10. Проблема выживания

В последние несколько лет кризис окружающей среды со всей силой проявился на политической арене не только в Соединенных Штатах, но и в Швеции, Англии, Германии, Японии, Италии и в СССР. В период подготовки Конференции ООН по окружающей человека среде (1972 год) он стал предметом международных дебатов. В Соединенных Штатах политическое звучание вопроса, касающихся состояния окружающей среды, настолько велико, что иногда возникает подозрение, что многие из них на самом деле являются политическими вопросами, наряженными в экологическую одежду. В результате экология испытывает нечто похожее на тот «кризис доверия», который испытывает в последние годы Белый Дом. Экологи, подобно некоторым последним президентам Соединенных Штатов, подчас подозреваются в преднамеренном стремлении представить плохую ситуацию как катастрофическую, когда заявляют о том, что ухудшение окружающей среды угрожает не только качеству жизни, но и жизни вообще, что на карту поставлена сама возможность человеческого существования. Люди хотят знать, сколько же времени им осталось жить. Специалисты по окружающей среде по-разному определяют этот срок: от сотни до всего лишь нескольких лет. Один из них даже утверждал, что, если выход из кризиса не будет найден к 1972 году, то он откажется от участия в движении, поскольку тогда будет уже слишком поздно что-либо исправлять.*

* В интервью, опубликованном в апреле 1970 года в журнале «Лук», Пауль Р. Эрлих заявил: «Когда вы достигнете определенной точки и поймете, что дальнейшие ваши усилия бесполезны, вы можете позаботиться о себе к о своих друзьях и насладиться тем немногим временем, которое еще будет у вас в запасе. Для меня лично этой точкой является 1972 год». —Прим. авт.

Какова реальная угроза, которую представляет состояние окружающей среды для существования человечества? Сколько мы еще имеем времени? Или проблема выживания — это всего лишь тактический прием, преувеличивающий реальную опасность в целях активизации общественной деятельности, направленной против ухудшения качества жизни?

Сущность проблемы выживания может быть выражена в виде довольно прямолинейного вопроса: настолько ли опасны нынешние экологические нагрузки, что — если их не устранить — они могут ухудшить состояние экосистемы и изменить ее до такой степени, что Земля станет непригодной для обитания человека? Если да, то это значит, что кризис окружающей среды на самом деле ставит под сомнение выживание человека. Очевидно, что никакая серьезная дискуссия о кризисе окружающей среды не может принести пользы, если она не затронет этот вопрос.

Следует сказать с самого начала, что, несмотря на всю серьезность этого вопроса, любой ответ на него будет предположением, а не бесспорным фактом. Но, тем не менее, эти предположения могут и должны подкрепляться фактическими данными и основываться на научных принципах

Мое собственное предположение, основанное на имеющихся у меня данных, состоит в том, что продолжающееся ухудшение качества окружающей среды, во всяком случае, в индустриально развитых странах, представляет угрозу экологическим системам, угрозу настолько серьезную, что, если положение не изменится, окружающая среда потеряет способность поддерживать пригодные для цивилизованного общества условия существования. Какая-то часть человечества может пережить такую катастрофу, поскольку с крушением цивилизации уменьшатся темпы ухудшения окружающей среды. Эти остатки человечества превратились бы в нео-варваров с очень и очень неопределенным будущим. Ниже приводятся факты, лежащие в основе этого мнения.

Начнем с того, что здесь следует проявлять осторожность, ибо любая дискуссия, которая ставит целью выявить характер будущих экологических изменений, имеет некоторые ограничения. Распространение в будущее накопленных в прошлом данных для выявления тенденций этого будущего — то есть процесс экстраполяции — всегда вызывает массу трудностей. И наиболее серьезная трудность состоит в том, что любая подобная экстраполяция по необходимости предполагает, что процессы, которые будут иметь место в будущем, будут управляться теми же самыми механизмами, которые контролировали события прошлого.

Уместно вспомнить здесь высказывания Марка Твена по поводу реки Миссисипи: За сто семьдесят шесть лет Нижняя Миссисипи укоротилась на двести сорок две мили, то есть в среднем на милю и одну треть в год. Отсюда всякий спокойно рассуждающий человек, если только он не слепой и не совсем идиот, сможет усмотреть, что в древнюю силурийскую эпоху — а ей в ноябре будущего года минет ровно миллион лет - Нижняя Миссисипи имела свыше миллиона трехсот тысяч миль в длину и висела над Мексиканским заливом наподобие удочки. Исходя из тех же данных, каждый легко поймет, что через семьсот сорок два года Нижняя Миссисипи будет иметь только одну будет иметь только три четверти мили в длину, а улицы Каира и Нового Орлеана сольются, и будут эти два города жить да поживать, управляемые одним мэром и выбирая общий городской совет. Все-таки в науке есть что-то захватывающее. Вложишь какое-то пустяковое количество фактов, а берешь колоссальный дивиденд в виде умозаключений. Да еще с процентами.*

* Марк Твен. Жизнь на Миссисипи. Собр. соч., т. 4, 1960. – Прим.перев.

Это полезное предостережение. Оно особенно касается экологических процессов, поскольку, как показано ранее, присущая им сложность зачастую приводит к тому, что в результате постепенных количественных изменений возникают внезапные качественные изменения. По этой причине оценка экологических условий будущего может оказаться неправильной, так как за счет интенсификации предсказанных количественных изменений могут возникнуть совершенно непредвиденные качественные скачки.

Лишь небольшое число количественных экстраполяций можно сделать достаточно уверенно. Вероятно, наиболее точной из них можно считать оценку истощения запасов кислорода в поверхностных водах Соединенных Штатов. Исходя из ежегодного увеличении количества органических отбросов, вливающихся в поверхностные воды, можно рассчитать общее количество кислорода, которое будущем потребуется для их разложения. Далее это количество может быть сравнено с общим содержанием кислорода в поверхностных водах Соединенных Штатов. Время, по прошествии которого две эти величины сравняются, и будет означать статистически вероятный срок наступления кризиса, заключающегося в том, что общее содержание кислорода в поверхностных водах станет недостаточным для экологической обработки всего притока органических отбросов. Согласно докладу Национальной Академии наук США (1966 год), такая ситуация, если исходить из существующих тенденций, возникнет примерно в 2000 году. Конечно, это вовсе не означает, что содержание кислорода во всех реках и озерах Соединенных Штатов упадет до нуля. Если существующие тенденции сохранятся, часть водных систем достигнет этого состояния много раньше. Другая часть, скорее всего это будут реки отдаленных районов Скалистых гор, может вообще не изменить своего кислородного содержания. Однако, хотя эти расчеты довольно грубы и основаны на чисто статистическом подходе, они являются весьма полезным — и предостерегающим — прогнозом. Он говорит нам о том, что в ближайшие тридцать лет многие наши реки и озера ожидает судьба озера Эри, что они потеряют способность поддерживать экологический цикл, благодаря которому происходят процессы самоочищения поверхностных вод.

Одной из реакций на этот прогноз может быть вопрос: «Ну, и что же?» Если большинство наших рек и озер и далее будут загрязняться разлагающимися органическими веществами, то не сможем ли мы использовать для бытовых и промышленных нужд пусть дурно пахнущую, но очищенную с помощью различных технических способов (например, воспользовавшись обещанными КАЭ неисчерпаемыми энергетическими ресурсами для дистилляции грязной воды) воду и спокойно заниматься своими делами? Ответить на этот вопрос можно так: предсказанные количественные изменения в состоянии поверхностных вод, вероятно, вызовут качественные изменения в экосистеме, которые будут серьезно угрожать самому человеческому существованию.

В природных водных системах содержание органических веществ довольно низкое. Это, в свою очередь, строго лимитирует количество и разнообразие микроорганизмов (бактерий и грибков), большинству из которых необходимы органические вещества, способные существовать в этих системах. В почвенной экосистеме положение существенно иное. Для нее характерно высокое содержание органических веществ и огромное разнообразие бактерий и грибков, живущих за их счет. Теперь уже доказано, что многие из этих почвенных микроорганизмов вызывают болезни у животных и у человека. Это может быть продемонстрировано простым лабораторным экспериментом. Щепотка почвы помещается в колбу со стерильной питательной органической средой, и некоторое время микроорганизмам позволяют развиваться в ней. Затем полученную микробиологическую культуру вводят мыши; почти наверняка животное умрет от инфекции. При детальном изучении таких почвенных культур можно идентифицировать множество видов бактерий и грибков, известных как возбудители различных болезней (и в том числе смертельных) у животных и у человека.

Хотя в почве и нашли приют многочисленные виды патогенных микроорганизмов, в действительности они вызывают болезни очень редко. Как правило, это происходит в тех случаях, когда частицы почвы проникают в незащищенные части тела. Например, интенсивное вдыхание почвенной пыли может привести, к заболеванию легких. Обычно возможность подобного контакта ограничена, ибо частицы почвы скрепляются корневыми системами растений. Если же в результате экологического разрушения возникают условия для образования пыли, такие легочные заболевания могут иметь места значительно чаще. До тех пор рока поддерживается природная целостность экосистемы, животные и человек достаточно надежно изолированы от инфекций, вызываемых почвенными бактериями.

Но вернемся к поверхностным водам. Они, естественно, находятся в тесном контакте с почвой и заселяющими ее патогенными микроорганизмами. Более того, люди вступают в столь же тесный контакт с водой, когда купаются, пьют ее или вдыхают водяные брызги. Таким образом, это легкий физический путь проникновение патогенов почвы в организм человека. Тем не менее болезни, вызываемые микробами почвы, поражают человека довольно редко. Причина этого ясна: в естественных условиях поверхностные воды служат очень эффективным биологическим барьером на пути движения патогенных микроорганизмов из почвы к человеку, потому, что обычно вода содержит недостаточно органических веществ для интенсивного развития патогенов. Так как эти организмы не могут размножаться в бедной питательными веществами воде, те из них, которые поступают в воду из почвы, сильно разрежаются и в конечном итоге погибают; статистическая вероятность того, что они проникнут в организм человека, скажем, пловца, пренебрежимо мала.

Однако в течение ближайших тридцати лет или около этого содержание органических веществ во многих реках и озерах настолько превысит природные уровни, что естественный биологический барьер между почвой и человеком будет разрушен. Некоторые из патогенов смогут беспрепятственно расти и размножаться в воде и достигнут таких высоких концентраций что вероятность инфекционных заболеваний для человека станет гораздо большей, чем прежде. По этой причине ожидаемое экологическое изменение в поверхностных водах — проблема намного более серьезная, чем просто неприятный запах. Оно может подвергнуть человеческие существа опасности целого ряда новых и непривычных для них болезней, против которых у них нет иммунитета. В этом состоит реальная опасность интенсивного загрязнения поверхностных вод органическими веществами.

К сожалению, существует по крайней мере один признак того, что этот процесс уже начался. В 1965 году новая болезнь, теперь известная под названием менингоэнцефалит, была отмечена во Флориде. Как правило, она возникала у подростков через несколько дней после продолжительного купания в пруду или реке в теплый летний период. Болезнь сопровождается сильной головной болью, приводящей к коме, а часто и к смерти. Теперь возбудитель этой болезни установлен. Это амеба, микроскопический одноклеточный организм, который весьма распространен в почве. Очевидно, амеба проникает в организм из зараженной воды через нос и глубоко вторгается в мозговые ткани жертвы. Экологическая основа этой болезни кажется теперь ясной. В почве эта амеба обычно находится в неактивной форме, в виде цисты. Если поблизости от цисты возникают высокие концентрации бактерий, их выделения стимулируют превращение цисты в активную амебу, которая далее живет за счет этих бактерий. Понятно, что в загрязненной органическими веществами воде рек и прудов может быть достаточно бактерий, чтобы активизировать амебную цисту, поскольку в воду они попадают из почвы, где обитают в больших количествах. Питаясь за счет бактерий, амебы размножаются в воде, достигая достаточно высокой концентрации для того, чтобы с успехом вторгнуться в мозг несчастного купальщика.

Доказательство того, что в загрязненной воде могут развиваться и другие почвенные бактерии, дала Нью-Йоркская гавань Было замечено, что, несмотря на значительное уменьшение количества бактерий, сбрасываемых в гавань со сточными водами, все же в последние годы их число увеличилось на несколько сот процентов. Возможно, что это увеличение явилось результатом бурного размножения почвенных бактерий в загрязненных водах вокруг Нью-Йорка.

