных свойств лежат функциональные особенности отдельных анализаторов, или, говоря словами В. Д. Небылицына, «особенности структур сенсорного аппарата» мозга. Однако что касается природы общих свойств, то здесь в представлениях В. Д. Небылицына наметилась определенная нейрофизиологическая конкретизация. Если для Б. М. Теплова общие свойства — это «свойства нервной системы в целом», то для В. Д. Небылицына общие свойства — это уже нейрофизиологические характеристики передней (лобной) коры мозга (хотя при этом Б. Д. Небылицын отмечал, что при таком подходе «разведения» общих и частных свойств те свойства, которые обозначаются как общие, тоже, строго говоря, частные, поскольку они представляют параметры пусть весьма обширного, но все же анатомически и функционально ограниченного комплекса структур головного мозга). Однако влияние именно этого отдела мозга черезвычайно велико по отношению к-процессам, в которых реализуются существенные интегративные проявления личности на всех ее уровнях, и в связи с этим вынужденные ограничения подхода, избранного В. Д. Небылицыным, особенно на первых этапах поиска общих свойств, представляются нам вполне оправданными.

Главный аргумент в пользу интерпретации свойств переднего отдела мозга как общих свойств В. Д. Небылицын усматривал именно в том, что передний отдел мозга (в отличие от сенсорного, ретроцентрального) выступает в качестве регулирующей и управляющей системы, держащей под своим контролем все основные нервные механизмы организма — от витальных реакций до программирования сложных интеллектуальных операций.

В. Д. Небылицын полагал, что предложенный им «морфофункциональиый» подход к изучению общих и частных свойств имеет существенное преимущество по сравнению с представлениями Б. М. Теплова, поскольку, он предусматривает конкретный морфологический субстрат для этих свойств. В. Д Небылицын писал, что общие свойства, по Б. М. Теплову, как «свойства нервной системы в целом» на современном уровне наших психофизиологических знаний остаются «чисто гипотетическими конструкциями».

Положив в основу разделения общих и частных свойств нейроанатомический, или морфофуикциональный, принцип, В. Д. Небылицын полагал, что первоочередной задачей в решении проблемы общих и частных свойств^ должно стать сравнительное изучение конкретных нейрофизиологических параметров, характеризующих специфичность передних отделов мозга по отношению к ретроцеитральным, и сопоставление этих параметров с динамическими характеристиками поведения.

В некоторых работах, выполненных под руководством В. Д. Небылицына, были получены факты, свидетельствующие действительно об особом режиме функционирования лобных (передних) отделов мозга, что проявилось в существовании специальных синдромов признаков, характерных именно для передних отделов. Такие факты получены в работах с использованием методики моторного вызванного потенциала (МВП) — последовательности изменений биотоков мозга при мышечном движении [186]. Сравнение записей МВП, зарегистрированных в затылочной и прецентральной области, выявило отсутствие выраженного потенциала в задних отделах на фоне ярко выраженного МВП в передних областях мозга при проприоцептивной стимуляции.

Подобные расхождения между функциональными характеристиками переднего и заднего отделов мозга выявлены и по другим параметрам электроэнцефалограммы (ЭЭГ), некоторые из фоновых и реактивных характеристик которой можно трактовать в контексте свойств нервной системы.

По данным В. Д. Мозгового [173], ряд частотных и амплитудных значений биоэлектрической деятельности, а также некоторые показатели асимметрии единичной волны и автокорреляционной функции (АКФ) лба и затылка также статистически не связаны.

В статье В. Д. Небылицына и Н. И. Александровой [185] сообщались материалы о внутринндивидуаль-ной межзональной вариативности показателей АКФ. Такие показатели стационарности и периодичности АКФ, как коэффициент периодичности, площадь под АКФ, ширина полосы энергетического спектра, составили два независимых и различных по составу показателей фактора, соответствующих: один — лобному, другой — затылочному отведению. В фактор лобного отведения вошла ширина полосы энергетического спектра, а в фактор затылочного отведения — дисперсия средних величин мгновенных значений амплитуд ЭЭГ. Результаты исследования В. Д. Мозгового [173] также говорят о специфичности взаимосвязей показателей различных областей мозга.

В работах В. Д. Небылицына и А. И. Крупнова [188, 189, 505] обнаружены различия внутренней организации частотных характеристик ритмов ЭЭГ затылочного и фронтального отведений.

Сходные факты получены авторами и в отношении характера асимметрии восходящих и нисходящих фаз волн ЭЭГ. При сопоставлении показателей асимметрии лобного и затылочного отведений устанавливаются в основном статистически незначимые коэффициенты К тому же показатели этих отделов входят в разные факторы.

Однако уже в первых экспериментальных исследованиях, проводимых в рамках морфофункциональной концепции В. Д. Небылицына, были получены и такие факты, которые вступали в противоречие с предложенной им концепцией общих и частных свойств.