Разрушение водного барьера между человеком и почвой имеет и другие, не менее серьезные последствия. Среди обычных грибков, обитающих в почве, имеются определенные виды, о которых известно, что они производят очень активные канцерогены — афлотоксины. Они также развиваются на органических веществах. Недавние исследования, проведенные в Центре по изучению биологии природных систем при Вашингтонском университете, показывают, что многие почвенные грибки — включая те, которые вырабатывают афлотоксин, – могут быть выделены из сильно загрязненной органическими веществами речной воды. Если эти организмы получат более широкое распространение, мы столкнемся с еще одной серьезной опасностью для здоровья. Некоторые виды грибков, обычно; обитавшие в почве, но в последнее время обнаруживаемые и в загрязненной воде, вызывают серьезные инфекции, если они попадают в организм (например, через рану). К несчастью, некоторые распространенные медицинские препараты увеличивают вероятность таких инфекций. Например, применение кортизона и противозачаточных таблеток, приводящее к изменению содержания в организме стероидных гормонов, может увеличивать восприимчивость организма к этим грибковым инфекциям.

Быстрое распространение загрязнений в воде подтверждается результатами недавних обследований европейских пляжей. Обследование посетителей большинства пляжей Франции, Испании, Бельгии и Италии показало, что вероятность инфекционных заболевай у любителей купания в два раза выше, чем у остальных отдыхающих. Прибрежные воды от Итальянской Ривьеры до пляжей голландского побережья охвачены сильным органическим загрязнением за счет сброса сточных вод и промышленных отходов, которому сопутствуют высокие концентрации бактерий. Скорость этого процесса загрязнения, по-видимому, увеличивается в последние годы; я думаю, это следует рассматривать как предупреждение о том, что катастрофические последствия для здоровья человека могут возникнуть уже в ближайшие годы.

Подобные сигналы опасности заставляют меня сделать вывод о том, что если мы и дальше будем допускать интенсивное загрязнение большей части поверхностных вод органическими веществами, мы можем оказаться перед лицом новых серьезных болезней, которые со временем могут превратить большую часть планеты в необитаемые пространства. Увеличение загрязненности поверхностных вод органическими веществами разрушает естественней экологический барьер, отделяющий человека и животных от почвенных патогенов, в результате чего болезни и ядовитые вещества могут посыпаться на нас как из настоящего ящика Пандоры. Если мы не снизим нынешние темпы загрязнения поверхностных вод, я думаю, что в будущем многократно увеличенные эффекты от этих опасностей превратятся в непреодолимую угрозу для здоровья человека. И в таком случае это будущее отдалено от нас не более чем на 30 лет.

Одной из главных причин того, почему в процессе постепенных качественных изменений часто возникают экологические опасности служит явление синергизма. Простой пример этого эффекта приводился раньше: если концентрации двуокиси серы и канцерогенов в загрязненной атмосфере возрастут в два раза, то опасности которую они представляют, возрастет намного больше, чем вдвое поскольку окислы серы ослабляют защитный механизм легких и делают их более восприимчивыми к канцерогенам. Явление синергизма заключается в том, что суммарный эффект одновременного воздействия нескольких факторов всегда больше, чем сумма эффектов от каждого из них. Такие синергические взаимодействия могут происходить в организме человека и, следовательно, усиливать вредное влияние на него окружающей среды. В качестве примера можно назвать взаимодействие нитрилотриацетной кислоты (НТК) и таких металлов как ртуть и кадмий. Если лабораторных животных подвергнуть воздействию НТК в присутствии ртути и кадмия, происходит десятикратное увеличение случаев патологических изменений. Именно по этой причине было запрещено использование НТК в детергентах.*

* Здесь важно отметить, что научная база современных воззрений на опасность НТК разработана еще весьма слабо. Исследование этого вопроса далеко от завершения, хотя и достигнут определенный прогресс. Для того чтобы в полной мере оценить опасность этого вещества, требуется гораздо более полная информация, чем та, что пока собрана.- Прим. авт.

Синергизм, вызываемый совместным действием НТК, ртути и кадмия, — типичный пример способности металлов образовывать с определенными органическими соединениями комплексные соединения, которые могут сильно отличаться по своим химическим и биологическим свойствам от любой из их отдельных составляющих.

Синергические взаимодействия могут наблюдаться и в экосистеме. Возьмем, например, влияние органических загрязнений воды на опасность ртутного загрязнения. Реки и озера Соединенных Штатов, Канады и других стран в значительной степени загрязнены металлической ртутью, сбрасываемой хлорными заводами. Поскольку металлическая ртуть оседает на дно реки или озера, она остается относительно безвредной. Но если донные отложения богаты бактериями и особенно если содержание кислорода мало, металл под действием бактерий переходит в органическую форму — метилированную ртуть. Это соединение, будучи легко растворимым в воде, попадает в организмы рыб, и ртуть скапливается там в недопустимо высоких концентрациях. Это означает, что загрязнение поверхностных вод органическим веществом в значительной степени повышает опасность ртутного загрязнения.

Недавно проведенные исследования заставляют предполагать, то и другие элементы — например мышьяк, который сопутствует фосфатному загрязнению поверхностных вод (вызванному применением детергентов и другими причинами), — ведут себя подобным же образом. По-видимому, бактерии способны метилировать мышьяк и переводить его в очень токсичную органическую форму. Таким образом, мы должны отдавать себе отчет в том, что в результате таких взаимодействий постепенно увеличиваются концентрации органического вещества в поверхностных водах, что может внезапно привести к возникновению новых видов экологических опасностей. Ртуть, отложившаяся на дне рек и озер, может находиться там в течение многих лет, не представляя никакой опасности, но затем, совершенно неожиданно, когда органическое загрязнение достигнет достаточно высокого уровня, экологический статус донных отложений изменится и ртуть станет представлять серьезную угрозу для окружающей среды.

Интенсивный процесс индустриализации приводит ко все большему увеличению выбросов в атмосферу токсичных металлов, таких как ртуть, свинец, никель и кадмий. Из атмосферы эти металлы с дождем и снегом попадают в почву и там накапливаются. Экология почвы очень уязвима для токсического действия этих металлов, поскольку последние могут препятствовать развитию растений и нужных почве бактерий. Кроме того, в результате взаимодействия этих металлов с органическими веществами почвы могут образовываться новые, не существующие в природе соединения. Опыт применения НТК предупреждает, что некоторые. из этих соединений могут стать источником новых опасностей для окружающей среды. Разумная экстраполяция позволяет мне думать, что, если мы будем продолжать накапливать такие металлы в почве, ее способности поддерживать жизнь растений — то есть производить продовольственные культуры и деревья — катастрофически уменьшится. Возможно также, что новые металлоорганические соединения, безобидные для злаков, попадут с ними в организм человека, где они могут стать уже не столь безопасными.

Загрязнение воздуха окислами серы представляет такую же опасность. Лучше всего эта ситуация известна в Северной Европе, например, данные шведских ученых свидетельствуют о прогрессирующем увеличении кислотности дождевой и снеговой воды в последние годы. Приток в почву кислоты, не свойственной природа неизбежно оказывает серьезные воздействия на рост растений и, возможно, уже уменьшил скорость воспроизводства леса. Но и в этом случае еще большая опасность может исходить от качественных изменений за счет роста почвенных микроорганизмов и химических взаимодействий между составляющими почвы в новых, не наблюдающихся в природе условиях. Загрязнители, накапливающиеся в почве, могут коренным образом изменить ее жизненный экологический баланс.

Те загрязнители, которые не заканчивают свой путь в почве, конечном итоге попадают в океаны. Там уже начали накапливаться стойкие пестициды (недавно подсчитано, что около 25 процентов всей продукции ДДТ находится теперь в океане) и другие синтетические органические загрязнители. Пока еще сравнительно мало известно о влиянии этих загрязнителей на экологические системы океана, которые посредством фотосинтеза производят большую часть атмосферного кислорода. И хотя нет прямых доказательств изменения содержания кислорода в атмосфере, есть некоторые указания на то, что ДДТ и другие загрязнители могут значительно уменьшить активность фотосинтеза, осуществляемого морскими растительными организмами.

Другая причина, по которой мы должны постоянно быть готовыми к любым неожиданностям, связанным с загрязнением окружающей среды, состоит в том, что новые эффекты нередко начинают проявлять себя задолго до того, как мы осознаем, что проблема уже существует. Рассмотрим в этой связи следующую последовательность событий.

В 50-х годах пластмассовая промышленность разработала новые типы упругих синтетических материалов, обладающие значительной долговечностью, — поливиниловые пластики. Они сразу же нашли применение в качестве материала для внутренней обивки автомобилей; не прошло и десяти лет, как интерьер почти каждого американского автомобиля украсился новым пластиком. Следовательно, почти каждый американец находился в контакте с этим материалом. Многие из тех, кому приходилось ездить в автомобилях с пластиковой обивкой, обращали внимание на то, что, если окна автомобиля оставались закрытыми в течение дня, особенно в летнюю жару, руль делался скользким, а стекла окон с внутренней стороны также покрывались скользкой прозрачной пленкой. Водители автомобилей, в том числе и я сам, в течение многих лет безропотно терпели все это (в чем я теперь горько раскаиваюсь). Но в кабине космического корабля такие вещи недопустимы. Технические специалисты НАСА обнаружили это же явление, но отнеслись к нему серьезно, поскольку пленка снижала эффективность оптических приборов. В связи с этим НАСА около пяти лет назад запретила использование поливиниловых пластиков в космическом оборудовании.

Теперь переключим свое внимание на больничные контейнеры для хранения консервированной крови. Для хранения и переливания крови и других жидкостей обычно использовалось стеклянное оборудование, но около десяти лет назад стекло было заменено поливинилом. По-видимому, эта замена была вызвана тем, что новое оборудование не бьется.

Теперь место действия переносится в военный госпиталь во Вьетнаме, где широко используется новое пластиковое оборудование для переливания крови. В последние годы здесь отмечены случаи нового для медицины явления — «легочного шока», возникающего у раненых после переливания крови, в особенности с большим сроком хранения; иногда такие случаи имели смертельный исход. Это явление было описано в медицинских журналах в 1959 году, но тогда оно не связывалось с процессом переливания крови.

1970 год. В лаборатории эмбриологии Института Карнеги в Балтиморе доктор Роберт де Хаан ставит эксперименты по этой проблеме. Он обнаруживает, что культура клеток сердца зародыша птенца, которую он успешно изучал в течение некоторого времени, таинственно гибнет. В конце концов он находит причину: клетки убивает какое-то токсичное вещество, выделяющееся в культурную среду из поливиниловых контейнеров, где она содержится. Он сразу же информирует своего коллегу доктора Роберта Рубина из госпиталя Джона Гопкинса об этом открытии. Доктор Рубин встревожен этим, так как такое же вещество может выделяться и из поливинилового оборудования для переливания крови. Его опыты подтверждают эти ожидания. Вещество, добавляемое в состав поливинилового пластика в целях увеличения его упругости, способно выделяться в кровь, хранящуюся в этом пластике. Он находит пластификатор и продукты его метаболического разрушения в крови, моче и тканях пациентов, которые получали кровь, хранившуюся в поливиниловых емкостях. Он обнаруживает также, что под влиянием пластификатора тромбоциты крови склеиваются между собой и образуют сгустки, что, вероятно, и приводит к легочному шоку.

Обо всем атом сообщается в научном журнале в октябре 1970 года. В своей статье де Хаан и Рубин указывают, что результата их исследований могут объяснить и ранее отмечавшиеся случаи обнаружения пластификаторов в некоторых пищевых продуктах, которые часто упаковываются в поливиниловую тару. Одна из этих статей привлекает внимание мистера Ф. К. Гросса из НАСА, ранее работавшего химиком в Департаменте пищевых и лекарственных продуктов Соединенных Штатов. В НАСА он занимался проблемой пластификаторов в рамках космических программ. Он связывается но телефону с доктором Рубином и высказывает ему соображения о том, что пластификаторы воздействуют на человека не только при переливании крови или потреблении пищевых продуктов в пластиковых упаковках; сюда следует включить и воздух, которым дышат люди во многих автомобилях.

Между тем и в научных журналах более раннего времени, которые пришлось поднять в связи с этой проблемой, можно отыскать сообщения об исследованиях, свидетельствующих о том, что в состав пластиковых материалов входят не только обладающие токсичными свойствами пластификаторы, но и другие добавки, известные под названием «стабилизаторы», которые еще более опасны. В одном из научных сообщений 1968 года мы читаем: Одним из наиболее удачных стабилизаторов для производства ПХВ (полихлорвинила) являются оловоорганические соединения (то есть, органические соединения, содержащие олово). К сожалению, они также принадлежат к наиболее токсичным соединениям. И хотя их токсичность широко известна, оловоорганические стабилизаторы все еще продолжают использоваться при изготовлении определенных пластиковых изделий для нужд медицины.

Теперь, когда прозвучал сигнал тревоги, исследователи тщательно изучают токсическое воздействие многочисленных разновидностей стабилизаторов и пластификаторов, используемых в современных пластиках. В конечном итоге результаты их исследования нужно надеяться, покажут, каким опасностям подвергало нас в течение последнего десятилетия использование пластиков для обивки автомобилей, упаковки пищевых продуктов, для изготовления медицинского и зубоврачебного оборудования, игрушек, шлангов для поливки и «лакированной» одежды. Уже сейчас имеются научные данные, которые свидетельствуют о том, что эти эффекты могут быть весьма тонкими и сказываться далеко не сразу. Например целый ряд материалов способен оказывать значительное влияние на рост клеток. И уже сейчас есть намеки на тот зловещий факт, что основной материал, использующийся во многих добавках в пластики, — фталиковый ангидрид — входит в состав молекулы ныне печально известного вещества — талидомида.

Желая выяснить, существует ли химическая связь между веществом-крайне вредно влияющим на развитие зародышей, и производными фталиковой кислоты, используемыми в качестве пластификатора, несколько ученых из Бэйлорского университета в Техасе изучили воздействие этих производных на развитие эмбрионов цыплят. По их словам:

Целью этой работы было выяснить, могут ли определенные производные фталиковой кислоты, применяемые при производстве полихлорвиниловых пластиков, оказывать неблагоприятные воздействия на развитие зародыша цыпленка.

Здесь же приводятся результаты исследований: Дибутоксиэтилфталат оказался способен вызвать тератогенезис (эмбрионные дефекты) у этих зародышей. Врожденные уродства, такие как деформация черепа и анофтальмия (уродство глаз), наблюдались у только что вылупившихся птенцов, которым на третий день их эмбриональной жизни в желток был введен фталатный эстер. Отмечались также экзофтальмия, вызванная отсутствием костной ткани, формирующей глазные впадины, и слепота, объясняющаяся недоразвитием роговой оболочки глаза, а также другие дефекты.

Полученные данные позволяют предполагать, что дибутоксиэтилфталат, ди-2-метоксиэтилфталат и октилизодецилфталат способны вызывать изменения, опасные для центральной нервной системы развивающегося зародыша птенца. Это было подтверждено совершенно ненормальным поведением вылупившихся птенцов: дрожанием конечностей, бесцельными телодвижениями и полной неспособностью ни нормально стоять, ни ходить.

С какой целью приведены эти выдержки? Совсем не для того, чтобы показать, что все мы скоро погибнем от контакта с пластиковой обивкой автомобилей. Все, что сейчас можно сказать об опасности, угрожающей нашему здоровью, это то, что она вполне реальна. И что опыт, накопленный нами в результате изучения проблемы пластификаторов, свидетельствует о том, что все это гораздо серьезнее, чем непосредственная опасность, которую они представляют. Он напоминает нам о нашем невежестве, которое выражается в том, что до нас так трудно доходит потенциальная опасность сотен подобных веществ, которые так быстро становятся вездесущими в нашей окружающей среде. Он предупреждает нас о том, что слепой, экологически необдуманный прогресс технологии вносит в окружающую нас среду такие изменения, которые со временем обернуться угрозой для здоровья человека. Сами того не желая мы создали новый и опасный мир. И мы должны быть мудрыми чтобы выжить в нем в условиях, когда на карту поставлена жизнь.

Наконец, существует еще одна угроза экологическому выживанию, о которой крайне необходимо здесь рассказать, — ядерная война. Еще десять лет назад милитаристы и их сторонники могли утверждать, что в ядерной войне возможна победа. Несмотря на убедительные возражения, неоднократно выдвигавшиеся независимыми научными кругами под руководством Линуса Полинга и других, эта фикция была распространена довольно широко. Теперь, хотя ядерная угроза выживанию признается всеми, Соединенные Штаты — а может быть, и другие ядерные державы — находятся в постоянной готовности начать самоубийственную войну. Однако ни один политический лидер теперь, по-видимому, не позволит себе открыто заявить, что цивилизация способна пережить ядерную войну.

Таковы, в общем, те рассуждения, которые привели меня к убеждению, что существующая тенденция деградации окружающей среды, если ее не остановить, угрожает жизни цивилизованной человека. Было бы, конечно, хорошо, если бы какой-нибудь специалист по окружающей среде, уподобившись некоему оккультисту, предвещающему конец мира, смог бы предсказать время такой катастрофы. Тогда все эти рассуждения оказались бы бесполезны и во всяком случае необязательны. Но они не могут быть бесполезны, ибо неопределенность настолько велика, что нам остается только одно — строить догадки. Можно попытаться угадать, когда мы достигнем той точки, откуда нет возврата, момента, когда процесс экологической деградации может стать необратимым. По моему собственному мнению, разумно было бы предполагать, что в индустриализованных районах мира это произойдет через 25—50 лет, но это только догадка.

В любом случае подобные догадки необходимы. Потому что, как мне кажется, мир сегодня не желает мириться даже с существующим уровнем загрязнения окружающей среды, и уж тем более с его усилением. Теперь, я думаю, уже широко признается, что мы слишком серьезно страдаем от различных проявлений кризиса окружающей среды, что с каждым годом становится все труднее дать задний ход и что вопрос состоит не в том, как далеко нам ещё до грани катастрофы, а в том, что нужно предпринять, — уже сейчас.

Размышляя о проблеме выживания, некоторые экологи предсказывают, что окружающую среду постигнет катастрофа, если сохранятся нынешние темпы роста народонаселения. Наступление катастрофического голода из-за быстрого роста народонаселения в развивающихся странах предсказывается уже на 1975 год. Согласно другому предсказанию, «битва человечества за пищу заканчивается… К этому времени (то есть к 1971 году) уже ничто не сможет предотвратить значительного увеличения смертности во всем мире».

В результате таких широковещательных заявлений мнение о том, что выживанию человечества угрожает лишь простое увеличение численности населения, стало сегодня довольно распространенным.

Имеются ли основания для подобных предсказаний? Вопрос о росте народонаселения слишком сложен и здесь может быть рассмотрен лишь кратко. Роль увеличения населения в кризисе окружающей среды для такой промышленной страны, как Соединенные Штаты, достаточно подробно обсуждалась в главе 7. Из этого анализа ясно следует, что рост населения Соединенных Штатов лишь в незначительной степени повинен в увеличении загрязнения окружающей среды. Если бы промышленность и сельское хозяйство Соединенных Штатов были построены на правильной экологической основе, страна могла бы обеспечить всем необходимым намного большее число людей, чем сейчас, и притом с гораздо меньшими последствиями для окружающей среды.

Хотя я убежден, что нет никаких экологических оснований говорить о «перенаселенности» Соединенных Штатов, такая научная оценка отнюдь не препятствует тому, чтобы говорить о «перенаселенности» на других основаниях. Например, я знаю одного эколога, который считает Соединенные Штаты перенаселенной страной только из-за того, что он постоянно встречает другую персону на своей излюбленной горной тропе. Имеется и ряд других причин, приводящих некоторых людей к выводу о перенаселенности Соединенных Штатов; они напичканы заявлениями, публикуемыми в газетах группой, носящей название «Кампания за контроль над демографическим взрывом». Вот одно из них:

Охваченный голодом, мир будет миром страха, хаоса, нищеты, беспорядков, преступлений и войн. Ни одна страна не избежит этого, включая и нашу собственную… Что мы можем предпринять против этого? Необходима строжайшая программа контроля за ростом населения — как в нашей стране, так и за границей.

Трущобы наших городов переполнены тысячами больных молодых людей, ставших жертвами неудовлетворенности и наркотиков. И если нынешние темпы рождаемости не изменятся, через несколько лет на улицы будут выплеснуты уже миллионы. Выходя па улицу после наступления темноты, вы сильно рискуете. За последний год один из каждых четырехсот американцев был убит, изнасилован или ограблен. Контроль над рождаемостью — вот решение проблемы.

Эти заявления отражают сильнейшее недовольство американских граждан грабежами, насилиями и убийствами; неудовлетворенностью и наркоманией среди молодежи городских трущоб; бедностью, беспорядками и войной. Они предлагают бороться с этими нежелательными явлениями путем сокращения числа людей, замешанных в них, надеясь, что в менее скученном обществе эти явления станут менее распространенными. Существуют, конечно, и другие методы борьбы с этими социальными болезнями, подсказываемые общественными науками или просто человеческим опытом: экономическое благополучие, достаточный объем жилищного строительства и удовлетворительное социальное обеспечение, разоружение и эффективное образование. Но такая альтернатива для авторов заявлений не существует; на мой взгляд, они выдвигают на первый план не социальный или экологический анализ, но политическую программу. Преступность, неудовлетворенность молодежи в наркомании являются серьезными социальными проблемами в Соединенных Штатах. Однако контроль над ростом населения — это скорее политический ответ на эти проблемы, чем научный.

Следует подчеркнуть в связи с этим, что существуют с моей точки зрения, весьма обоснованные причины, почему мы должны способствовать, насколько это возможно, распространению научной информации и практических средств для предупреждения беременности. Это отражает мою уверенность в том, что каждая супружеская чета должна иметь право решать, какое количество детей она может иметь, — и располагать свободно доступными средствами, для того чтобы контролировать это количество. Здесь речь идет не о целесообразности контроля над рождаемостью, но о том, что я считаю аморальным, ошибочным и консервативным с политической точки зрения принуждение в этом вопросе.

Как отмечалось ранее, существует множество аргументов, подтверждающих важность усилий, направленных на контролирование численности населения, для решения проблемы кризиса окружающей среды. Однако, как опять-таки уже указывалось, выбор между ролью в этом плане технических преобразований и ролью контроля над народонаселением является политическим выбором между двумя точками зрения, одна из которых делает ставку на социальный контроль над действиями людей, а другая — на контроль над социальными процессами.

Экологи, занятые проблемами народонаселения, также указывают, что рост населения во всем мире, и особенно в развивающихся странах, — это реальная проблема и что особое значение-получает контроль за народонаселением в Соединенных Штатах, поскольку он может «послужить примером» для всего мира. Чтобы оценить эту точку зрения, мы должны рассмотреть потенциальную экологическую катастрофу, к которой может привести продолжающийся рост народонаселения в развивающихся странах.

Развивающиеся страны бедны; их возрастающее население тяжелым бременем ложится на их скудные ресурсы; везде царит голод, экономическое развитие затруднено. В бедных странах, в противоположность таким странам, как США, казалось бы, должна существовать прямая связь между темпами роста населения и его благосостоянием.

Стоящая перед всем миром проблема народонаселения находит в литературе широкое и многостороннее освещение. Эта литература охватывает солидный перечень дисциплин: физиология воспроизводства, биология рас, социология семьи и более крупных ячеек общества, экономика сельскохозяйственного и промышленного производства, мировая торговля и международные отношения.

Демографы распутали запутанную сеть взаимосвязей между этими факторами. Они включают в себя сложные круговые взаимоотношения, в которых каждый шаг, как и в экологическом цикле, связан с несколькими другими. Таким образом, в то время как темпы роста народонаселения определяются, естественно, соотношением между рождаемостью и смертностью (численность населения стремится к увеличению с увеличением рождаемости и уменьшается с увеличением смертности), существует и обратный эффект, определяемый социальными факторами, в частности желаемый раз¬мер семьи. Если смертность, особенно детская, высока, то это приводит к увеличению рождаемости в целях восполнения предполагаемых потерь, поскольку семья стремится достигнуть определенной численности выживших детей. Благодаря такой связи падение детской смертности может уменьшить рост населения за счет уменьшения рождаемости. С другой стороны, если рождаемость высока, то количество детей, рождаемых одной женщиной, также велико, а это та причина, которая приводит к увеличению детской смертности.