Во-первых, было показано, что наряду с существованием межзональных различий в характере биоэлектрической активности переднего и ретроцентрального мозга имеются и общемозговые, более мощные, факторы, например амплитудный и частотный ЭЭГ-факторы [18]. О существовании общемозгового фактора активированности свидетельствуют, в частности, экспериментальные исследования Э. А. Голубевой с соавторами [83, 85] и Т. Ф Базылевич с соавторами [38, 40].

Во-вторых, передние отделы мозга также отличаются региональным проявлением свойств. В частности, было установлено, что разные структуры переднего мозга могут существенно отличаться по силе нервных процессов [38]. Таким образом, проблема регионального проявления свойств возникла и по отношению к регуляторной (лобной) системе.

Одной из возможных причин региональности (парциальности) свойств регуляторной (переднемозговой) системы является, по мнению Т. Ф. Базылевич, «существование различных функциональных систем лобно-ретикулярного комплекса».

Следует отметить, что В. Д. Небылицын допускал возможность существования в переднемозговой регуляториой системе «более чем одной группы функциональных параметров, которые будут, таким образом, различными для различных структур, включенных в эту систему» [182, с. 223]. Он предполагал, что содержание свойств нервной системы зависит от уровня реализации соответствующей функции и иа разных уровнях организации нервной системы содержание одного и того же свойства может не совпадать. В. Д. Небылицын писал, что «если эти предположения подтвердятся, то понятия свойств нервной системы вновь должны будут подвергнуться реконструкции. В итоге, возможно, появится необходимость построения некоторой иерархической, многоступенчатой схемы организации свойств нервной системы, отражающей неодинаковую как по функции, так и по значимости роль различных мозговых структур в определении процессов психической и физиологической жизнедеятельности организма».

В настоящее время в дифференциальной психофизиологии возникла именно та ситуация, которую предвидел В. Д. Небылицын понятие свойств нервной системы необходимо «подвергнуть реконструкции».

Прежде чем подойти к построению некоторой новой иерархической многоступенчатой схемы организации свойств нервной системы, о которой писал В. Д. Небылицын, попытаемся проанализировать сам феномен парциальности т е. факт расхождения свойств нервной системы (первоначально унитарных понятий для И. ТТ. Павлова) в разных мозговых структурах Естественно, Возникает вопрос: является ли парциальность универсальным, фундаментальным свойством мозга или же она — следствие неадекватности (или специфики) методик определения свойств их математической обработки?

Углубленный анализ этой проблемы был предпринят в работе польского исследователя Яна Стреляу «Общие и частные типы нервной системы — данные и теория» [553]. Рассматривая вопрос об общих и частных свойствах, Я. Стреляу выдвигает четыре следующие гипотезы. 1. Существуют только общие свойства, частные же свойства — это эпифеномены, возникающие в результате неконтролируемых условий опыта. Поскольку условий и факторов, влияющих на диагноз свойств, огромное количество, то получение истинного значения свойств практически невозможно. 2. Существуют только частные свойства, связанные с деятельностью отдельных корковых или подкорковых центров. При этой гипотезе общие свойства могут выступать как результирующая частных свойств. Основная трудность этой гипотезы, по мнению автора, состоит в том, что остается всегда открытым вопрос о количестве частных свойств, об их дробности, если допустить, что каждый нервный центр имеет свои свойства. 3. Третья гипотеза, сходная со второй, гласит, что наряду с частными свойствами существуют общие; их отличие заключается в том, что частные свойства связаны с деятельностью простых нервных центров, а общие с функционированием «доминантных» центров. Трудность этой гипотезы состоит также в том, что остается невыясненным вопрос о количестве доминантных центров у разных людей. 4. Четвертая гипотеза также предполагает одновременно существование общих и частных свойств: общие свойства должны рассматриваться с функциональной, а частные — с морфоструктурной точки зрения. Согласно этой гипотезе, свойства нервной системы варьируют в соответствии с уровнем центральной нервной системы, но, с другой стороны, они едины, если мы рассматриваем ее с функциональной точки зрения, где их эффективность выступает как результирующая деятельность некоторых нервных центров.

В заключение Я. Стреляу отмечает, что проблема «общности», или «парциальности», не является изолированной и существует не только при исследовании свойств нервной системы, а выступает во многих областях психологии (проблема уровня активации, проблема памяти или способностей и т. д.), и особенно при решении вопроса, в какой степени может быть поставлен общий диагноз. Кстати, заметим, что некоторые исследователи считают эту проблему «эпифеноменом», возникшим вследствие применения неадекватного математического аппарата. Свойства в разных анализаторах не имеют прямолинейных связей, однако обнаруживают достаточно высокие криволинейные корреляции [206]. Я. Стреляу совершенно прав, утверждая, что «проблема парциальности не получила еще своего достаточного развития» и свойства нервной системы более парциальны, чем предполагалось ранее [553, с. 71]. Однако Я. Стреляу не отвечает на вопрос: является ли парциальность «внутренним» свойством отдельных мозговых структур или же она выступает как «производное» внешних условий — методов оценки и методов их обработки?

47. Индивидуальные предпосылки развития личности, исследование личности в контексте проблем человекознания (Б.Г. Ананьев)