Экономические факторы также могут играть свою роль. Если экономические ресурсы ограничены, то рост населения приводит к сокращению ресурсов, приходящихся на душу населения, а это снижает жизненный уровень и вызывает тем самым увеличение смертности. В то же время высокий уровень жизни приводит к снижению среднего возраста молодоженов, что, в свою очередь, приводит к увеличению рождаемости. С другой стороны, если необходимые ресурсы не ограничены, рост населения, дающий дополнительный приток рабочей силы, может привести к расширению экономической деятельности, что, в свою очередь, поднимает уровень жизни и тем самым оказывает влияние как на рождаемость, так и на смертность. Кроме того, с возрастанием уровня экономической деятельности может повыситься образовательный уровень, что, в свою очередь, вызовет увеличение среднего возраста молодоженов, занятости женщин, а также использования новейших противозачаточных средств — и, следовательно, сокращение рождаемости. В дополнение ко всем этим взаимосвязям можно назвать эффект целенаправленной государственной политики, которая может либо увеличить темпы рождаемости с помощью пропаганды или экономических поощрений, либо таким же образом сократить их.

Если учесть все эти сложные взаимосвязи, неудивительно, что демографы часто расходятся во мнениях относительно ожидаемой тенденции в изменении численности населения или относительно выбора наиболее эффективных путей ее контроля. На самом деле эта сеть взаимосвязей может по-разному проявляться в каждой стране или в пределах каждой культурной или экономической группы. Однако существует одно общее положение, на котором сходится большинство демографов, — что тенденция к саморегулированию является характерной чертой систем народонаселения.

Общепризнано также, что население мира не может расти 6езконечно, в силу ограниченности получения из глобальной экосистемы некоторых важных ресурсов, таких как пища. Однако размеры пищевых ресурсов, которые в принципе может дать экосистема, также составляют предмет споров и в данное время не могут быть оценены точно. Следовательно, если и можно согласиться с тем, что имеется некоторый предел возможному росту численности населения земного шара, то ответ на вопрос, каков этот предел, остается пока лишь в области более или менее обоснованных догадок.

Демографы составили четкое представление о зависимости между ростом народонаселения и экономическими и социальными факторами в индустриально развитых странах. Для этих стран характерен «демографический переход», который был описан в главе 6. Вообще, существующая в индустриальных странах тенденция роста народонаселения объясняется, очевидно, естественной peакцией общества на экономическое процветание. По-видимому, подобную реакцию можно объяснять следующим образом: общество исходит из того, что накопленные блага открывают путь для повышения благосостояния его членов и укрепляют их уверенность в будущем.

Исторический процесс демографического перехода в индустриальных странах весьма показателен. С улучшением условий жизни общая и детская смертность устойчиво сокращается. Вначале, рождаемость поддерживается на высоком уровне, так что население растет быстро. Затем уменьшаются — в большем или меньшей соответствии — и рождаемость, и смертность, так что население продолжает расти, хотя и более медленно, чем раньше. И в конце концов, на самых последних этапах демографического перехода, рождаемость начинает падать особенно быстро, вследствие , чего уменьшается ее превышение над смертностью, и темпы роста населения становятся сравнительно низкими. Почти в каждой из индустриально развитых стран это быстрое падение рождаемости происходит в момент, когда смертность составляет от 10 до 12 человек на тысячу, а детская смертность — около 20 на тысячу. Таким образом, в индустриальных странах рождаемость была приведена, в прямое соответствие со смертностью только благодаря историческому процессу (который может протекать в течение 50—100 лет), в ходе которого минимальная смертность достигается в основном за счет улучшения условий жизни. Другими словами, демографическое равновесие было достигнуто благодаря материальному прогрессу общества.

Если сравнивать этот ход событий с трендами населения в развивающихся странах, можно отметить и значительное сходство, и различия. В целом ситуацию можно резюмировать следующим образом. Повсюду в мире, где они еще не достигли минимума, характерного для развитых стран, общая и детская смертность год от года падают. Как и в индустриальных странах, кажется, что рождаемость особенно быстро начинает падать, когда минимальная смертность достигает 10—12 человек на тысячу. Эта ситуация прослеживается в демографических процессах, происходящих на Тайване, островах Тихого океана, в Японии, на Кипре, в Израиле и Сингапуре. В некоторых латиноамериканских странах, таких как Венесуэла и Коста-Рика, минимальная смертность была достигнута, но рождаемость не уменьшилась. Однако там, где детская смертность — оказывающая важное влияние на желаемый размер семьи — достигла минимальной величины, которая характерна для индустриальных стран (около 20 или меньше детей на тысячу), рождаемость также начала уменьшаться, стремясь к нынешнему ее уровню в передовых странах (от 14 до 18 человек на тысячу). Там, где детская смертность, несмотря на ее уменьшение, остается высокой, рождаемость также высока. Так, в Индии детская смертность в период 1951—1961 годов составляла около 139 человек на тысячу, а рождаемость — около 42 человек на тысячу; латиноамериканские страны с постоянно высокой рождаемостью (45—50 человек на тысячу) имели детскую смертность в пределах 50—90 человек на тысячу. В большинстве развивающихся стран рождаемость еще значительно превышает смертность, поэтому население растет весьма быстро.

Научные доказательства, касающиеся будущего течения процессов роста численности населения земного шара, ни в коем случае нельзя считать однозначными или окончательными. Любое заключение относительно будущего основывается на экстраполяции прошлых трендов. В зависимости от того, какие данные взяты за основу, могут быть сделаны самые различные экстраполяции.

С одной стороны, на основании экстраполяции существующих трендов рождаемости и смертности можно сделать вывод, что во многих менее развитых странах мира нынешние высокие темпы роста численности населения будут сохраняться до тех пор, пока не наступит катастрофическое несоответствие между численностью населения и необходимыми ресурсами. В этом случае единственным возможным способом приблизить эти страны к состоянию демографического равновесия будет кампания за сокращение рождаемости, хотя общая и детская смертность останутся высокими. С другой стороны, если принять в расчет некоторые наиболее тонкие социальные и экономические факторы, влияющие на рождаемость, и если с доверием отнестись к доказательствам того, что общества, которые с успехом добиваются почти полного соответствия рождаемости и смертности, достигают этого только в случае, если общая и детская смертность снижаются до минимального уровня, — тогда появляются более оптимистические перспективы. В частности, в соответствии с этой точкой зрения, самые энергичные усилия следовало бы направить на борьбу с явным и скрытым голодом в развивающихся странах, о котором с такой силой писал бразильский специалист по вопросам продовольствия Жозуа де Кастро. Если принять во внимание такую точку зрения, можно ожидать, что в странах, в которых сейчас наблюдаются высокие темпы роста численности населения, рождаемость начнет сокращаться намного быстрее, когда они достигнут критически низкого уровня общей и детской смертности. В этом случае демографический баланс может быть достигнут с помощью усилий, направленных на улучшение жизненных стандартов, и в частности, на сокращение детской смертности.

Умеренная точка зрения на возможные демографические изменения заключалась бы в следующем: ни одна из этих двух альтернативных интерпретаций еще не подкреплена фактами. Два подхода не исключают друг друга, и, очевидно, оба типа усилий, направленных на уменьшение рождаемости, с одной стороны, и на улучшение жизненных стандартов и сокращение детской смертности — с другой, могут дать вклад в уменьшение темпов роста народонаселения. Этот двойственный подход находит отражение в появившихся в последнее время предложениях развивать в мировом масштабе практику создания специальных клиник, где одновременно будут осуществляться уход за беременными женщинами и новорожденными детьми и приниматься меры для предупреждения беременности.

Каждая развивающаяся страна предпринимает усилия для улучшения условий жизни и здоровья населения. Некоторые из них предпринимают также усилия для расширения использования противозачаточных средств. Вот, например, одно из последних постановлений правительства Ганы:

Нынешняя численность нашего населения не ставит перед нами каких-либо проблем, требующих безотлагательного решения. Однако скорость, с которой растет население, определенно создаст серьезные социальные, экономические и политические трудности к концу века… Правительство будет осуществлять соответствующие программы действий… Они не будут основываться на принуждении. Они будут предусматривать добрую волю каждого, но … если кто-либо решит контролировать размеры своей семьи, правительство будет готово оказать соответствующую поддержку.

Однако те люди в Соединенных Штатах, которые видят в росте численности населения земного шара ни с чем не сравнимую опасность для выживания, не хотят допускать, чтобы каждая страна сама выбирала приемлемый для нее баланс между усилиями, направленными на улучшение условий жизни и охраны здоровья, и усилиями, направленными на контроль над рождаемостью. Они требуют применения мощи Соединенных Штатов, для того чтобы руководить этим выбором извне:

Мы (Соединенные Штаты) должны: прекратить всякую помощь стране с растущим населением до тех пор, пока эта страна не убедит нас в том, что она делает все возможное, чтобы ограничить этот рост… На любую страну или международную организацию, мешающую решению самой насущной проблемы мира, должно быть оказано самое жестокое политическое к экономическое давление. Пусть некоторые из этих мер и кажутся репрессивными, во выбора нет.

Чтобы принять решение нести кампанию на введение прямого контроля над рождаемостью в развивающихся странах, я думаю, нужно исходить из убеждения, что одно общество имеет моральное и политическое право убеждать или даже заставлять другое общество принять ту или иную программу. Однако в таком случае нужно ожидать ответной реакции со стороны этих стран, что также было бы обоснованным с политической точки зрения. Со стороны этих стран было бы справедливо указать, что такое насильственное сокращение рождаемости при отсутствии критически низкого уровня детской и общей смертности и соответствующего этому высокого уровня жизни не имело место в более развитых странах и вообще никогда но наблюдалось в истории человечества. Они вправе считать, что такой гигантский и сомнительный эксперимент не отвечает требованиям морали.

Если моральные убеждения я политические взгляды побуждают считать такой курс диктаторским и противоречащим основным человеческим принципам, то можно выбрать другую позицию, состоящую в том, что рост населения в развивающихся странах мира должен быть приведен в равновесие теми же способами, которые уже успешно применены повсюду, — улучшением условий жизни, уменьшением детской смертности, мерами социального обеспечения, и уже после этого — воздействием на желаемый размер семьи, заключающимся в индивидуальных, добровольных мерах предупреждения беременности. Это та точка зрения, которая соответствует моим собственным убеждениям.

Какие политические взгляды в действительности лежат в основе понимания проблемы роста народонаселения в развивающихся странах, наглядно демонстрируют два отчета по этой проблеме, выпущенные одновременно в сентябре 1966 года одной и той же организацией – Комитетом но экономическому развитию (КЭР). В одном из них, который я для простоты буду называть отчетом «А», делается такой вывод:

Опыт последнего десятилетия убедительно доказывает, что если слаборазвитые страны хотят быстро развиваться,они должны или вообще избежать, или выбраться из «демографической ловушки», которую ставят им темпы роста народонаселения и которая, в нашем понимании, означает, что эти темпы превышают темпы роста экономики в целом и, следовательно, не позволяют достигнуть значительного роста производства товаров на душу населения…

В эффективном решении проблемы роста народонаселения особую роль должны сыграть программы планирования численности семьи. В противоположность этому отчет «В» (касающийся латиноамериканских проблем) утверждает: в Латинской Америке население растет быстрее, чем в любом другом месте планеты. Естественно, что это замедляет рост доли валового национального продукта, приходящейся на душу населения. Однако этот факт не следует считать определяющим. Лишь в небольшой мере он может служить основанием для решения проблемы путем введения контроля над рождаемостью или, в более завуалированной форме, путем планирования численности семьи… Опыт Латинской Америки показывает, что это не главный фактор… Решение проблемы —не в контроле над рождаемостью, но в увеличении производства продуктов питания и экономическом развитии, что позволит обеспечить более высокую продуктивность и, следовательно, более высокие жизненные стандарты.

Несмотря на то, что оба эти отчета были опубликованы одновременно одной и той же организацией, они выражают противоположные взгляды на проблему контроля над численностью населения. Примечательна не только их противоречивость, но и то, кто был автором каждого из них. Отчет «А», который требует «планирования численности семьи» в развивающихся странах, был подготовлен Комитетом ресурсов и политики КЭР. Этот комитет состоит из сорока четырех североамериканцев, главным образом видных бизнесменов. Отчет «В», который делает упор на необходиммость улучшения питания и уменьшения детской смертности, а не на контроль над численностью населения, был подготовлен Межамериканским Советом по торговле и производству КЭР, в состав которого входят представители от каждой из следующих стран: Перу, Чили, Бразилии, Аргентины, Уругвая, Мексики, Колумбии, Эквадора, Венесуэлы и Соединенных Штатов. И, чтобы внести полную ясность, добавим, что один только представитель США счел нужным выразить свое решительное несогласие с этим отчетом, так как он «преувеличивает факты, свидетельствующие против необходимости введения контроля над рождаемостью или планирования численности семьи».

По причинам, о которых сказано выше, сами латиноамериканцы хотят следовать в направлении баланса численности населения тем курсом, которым шли развитые страны: через улучшение жизненных стандартов, сокращение смертности, за которым последует, как это всегда бывало до сих пор, сокращение рождаемости. Со своей стороны, североамериканцы требуют от бедных стран стремиться к демографическому балансу путем, которым в истории человечества ни одно общество, и в том числе их собственное, не следовало: то есть искусственно ограничивая численность населения до размеров, соответствующих «доступным» ресурсам, в то время как условия жизни— о чем свидетельствует высокая общая и детская смертность— находятся на уровне, много более низком, чем уровень, достигнутый развитыми странами. Совершенно ясно, что проблема контролирования темпов роста мирового населения является составной частью значительно более важного, политического вопроса —взаимоотношений между богатыми, технически развитыми странами странами более бедными, борющимися с этим чудовищным неравенством, чтобы улучшить существующие в них условия жизни. Чтобы понять этот процесс, необходимо рассмотреть связи существовавшие между этими двумя группами стран в процессе их исторического развития.

Одна из важнейших связей относится к двум обсуждавшимся здесь вопросам: влияние современной технологии на окружающую среду в развитых странах и последствия бедности и быстрого роста населения в развивающихся странах. Высокий уровень благосостояния развитых стран в значительной мере обязан использованию достижений современной науки и техники для эксплуатации природных ресурсов. Как мы видели, до второй мировой войны достижения науки и техники основывались главным образом на использовании естественных продуктов. Доступность таких материалов, как каучук, растительные жиры и масла, а также хлопок, в отсталых районах земного шара привела к эксплуатации их более развитыми нациями в колониальный период. Существуют доказательства того, что колониализм в значительной степени определил быстрые темпы роста народонаселения, которые теперь так во многом определяют положение в мире.

К такому выводу пришел Натан Хейфиц из Калифорнийского университета, анализируя роль колониализма в современном демографическом взрыве в развивающихся странах. Он доказывает, что развитие промышленного капитала в западных странах в период 1800—1950 годов привело к увеличению численности населения в мире, и главным образом в тропических областях, на миллиард человек, и что это явилось следствием эксплуатации этих областей в погоне за сырьем (что вызвало необходимость в дополнительной рабочей силе) в период колониализма. Он доказывает далее, что после второй мировой войны технический прогресс позволил заменить тропические сырьевые материалы синтетическими веществами, так что технически развитый мир, «опять непреднамеренно, обрек на бездействие почти все население тропических областей, лишив его тем самым возможности улучшать свое благосостояние». Далее, голландцы принесли С собой в свои индонезийские колонии современную технику, которая улучшила жизненные условия и уменьшила смертность коренного населения. По мнению антрополога Клиффорда Геертца, который предпринял подробное демографическое исследование колониального периода в Индонезии, голландцы, по-видимому, способствовали росту населения Индонезии для того, чтобы увеличить ресурсы рабочей силы, необходимые для эксплуатации естественных богатств этой колонии. Однако большая часть богатств, добытых за счет увеличения продуктивности этой эксплуатации, не оставалась в Индонезии. Более того, они были ввезены в Нидерланды, где помогли самим голландцам преодолеть период демографического перехода. На самом деле, первая стадия демографического перехода (стадия стимулирования роста численности населения) в Индонезии совпала со второе стадией демографического перехода (стадия ограничения роста населения) в Нидерландах, которая явилась своего рода демографическим паразитизмом. К тому же, по продолжающейся иронии судьбы, с развитием в послевоенный период производства синтетических химических веществ индонезийская каучуковая торговля пришла в упадок, что привело к истощению возможностей экономического развития, которое могло бы побудить индонезийцев уменьшить темпы роста населения путем самоконтроля.

Таким образом, современная техника становится решающим связующим звеном между кризисом окружающей среды в развитых странах и проблемой народонаселения в развивающихся странах. Послевоенная тенденция вытеснения естественных материалов синтетическими усилила нагрузку на окружающую среду в развитых странах и помешала развивающимся странам в их усилиях удовлетворить нужды своего растущего населения. Нам, представителям развитых наций, нравится думать, что остальной мир зависит от наших технических милостей. Может быть, скоро мы поймем, что помощь должна направляться по совершенно иному пути. Для того чтобы мир вернул окружающую среду к состоянию равновесия, развитые страны обязаны меньше полагаться на экологически расточительную синтетику и больше — на товары из натуральных веществ, производство которых — и с экологической, и с экономической точек зрения — должно концентрироваться в развивающихся районах земного шара.

Между тем многие экологические бедствия, порожденные современной технологией, экспортируются в развивающиеся страны. На конференции, организованной Центром по изучению биологии природных систем при Вашингтонском университете и Общество охраны природы, исследователи докладывали о целом ряде случаев когда новые технологии, внедренные в развивающихся странах, приводили к неожиданным экологическим последствиям. Наиболее известный пример, Асуанская плотина, уже рассматривался; здесь решение проблемы получения электроэнергии и обводнения засушливых земель сопровождалось распространением серьезной болезни – шистозоматоза, — вызываемой червями, которые живут в ирригационных каналах. Постройка Карибской плотны (тоже в Африке) вызвала распространения -другой болезни (которую разносят мухи), нанесшей большой ущерб сельскохозяйственному населению, живущему но берегам реки. В Латинской Америке и в Азии ДДТ и другие синтетические пестициды часто вызывали новые вспышки вредных насекомых, убивая их естественных врагов, насекомых-хищников, в то время как сами вредители выживали благодаря выработавшейся у них невосприимчивости к действию этих веществ. В Гватемале спустя двенадцать лет после начала «Программы искоренения малярии», основанной на интенсивном использовании инсектицидов, малярийные москиты приобрели иммунитет против них и заболеваемость малярией стала выше, чем до начала кампании. Концентрация ДДТ в грудном молоке гватемальских женщин гораздо выше уровней, зарегистрированных где-либо в мире. В этой связи не следует забывать, что кампания по дефолиации лесов, проводившаяся Соединенными Штатами во Вьетнаме, привела к такому загрязнению различного рода гербицидами — токсичность коих для человеческих существ пока неизвестна, — которого мир еще не знал. Таким образом, развивающиеся страны, которые так отчаянно нуждаются в благах технологии, приняли на себя намного большую долю вызванных этой технологией бед, чем им причиталось.

Как кризис окружающей среды, так и демографический кризис являются в значительной мере непредвиденным результатом эксплуатации технических, экономических и политических возможностей. Выход из них следует искать в этих же довольно трудных областях. Эта задача не имеет прецедента в истории человечества по своим масштабам, сложности и актуальности.

В таких случаях естественно искать наиболее легкое решение. Поскольку главные проблемы — ограничение роста народонаселения и поддержание экологического равновесия — являются биологическими, возникает искушение избежать при их решении осложнений, связанных с экономическими, социальными и политическими аспектами проблем, и искать прямых биологических решений, в особенности для демографического кризиса. Я убежден, что такой упрощенный подход к проблеме обречен на провал.

Предположим, например, что мы выбрали для решения проблемы народонаселения: мира путь, который навязывают нам агроному Уильям и Пол Паддоки. Они предлагают применить к нациям, которым угрожает голод, метод «отбора» — практику, применяемую в военной медицине (она состоит в том, что раненых делят на три категории: тех, которые ранены слишком тяжело, чтобы их можно было сласти, тех, которых может спасти немедленное медицинское вмешательство, и тех, которые могут выжить без лечения, пусть даже ценой огромных страданий.) Соединенные Штаты, например, могли бы решить, какие нации настолько далеко продвинулись по пути к голоду, что его уже нельзя предотвратить, а какие Америка еще может спасти. Не говоря уже об отвратительном моральном и политическом существе этой схемы, она совершенно определенна ведет к биологической катастрофе. Голод вызывает болезни, а в современном мире эпидемии редко удерживаются в национальных границах; схема Паддоков обрекла бы Землю на своего рода биологическую войну. Мы не можем также игнорировать ее политические последствия. Какая же нация, обреченная на смерть тем самым обществом, которое безрассудно привело ее к таким трагическим последствиям, добровольно воздержится от возмездия? Схема Паддоков обрекла бы не только «безнадежные» страны, но и весь мир на политический хаос и войну. И первой жертвой этой политической деградации могли бы стать сами Соединенные Штаты, поскольку, цитируя авторов схемы «отбора», «слабость метода отбора лежит в осуществлении его таким демократическим правительством как правительство Соединенных Штатов». Но долго ли продержится эта «слабость», если эта схема будет принята?

Можно провести любопытную параллель между взглядами сторонников идеи об определяющей роли технологии и идеи о преобладающей роли роста народонаселения. Как технология, так и рост численности населения являются составными частями той самостоятельной, неконтролируемой, неумолимой силы, которая угрожает раздавить своей тяжестью само человечество. Понятно, что это порождает страх и панику, самосохранение вырастает в задачу первостепенной важности, и прежде всего в жертву приносится гуманизм. Это превращает «войну с преступностью» и «войну с бедностью» в войну с людьми.

На протяжении всей зафиксированной истории человечество стремилось избегать конфликтов, которые возникают внутри человеческой семьи. И одно из основных завоеваний цивилизации состоит в том, что мы все больше привыкаем к мысли, что подобные; конфликты следует решать путем внедрения новых общественных-взаимоотношений, а не путем уничтожения более сильными партнерами более слабых. Война в этом смысле есть способ решения социальных проблем не социальными средствами, но с помощью биологического процесса — смерти. То же самое, полагаю, можно сказать и о насильственном контроле над численностью населения.

Как мне кажется, главный урок, который следует извлечь как из кризиса окружающей среды, так и из проблемы народонаселения, состоит в признании того факта, что, если мы хотим выжить и сохранить наши природные богатства и наши гуманные принципы, мы должны наконец найти социальные способы борьбы с социальными бедствиями, которые угрожают и тому, и другому.

11. ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ЭКОЛОГИИ

быть ясно, что проблема кризиса окружающей среды не является ни безобидным вопросом «материнства», ни преходящей модой на новый стиль жизни, ни средством отвлечения внимания от основных экономических, социальных и политических конфликтов. Наоборот, проблемы окружающей среды каким-то образом помогли проникнуть в самую суть тех проблем, которые больше всего угнетают современный мир. Существует глубокая связь между кризисом окружающей среды и вызывающим тревогу противоречием потребностей в сохранении ресурсов Земли, с одной стороны, и потребностей в благах, извлекаемых обществом из этих ресурсов, — с другой. Здесь интересы специалиста по окружающей среде, и так уже охватывающие целый ряд наук — от физических наук через биологию к технике, технологии и демографии, — добираются до еще более запутанных сфер экономики и политической экономии. Если такой специалист будет воздерживаться от вторжения в дебри экономических и политических наук, то тогда представители последних вынуждены будут сами прокладывать себе путь в не менее запутанных дебрях наук об окружающей среде. С другой стороны, если естественник оку-

нется с головой в экономические материи, он может быстро заблудиться в лабиринте незнакомых теорий и парадоксов и в конце концов захлебнуться в потоке профессионального снобизма. Тем не менее, мне кажется, что сама ситуация вынуждает и экономиста, и естественника рискнуть перейти границы, разделяющие их дисциплины, и принять последующую критику как можно более спокойно, с сознанием того, что они выполняют общественный долг. Я пе предлагаю, разумеется, чтобы естественник переделывал экономику и чтобы экономист пересматривал знания об окружающей среде. Скорее, каждый должен полагаться на знания другого и искать в них то, что может связать проблему кризиса окружающей среды с социальными процессами. Ниже следует моя собственная попытки сделать это.

В последние несколько лет кризис окружающей среды приобрел достаточно широкую известность, чтобы привлечь к себе внимание ряда наук, которые имеют отношение к проблеме, но которые раньше стояли в стороне, в частности таких, как экономические и общественные науки. Уже существуют хотя и немногочисленные, но достаточно полезные работы об экономических и политических аспектах проблемы окружающей среды, работы, которые могут представить интерес для специалиста по окружающей среде. Однако для постороннего наблюдателя очень быстро становится очевидным, что вопросы окружающей среды пока еще слишком отдалены от центральных проблем классической экономики.

Классическая экономическая наука, как она трактуется сейчас, в профессиональных академических кругах, изучает производство и распределение материальных благ как основу для хорошо разработанной модели рынка — выражаясь словами Роберта Л. Хейлбронера, «вездесущей» рыночной системы, где оба фактора производства — продукция и услуги — продаются и покупаются». Товары производятся, а услуги оказываются для того, чтобы быть обмененными на другие вещи и услуги; цены определяются, по крайней мере в первом приближении, соотношением спроса и предложения. Это «частный» сектор экономики. На его фундаментальной основе зиждется «общественный» сектор: затраты правительственных учреждений на самые различные социальные цели — от проектирования госпиталей до бомбардировки «вражеских деревень» во Вьетнаме. Таким образом, между действиями правительства и действиями частного экономического сектора существует сложная связь. Это и правительственное регулирование производственной деятельности (например, в целях охраны здоровья и окружающей среды), и некоторые крупномасштабные экономические операции, и национальная финансовая политика. Это чрезвычайно сложная область, достаточно спорная для того, чтобы дать равно обоснованную теоретичеки оценку противоречивых действий последовательно сменяющихся политических режимов Соединенных Штатов.

До недавних пор факторам окружающей среды отводилась весьма незначительная роль в этой классической экономической теории. Например, во всех американских учебниках этим вопросам посвящается лишь несколько страниц, причем они рассматриваются как «внешние для экономики и дисэкономические факторы». Более общий термин – «привходящие факторы» — был введен в экономическую теорию для того, чтобы подчеркнуть, что это некое редкое отклонение от основного экономического процесса — обмена. В простой его форме, обмен по необходимости носит взаимный и добровольный характер; обе стороны надеются при этом что-то выиграть и потому он совершается добровольно. В отличие от него, привходящие факторы не подразумевают ни взаимовыгодность, ни добровольность: ртуть дает прибыль владельцу хлорного завода, но наносит ущерб коммерческому рыболовству; она добровольно используется одной стороной и невольно навязывается другой. Это пример негативных привходящих факторов. Теоретически (но практически очень редко) привходящие факторы могут быть позитивными. Примером такого рода позитивного фактора является приятный вид хорошо оборудованной площадки для игры в гольф или фермы, который доставляет удовольствие хозяину дома, расположенного по соседству. Поскольку классическая экономика основана на рыночном, взаимовыгодном, добровольном обмене, неудивительно, что привходящие факторы занимают в ней столь незначительное место. В определенном смысле мы можем рассматривать такой фактор как особый экономический фактор, который в силу того, что он имеет скорее социальную природу, трудно уложить в рамки экономической теории, имеющей дело по большей части с частными факторами, а не с социальными. Но с возникновением проблемы окружающей среды, которая заключает в себе множество негативных привходящих факторов, экономисты стали уделять гораздо больше внимания этой ранее второстепенной грани экономической теории.

Задача, с которой они столкнулись, была описана выше: как можно оценить стоимость социального ущерба, наносимого окружающей среде, и ввести ее в механизм экономической системы? Последние попытки ответить на этот вопрос часто основаны на более ранних попытках английского экономиста А. Дж. Пиго, который предложил сделать внешние для экономики процессы «внутренними» путем обложения налогом действий, порождающих отрицательные привходящие факторы, и, наоборот, поощрения сравнительно редких действий, порождающих благоприятные привходящие факторы. Налог за внешние дисэкономические действия, разумеется, приведет к возрастанию стоимости продукции — которая, следовательно, будет выражать ее «истинную» стоимость, включая стоимость ухудшения окружающей среды или мер контроля, необходимых для того, чтобы предотвратить его. Некоторые экономисты полагают, что эта и подобные реформы легко позволят ввести в рыночную систему стоимости мер по защите окружающей среды. В этом случае не потребуется никаких коренных изменений в экономической системе, потому что обмен снова станет взаимным и добровольным. Промышленник: или затрачивает некоторые средства на снижение загрязнения, или платит налог с той прибыли, которую он получает, используя окружающую среду как мусорную яму; ранее внешний процесс теперь становится внутренним и, следовательно, подверженным влиянию рыночной системы. Столкнувшись с необходимостью оплачивать меры контроля над загрязнением или платить налог, промышленник постарается переложить эту добавочную стоимость на потребителя путём увеличения цен. Там, где налог платится, он может быть использован правительством на защиту или восстановление окружающей среды.

Этот путь может вызвать некоторые, относительно небольшие возражения. Одно из них состоит в том, что потребуется весьма сложная система ограничений, разрешений, налогообложения, инспекции — все это может помешать духу «свободного предпринимательства» и ввести новые ограничения в свободный обмен, на котором держится рыночная система. Другое возражение заключается в том, что некоторые промышленники, внеся налог, могут вообразить, что тем самым они купили право на загрязнение, и нанести такой ущерб окружающей среде, который уже не поправят никакие налоги.

Значительно более серьезен вопрос о том, совместимы ли в принципе классическая «рыночная» экономика и сохранение окружающей среды. Э. Л. Дэйл, финансовый обозреватель «Нью-Йорк Таймс склонен считать, что эти вещи несовместимы. Он утверждает, что экономическая система частного предпринимательства действует в соответствии с «железными законами», подчиняющимися закону; ускоряющегося роста производства и выпуска продукции, который: не может быть приостановлен, потому что «соображения выгоде будут почти всегда направлять повседневные индивидуальные решения в русло более высокой продуктивности». Применяя эти железные законы к проблеме сохранения окружающей среды, Дэйл приходит к выводу о том, что «наша технология, которая обеспечивает нам рост валового национального продукта, справившись с одной проблемой загрязнения, тут же будет порождать другую… И в конечном итоге мы не можем быть уверены, что проблема будет решена. Рост валовой продукции и продукции на душу населения будет продолжаться… Радикальное решение совершенно очевидно: меньше «душ»».

Согласно этой точке зрения, которую, как эхо, повторяют вое промышленники в своих статьях об окружающей среде, экономическая система, подчиняясь своему железному закону, расширяет производство и увеличивает выпуск продукции. Но поскольку увеличение продукции означает усиление загрязнения (и в любом случае не может продолжаться слишком долго ввиду естественных пределов устойчивости экосистем и ограниченности природных ресурсов), то единственным средством для того, чтобы ограничить объем выпускаемой продукции, является уменьшение населения. По причинам, изложенным ранее, до тех пор, пока общие ресурсы позволяют поддерживать имеющееся население, подобная точка зрения, мне кажется, равносильна попыткам спасти корабль, давший течь, сбросив за борт не только груз, но и пассажиров. Сам собой напрашивается вопрос: а может быть, что-то нужно сделать с кораблем?

Таким образом, кризис окружающей среды еще раз демонстрирует свою тенденцию противостоять основным социальным факторам. Здесь возникает фундаментальный вопрос: совместимы ли коренные свойства экономической системы частного предпринимательства с экологическими императивами? В действительности тот же вопрос возникает и перед другой главной экономической системой современного мира — перед социалистической системой (этот вопрос будет рассмотрен ниже).

Наиболее полное исследование взаимоотношений между «привходящими» факторами, связанными с окружающей средой, и экономической системой частного предпринимательства было предпринято экономистом К. У, Каппом. В 1950 году Капп, в то время работавший в Университете Уэсли, опубликовал замечательную книгу, которой, к сожалению, часто пренебрегают: «Социальная стоимость частного предпринимательства». Прежде всего она примечательна тем, что в ней детально освещена серьезность проблемы загрязнения окружающей среды задолго до того, как эта проблема приобрела такую популярность. Кроме того, в этой книге сделана первая и пока уникальная попытка показать при рассмотрении этих привходящих факторов, что (по словам одного экономиста, поклонника Каппа) «экономическое развитие делает многие вещи устаревшими, и одна из главных таких вещей — экономическая теория».

И в первом издании этой книги, и во втором, переработанном издании (1963 год), Капп приходит к следующему выводу относительно привходящих факторов, связанных с окружающей средой: они органически входят в обычные для бизнеса затраты, которые в некоторых отраслях достигают 15 процентов от стоимости продукции. Он полагает, что в действительности, если включить стоимость этих факторов в общую сумму расходов, то в некоторых случаях «общие затраты на производство могут превысить общую прибыль». В конечном итоге включение таких привходящих факторов в систему экономического анализа потребует «реформации классической и неоклассической концепции накопления богатства и роста продуктивности».

На этой основе Капп подвергает критике экономику частного предпринимательства:

Стоит только выйти за рамки традиционных построений неоклассического анализа цен и рассмотреть не учитывающиеся аспекты неоплаченных социальных затрат — становится очевидно, что социальная эффективность критерия, определяющего частные капиталовложения, а следовательно, и приписываемая ему прибыльность размещения средств в условиях частного предпринимательства — это сплошная иллюзия. Потому что если затратами предпринимателей нельзя измерять действительную стоимость продукции, поскольку часть ее перекладывается на плечи других, то традиционные расчеты рентабельности — это не просто заблуждение, но узаконенная маскировка крупномасштабного грабежа, который превосходит все то, о чем говорили ранние социалисты-утописты и даже их последователи-марксисты, когда они осуждали эксплуатацию человека человеком, которую несла с собой нарождавшаяся система частного предпринимательства.

В общем, Капп предполагает, что общепринятая экономическая теория частного предпринимательства неспособна учитывать мощные привходящие факторы, порождаемые основным источником нынешней экономической мощи — современной технологией.

В связи с этим возникает два фундаментальных вопроса:

1. До какой степени основные свойства системы частного предпринимательства несовместимы с требованиями экологической стабильности, которая является необходимым условием успеха любой системы производства?

2. До какой степени простирается органическая неспособность системы частного предпринимательства, по крайней мере в ее нынешней форме, принять серьезные меры для того, чтобы «выплатить природе долг», накопившийся в результате кризиса окружающей среды, — долг, который должен быть выплачен как можно скорее, если мы хотим избежать экологической катастрофы?

Попытаемся ответить на эти вопросы.

Начать имеет смысл с основного понятия системы частного предпринимательства, которое, согласно классической экономике, является одной из главных движущих сил системы, — с частной прибыли. Какая связь существует между загрязняющими выбросами и прибылью в экономической системе частного предпринимательства такой страны, как Соединенные Штаты? Давайте вспомним предыдущие главы, где говорилось, что в Соединенных Штатах интенсивное загрязнение окружающей среды тесно связано с технологическим преобразованием системы производства после второй мировой войны. Многие наши проблемы, связанные с загрязнением, восходят к целому ряду коренных технологических изменений в промышленности и сельском хозяйстве после 1946 года. Многие новые, быстро развивающиеся производственные процессы загрязняют среду значительно сильнее, чем те процессы, которые они заменили.

После второй мировой войны частный бизнес в Соединенных Штатах вкладывал свой капитал преимущественно в те новые, высоко продуктивные отрасли, которые тесно связаны с усилением загрязнения окружающей среды. Что предопределило это размещение капитала? Согласно Хейлбронеру:

Во всех случаях, когда инвестиции имеют целью замену старого капитала или приобретение нового, выбор области помещения капитала никогда не бывает продиктован какими-то личными вкусами владельцев фирмы. Причина всегда одна — прибыль.

Введение новой технологии совершенно очевидно сыграло главную роль в процветании послевоенного бизнеса. Экономическим фактором, связывающим прибыль с технологией, является продуктивность производства, которая обычно определяется как выход продукта на единицу затраты труда. После второй мировой войны продуктивность быстро росла, что объясняется, согласно Хейлбронеру, в основном введением новых технологических методов в данный период. В этом процессе прослеживаются следующие связи: новые послевоенные капиталовложения, естественно, направлялись в те отрасли, которые обещали, и действительно дали, увеличение прибыли; подавляющая часть этих средств пошла на внедрение новой технологии, которая является главным фактором роста продуктивности — главного источника прибыли.

Если именно эти связи были причиной технологических перемен, которые, как мы видели, сыграли такую важную роль в возникновении кризиса окружающей среды в Соединенных Штатах, то естественно полагать — и это подтверждают соответствующие статистические данные, — что производство, построенное на новых технологических процессах, более прибыльно, чем то, которое было построено на старых процессах, уступивших свое место новым. Иными словами, новые, более загрязняющие технологические процессы должны были обеспечить более высокую прибыль, чем старые, менее загрязняющие.

Имеющиеся данные подтверждают это предположение. Хороший пример — повсеместное замещение мыла синтетическими детергентами. Статистики правительства Соединенных Штатов составили сводку экономических данных о промышленности, выпускающей мыло и детергенты. В 1947 году, когда промышленность практически еще не производила детергентов, прибыль составляла 31 процент. В 1967 году, когда 30 процентов продукции составляло мыло, а 70— детергенты, прибыль достигла 47 процентов. По данным за истекший период можно подсчитать, что прибыль только от производства детергентов составила около 54 процентов, то есть почти вдвое больше, чем от производства мыла. Существенно, что значительно возросла продуктивность производства: затрата труда на выход продукции понизилась на 25 процентов. Очевидно, если прибыль является ведущим мотивом, быстрое вытеснение мыла детергентами — и вытекающее отсюда загрязнение окружающей среды — имеет рациональное объяснение. Теперь становится ясно, почему, несмотря на то что мыло не утратило свою ценность в качестве моющего средства, оно вытесняется с рынка детергентами. Если это и невыгодно обществу, это выгодно предпринимателю.

Промышленность синтетической химии — другой пример, иллюстрирующий причины прибыльности технологических нововведений. Это хорошо документировано в очень содержательной работе по экономике этой отрасли, опубликованной Ассоциацией химической промышленности. В химической промышленности, и особенно в сфере производства синтетических органических веществ, в период с 1946 по 1966 год наблюдался необычайно быстрый рост прибылей. Если средний прирост прибыли по всем видам промышленного производства составил за это время 13,1 процента, то по химической промышленности он составил 14,7 процента. В труде Ассоциации содержится объяснение такого необычайно высокого прироста прибыли. В основном это явилось следствием внедрения в производство новых материалов, в особенности синтетических. Через четыре-пять лет после того, как новый, новаторский химический продукт выходит на рынок, прибыль уже значительно превышает среднюю (фирмы, которые внедрили у себя нововведения, получают примерно вдвое более высокую прибыль, чем фирмы, работающие на старой основе). В основном это связано с тем, что фирма, разработавшая материал, получает монополию на его производство, что позволяет ей удерживать высокую продажную цену. Через четыре-пять лет конкуренты разрабатывают свои собственные методы производства; когда новые материалы выходят на рынок, предложение растет, конкуренция усиливается, цены падают и прибыль уменьшается. К этому времени крупная передовая фирма, благодаря широким исследованиям и разработкам, готова запустить в производство новое синтетическое вещество, что повлечет за собой новый рост прибыли. И так далее. Как говорится в докладе Ассоциации: «Для того чтобы поддерживать прибыли на уровне выше среднего, необходимо постоянно открывать новые продукты и методы, которые могут принести высокую прибыль, в то время как продукты, выпускавшиеся до этого, переходят в категорию химических продуктов, имеющих более низкую товарную стоимость». Неудивительно поэтому, что для промышленности синтетической химия характерны чрезвычайно большие капиталовложения в исследовательские и технические разработки (в 1967 году они достигли 3,7 процента от прибыли, по сравнению со средним уровнем 2,1 процента во всех остальных отраслях промышленности).

Таким образом, сверхвысокая прибыльность этой промышленности является прямым результатом изобретения и внедрения в производство, через короткие интервалы, новых, обычно отсутствующих в природе синтетических материалов, которые, попадая в окружающую среду, по причинам, описанным выше, часто загрязняют ее. Для экологов это поистине кошмарная ситуация, потому что за четыре-пять лет, в течение которых новые синтетические вещества, такие как детергенты или пестициды, в огромных количествах появляются на рынке — и, следовательно, в окружающей среде, — просто невозможно изучить их экологические эффекты. К тому времени, когда эти эффекты неизбежно становятся известными, ущерб уже нанесен, а инерция производства, связанная с крупными капиталовложениями в новую продуктивную технологию, практически отрезает пути к отступлению. Существующая система извлечения прибыли в этой промышленности — вот четкая причина ее интенсивного, губительного воздействия на окружающую среду.

Примечательно то, что начиная с 1966 года прибыли химической промышленности стали резко падать. Ее представители сами указывают, что основной причиной этого падения являются проблемы окружающей среды. Например, в своих последних выступлениях в конгрессе представители промышленности отмечали, что ряд химических компаний сочли производство пестицидов невыгодным из-за необходимости приспосабливаться к новым требованиям окружающей среды. В силу этих требований стоимость разработки новых пестицидов и исследования их воздействия на окружающую среду резко возросла. В то же время число официально запрещенных пестицидов или тех, производство которых временно приостановлено, увеличилось с 25 в 1967 году до 123 в 1970-м. В результате целый ряд компаний отказался от производства пестицидов, хотя общая их: продукция продолжает расти. Одна компания сообщила, что прекратила производство пестицидов, «потому что капиталовложения в другие отрасли оказались более выгодными».

Другим показательным примером влияния вопросов окружающей среды на прибыльность новых химикалиев является история НТК, считавшейся незагрязняющим заменителем фосфатов в детергентах. Под давлением общественности, которой стало известно, что фосфаты детергентов загрязняют водную среду, промышленность разработала НТК в качестве заменителя. Две крупные фирмы решили построить заводы для производства НТК — каждый стоимостью около 100 миллионов долларов. Когда заводы уже были частично построены, Служба здравоохранения Соединенных Штатов выступила против применения НТК, так как эксперименты с подопытными животными показали, что это вещество вызывает врожденные дефекты. Строительство новых заводов было прекращено, и фирмы потерпели значительные убытки. В результате подобных осложнений ассигнования на исследования и разработки в химической промышленности в последнее время уменьшились — процесс, который может привести к еще более серьезному падению прибыльности этой отрасли.

Азотные удобрения служат другим показательным примером связи между загрязнением и прибылью. В условиях типичной для Зернового пояса США фермы урожайность, которая на 18—20 центнеров с гектара ниже средней, может оказаться нерентабельной для фермера. Сегодня, как было показано выше (глава 4), рентабельность зернового хозяйства достигается интенсивным применением азотных удобрений. При этих условиях подкормка растений достигает насыщающего уровня, поэтому значительная часть удобрений смывается с почвы и загрязняет поверхностные воды. Другими словами, в современных условиях дело обстоит так, что фермер должен использовать удобрения в таких количествах, которые приводят к загрязнению поверхностных вод, если он хочет получить прибыль. Пожалуй, лучше всего эта трагическая связь между экономическим выживанием и загрязнением окружающей среды выражена в словах одного вдумчивого фермера, который недавно выступил перед Советом контроля над загрязнениями штата Иллинойс:

Затраты на удобрения в начале и в конце года — это лучшее капиталовложение, которое может сделать фермер. Это одно из средств нашего производства, без которого свелись бы к нулю все его возможности, включая технику и другое фермерское оборудование. Удобрения обходятся лично мне в 20 долларов на акр земли, но за каждый истраченный доллар я получаю три. Я сомневаюсь, что смогу чего-то добиться, если буду лишен тех удобрений и химикатов, которыми сейчас пользуюсь. Если правительство считает, что эти наши средства производства представляют угрозу для общества, я надеюсь, что исследуются и разбатываются какие-то равноценные заменители.

Нациольная статистика подтверждает мнение фермера об экономическом значении удобрений и пестицидов. Эта статистика показывает, что, в то время как на один доллар, затраченный на такие химикаты, приходится три-четыре доллара прибыли, другие затраты — например, на рабочую силу или технику — окупаются в гораздо меньшей степени. Очевидно, что высокая прибыльность связана с практикой, которая особенно неблагоприятно отражается на окружающей среде, в что, если эту практику ограничить, прибыль уменьшится.

В этом смысле показательна также автомобильная промышленность, где замена малолитражных, маломощных автомобилей на большие и мощные явилась главной причиной загрязнения окружающей среды. И хотя мы не имеем специальных данных в Зависимости между прибыльностью и главными конструктивными параметрами, такими как мощность в лошадиных силах, мы можем сделать некоторые очевидные умозаключения. Согласно статье, опубликованной в журнале «Фортуна»

С уменьшением размеров и продажной цены автомобилей прибыль имеет тенденцию к еще более быстрому падению. Стандартный американский «седан» стоимостью 3000 долларов давал, например, что-то около 250—300 долларов прибыли. Но когда цена упада, на треть, то есть до 2000 долларов, прибыль уменьшилась вдвое.При цене ниже 2000 долларов она падает еще быстрее.

Очевидно, автомобиль со сниженным воздействием на окружающую среду, который был бы по необходимости относительно маломощным, с двигателем с невысокой степенью сжатия и имел бы небольшой общий вес, продавался бы по сравнительно низкой цене. Следовательно, он приносил бы относительно продажной цены меньшую прибыль, чем стандартный тяжелый, мощный автомобиль с высоким уровнем загрязнений. Это же подтверждается недавним замечанием Генри Форда II о том, что «миниавтомобиль приносит миниприбыль».

Вспомним из главы 8, что в ряду крупных технологических замен, усиливших воздействие на окружающую среду, видное место занимает замена стали на алюминий, лесоматериалов — на цемент и пластмассы. В строительстве и других областях сталь и лесоматериалы все больше заменяются алюминием, цементом в виде бетона с пластмассой. В 1969 году прибыль (в процентах от общей продажной стоимости) от производства стали (с кислородным дутьем) и от производства лесоматериалов составляла соответственно 12,5 и 15,4 процента. Материалы же, которые заменили сталь и лесоматериалы, обеспечили значительно более высокие прибыли: алюминий — 25,7 процента, цемент — 37,4, пластмассы и резина — 21,4 процента. И опять вытеснение технологических процессов с относительно слабым воздействием на среду технологическими процессами, оказывающими на нее более интенсивное воздействие, сопровождалось значительным ростом прибыльности.

То же самое относится и к вытеснению железнодорожных товарных перевозок (оказывающих сравнительно небольшое воздействие па окружающую среду) автомобильным: грузоперевозками (интенсивное воздействие на среду). В этом случае экономические данные не совсем четкие, потому что железные дороги требуют больших капиталовложений, чем грузовые автомобили (автотрассы поддерживаются правительственными субсидиями). Тем не менее ясно, что автомобильные перевозки дают значительно более высокую прибыль, чем железнодорожные; чистый доход держателей акций железных дорог составляет 2,61 процента от чистого дохода их владельцев, а в случае автомобильных перевозок это отношение составляет 8,84 процента (на 1969 год).

Из приведенных выше примеров, иллюстрирующих рост прибыльности с переходом от старых технологических процессов к новым, сильнее загрязняющим среду, видно, что не все новые технологии подчиняются этому правилу. Например, замена локомотивов, работающих на угольном топливе, дизельными двигателями уменьшила неблагоприятное воздействие железных дорог па окружающую среду в период между 1946 и 1950 годами, потому что дизельные двигатели сжигают значительно меньше горючего в расчете на 1 тоннокилометр перевозки. К сожалению, это улучшение было сведено на нет, когда железнодорожные перевозки стали вытесняться автомобильными, а железнодорожный транспорт так и не смог улучшить свои экономические показатели. Очевидно также, что некоторые в полном смысле слова новые технологии, которые не заменили какие-либо старые средства, — например, телевидение и другая бытовая электроника — могут давать высокую прибыль без интенсивного воздействия на окружающую среду. Приведенные выше примеры не означают, что увеличение прибыльности производства неизбежно приводит к усилению неблагоприятного воздействия на среду, они показывают лишь то, что многие новые технологии, которые особенно сильно загрязняют среду, оказались более прибыльными, чем технологии, которые они заменили.

Было бы также неправильно считать, что предприниматели сознательно идут на это. Действительно, многое говорит о том, что промышленники обычно не отдают отчет в потенциальном воздействии продукции на окружающую среду до тех пор, пока это воздействие не приводит, вследствие превышения пределов биологической приспособляемости, к экологической катастрофе или к заболеваниям людей. Тем не менее, несмотря на эти оговорки, примеры взаимосвязанности фактора загрязнения среды и прибыльности производства в рамках экономической системы частного предпринимательства заслуживают серьезного внимания, потому что они затрагивают наиболее важные стороны экономической системы крупнейшей капиталистической державы.

В ответ на приведенные здесь доказательства можно сказать, что подобная взаимосвязь между фактором загрязнения и прибыльностью производства неразумна, потому что загрязнение ухудшает качество окружающей среды, от которого зависит будущее даже самого хищного капиталистического предпринимательства. В общем, это довольно сильный аргумент, ибо совершенно очевидно, что промышленное загрязнение ведет к растрате того «биологического капитала», который предоставляет экосистема и от которого зависит производство. Хороший пример этому — потенциальное воздействие ртутного загрязнения от хлорных заводов на эффективность их собственной работы. На каждую тонну хлора, выпускаемого таким заводом, требуется около 60 тонн воды, которая должна удовлетворять жестким стандартам чистоты. Эта вода забирается из близлежащих рек или озер, где чистота воды достигается благодаря экологическим циклам, управляемым жизнедеятельностью различных микроорганизмов. Так как ртутные соединения оказывают сильное токсичное воздействие на большинство живых организмов, сброс ртути хлорными заводами может рассматриваться как серьезная угроза источникам чистой воды, на которых базируются эти предприятия. Тем не менее, это факт, что и в данном, и в других случаях промышленность — до тех пор, пока не подействуют силы извне, — продолжает идти этим неразумным, саморазрушительным курсом загрязнения окружающей среды, от которой она зависит.

Недавно статистик Дэниэл Файф сделал интересное наблюдение, которое помогает объяснить эту парадоксальную взаимосвязь между прибыльностью бизнеса и его тенденцией подрывать свою собственную базу, которую представляет окружающая среда. Он приводит в качестве примера китобойный промысел, который изживал сам себя, истребляя китов столь быстро, что теперь они уже близки к исчезновению. Файф относит этот вид бизнеса к «безответственному», считая «ответственным» такой промысел, темпы которого позволяли бы китам воспроизводить размеры популяции. Он отмечает, что несмотря даже на то, что безответственный бизнес неизбежно уничтожает сам себя, он может быть прибыльным — по крайней мере для предпринимателя, если не для общества в целом, — тогда, когда сверхприбыль, которую он извлекает из безответственной деятельности, достаточно велика, чтобы окупить капиталовложения где-то в другом месте, что перевешивает последствия окончательного упадка отрасли (в данном случае — китобойного промысла). Перефразируя Файфа, «безответственный» предприниматель находит выгодным убить гуся, несущего золотые яйца, поскольку гусь живет достаточно долго, чтобы принести ему такое количество яиц, которого хватит на покупку нового гуся. Экологическая безответственность может окупаться — для предпринимателя, но не для общества В целом. Главным связующим звеном между загрязнением и прибылью является современная технология, которая одновременно служит главным источником увеличения продуктивности — и, следовательно, прибыли — и пагубного воздействия на окружающую среду. Движимые неугасимым стремлением получить максимальную прибыль, современные предприниматели вводят те технологические новшества, которые позволяют удовлетворить эту их потребность, не подозревая обычно о том, что эти новшества часто служат также орудием разрушения окружающей среды. Это и неудивительно, потому что, как было показано выше (глава 9), современная технология представляет собой инструмент для достижения какой-то одной цели. А эта цель, к сожалению, слишком часто определяется желанием повысить продуктивность и, следовательно, прибыль.

Очевидно, нам следовало бы знать много больше о взаимосвязи загрязнения среды и прибыльности в системе частного предпринимательства. А пока можно изложить некоторые мысли о значении функциональной связи между загрязнением среды и прибылями, по крайней мере в том виде, в каком ее представляет нынешняя информация.

Из рассмотренного выше возникает общее положение о том, что загрязнение окружающей среды связано с экономикой системы частного предпринимательства двумя путями. Первый состоит в том, что загрязнений среды усиливается в результате замены старых методов производства экологически ошибочными, но более прибыльными методами. В этом случае загрязнение — это непроизвольное следствие естественного хода развития экономической системы, вводящей новые, более продуктивные методы производства. Второй путь — это разрушение окружающей среды, обусловленное в основном не отдельными предпринимателями, но обществом в целом, в виде «привходящих факторов». Деловое предпринимательство, загрязняющее среду, следовательно, субсидируется обществом, и в этом смысле оно хотя и свободное, но не целиком частное. Чтобы повернуть вспять вырождение окружающей среды, необходимо изменить эти зависимости. Для начала надо включить в них стоимость окружающей среды путем внесения необходимых изменений в процессы производства. Для системы частного предпринимательства это означает, по необходимости, что эта стоимость, когда на будет окончательно определена, должна быть введена в систему через деятельность каждого отдельного предпринимателя. Разумеется, эти изменения более серьезно коснутся новых технологических процессов, которые сильнее загрязняют среду, чем старых процессов, с относительно незначительным воздействием на среду, которые они заменили. Следовательно, дополнительные затраты коснутся промышленников, выпускающих детергенты, в большей степени, чем тех, кто производит мыло, автомобильных перевозок больше, чем железнодорожных.

В настоящее время новые отрасли производства, в сильной степени загрязняющие среду, обусловливают общий рост продуктивности экономической системы в большей степени, нежели старые, о чем свидетельствуют их более высокие прибыли и темпы развития. Однако, если внести в эти высокопродуктивные отрасли изменения, которых требует сохранение окружающей среды, они уже не будут выигрышными. Это противоречит обычным последствиям введения традиционных новых технологий, которые мотивируются — и обычно достигают его — ростом продуктивности. Независимо от того, во что выльется в конечном итоге стоимость загрязнения среды, но если она потребует от промышленника капитальных затрат, это так или иначе не будет способствовать росту продуктивности. Это было отмечено экономистом Дж. Ф. Блумом, который занимается изучением продуктивности:

Меры по борьбе с загрязнением среды… прибавят миллионы долларов к себестоимости промышленной продукции, снизят покупательную способность и будут препятствовать росту продуктивности в ее обычном понимании. Действительно, для того чтобы производить продукцию без загрязнения воздуха и воды, в некоторых отраслях придется снизить показатели производительности труда (и, следовательно, продуктивность) .

Экономически это понятно: технология, которая требуется для контроля над загрязнением, в отличие от обычной технологии, не прибавляет ценности производимым товарам. Широкие технологические реформы в сельском хозяйстве а промышленности, которых ныне требует кризис окружающей «природы, не могут способствовать дальнейшему росту продуктивности — иными словами, дальнейшему увеличению валового национального продукта. Блум приходит к выводу, что усиление внимания к окружающей среде «не сулит росту продуктивности блестящие перспективы». Поскольку рост продуктивности неразрывно связан с прибыльностью, он представляет собой необходимое условие процветания экономики частного предпринимательства. Таким образом, возникает главное противоречие между политикой контроля над загрязнением среды и тем, что часто рассматривается как фундаментальное требование системы частного предпринимательства, — непрерывной максимизацией продуктивности. Во всем этом Блум видит серьезную, еще не до конца оцененную угрозу экономической системе и заключает пессимистически: «Поскольку затрагивается продуктивность, проблема вряд ли будет решена скоро… Бизнес недооценивает силу потребительства, равным образом он сорвет поход против загрязнения».

Другая трудность состоит в том, что неблагоприятное воздействие на окружающую среду экологически ошибочных технологических процессов, до тех пор пока с ним мирятся, дает преимущество предпринимателю и наносит ущерб населению в целом. Эта ситуация перерастает рамки каких-то временных характеристик экологического ухудшения среды и относится к основному свойству экономической системы частного капитала — противоречию между стремлением предпринимателя к максимальной прибыли и заинтересованностью наемной рабочей силы в повышении заработной платы.

Таким образом, если правительственное регулирование деятельности предпринимателя помешает ему переложить дополнительные затраты на снижение ущерба для окружающей среды на плечи потребителя, он вынужден будет искать каких-то альтернативных средств для того, чтобы снизить общую себестоимость продукции и сохранить тем самым свои прибыли. Очевидным резервом в этом плане является снижение заработной платы; это, конечно, обострит противоречия между предпринимателем и наемными работниками. С другой стороны, дополнительные затраты могут быть покрыты увеличением продажных цен, и тогда трудящиеся, столкнувшись с повышением стоимости жизни, естественно, потребуют повышения заработной платы; и в этом случае противоречие обостряется. Более того, рост цен особенно тяжело отравится на бедноте. Например, если перестроить современную агротехническую систему, которая сильно разрушает почву и загрязняет водные экосистемы, такая экологическая реформа приведет к резкому удорожанию продуктов питания. В этом случае беднота неизбежно пострадает более сильно. Таким образом, при попытке установить реальную, социальную стоимость ухудшения окружающей среды, как в случае роста цен, так и в случае уменьшения заработной платы, обострится старое противоречие между трудом и капиталом, касающееся распределения материальных благ в рамках системы частного предпринимательства, я ещё более обострится уже и сейчас нетерпимая проблема бедности.

То, что система производства в целом находится в «долгу» у экосистемы и у природы, демонстрирует загрязнение, которое непосредственно «выручает» промышленников. В то же время загрязнение часто вносит свой вклад в рост стоимости жизни для населения в целом, большинство которого составляют трудящиеся, а не предприниматели. Когда рабочие, живущие в окрестностях электростанции, получают увеличившийся счет из прачечной (потому что трубы электростанции выбрасывают сажу), это означает, что их реальная заработная плата понизилась. Возросшие счета из прачечной означают, что рабочие покрывают часть затрат, необходимых для функционирования электростанции. Таким скрытым путем ухудшение окружающей среды уменьшает реальную заработную плату трудящихся.

Не всегда, однако, эти эффекты непосредственно связаны с противоречием интересов. Например, это может быть вызвано продолжающимся в течение пятнадцати или двадцати лет загрязнением среды, скажем, от промышленных предприятий, расположенных на побережье озера Эри, которое привело к тому, что содержание кислорода в воде дошло практически до нуля, нарушилась самоочищающая способность озера и его пляжи погибли. Поэтому рабочие этих предприятий, если они по-прежнему хотят наслаждаться летним отдыхом, вынуждены теперь платить за пользование плавательным бассейном, а это увеличивает стоимость жизни. Подобным же образом постоянное соприкосновение, пусть в малых дозах, ртутью, ДДТ или радиацией может укорачивать жизнь трудящихся без снижения их доходов или даже без увеличения расходов лекарства — пока они живы. В этом случае в течение долгого времени никто не оплачивает стоимость загрязнения среды; в конце концов по этому счету трудящиеся расплачиваются своею преждевременной смертью, что — если абстрагироваться от не поддающихся никаким расчетам страданий, — можно рассматривать как потерю доходов в течение ряда лет. Следовательно, в такой ситуации в течение «свободного периода» загрязняющие вещества накапливаются в экосистеме или в организмах их жертв, но не вся результирующая стоимость этого процесса проявляет себя немедленно. Часть этой стоимости, представленная злоупотреблениями по отношению к окружающей среде, следовательно, несколько смягчает экономические противоречия между трудом и капиталом. Обе стороны как будто бы получают выгоду, и конфликт между ними ослабевает. Однако позже, когда окружающая среда предъявляет свой счет, трудящиеся выплачивают по нему больше, чем капиталисты; буфер неожиданно исчезает, и конфликт между двум а этими экономическими секторами проявляет себя со всей силой.

Можно взглянуть на эту ситуацию по-другому, исходя из оценки капитала, созданного деятельностью системы частного предпринимательства. В процессе создания этого капитала некоторые вещи считаются свободными, постоянно предоставляемыми самой природой: плодородие «почвы, кислород, вода — в общем, природа, или биологический капитал, представленный экосферой. Однако кризис окружающей среды говорит нам о том, что эти блага перестали быть свободно доступными и что, когда их используют так, как если бы они по-прежнему были доступны, они в прогрессирующей степени истощаются.

Это означает, что мы должны пересмотреть истинную цену капитала, накопленного в ходе деятельности экономической системы. Для того чтобы получить реальную оценку общей производительной способности системы, необходимо принять в расчет влияние ее деятельности на величину биологического капитала. Динамика ухудшения окружающей среды показывает, что, если капитал в его обычном понимании возрастает, как, например, это было в Соединенных Штатах после 1946 года, то биологический капитал уменьшается. В действительности, если этот процесс будет продолжаться, то это может привести к внезапному исчерпанию биологического капитала. Но, поскольку эффективность обычного капитала зависит, в свою очередь, от наличия биологического капитала — экосистемы, — то, когда второй уничтожен, эффективность первого также сводится к нулю. Таким образом, несмотря на ее кажущееся процветание, в действительности система приближается к банкротству. Вырождение окружающей среды представляет собой критический, смертельно опасный, скрытый фактор деятельности экономической системы.

Из всего, что сказано в этой книге, должно быть очевидно, что ни одна экономическая система не может считаться прочной, если ее деятельность серьезно нарушает принципы экологии. В какой степени это справедливо для ныне существующих экономических систем?

Для системы частного капитала мы уже частично ответили на этот вопрос, и ответ этот заключается в том, что для данной системы характерна тенденция увеличивать продуктивность — и, следовательно, прибыли — за счет технологических методов, что также усиливает нагрузку на окружающую среду, или, перейдя на теоретические рельсы, тенденция к несовместимости с экосистемой, обусловленной фактором роста.

Общие темпы эксплуатации земной экосистемы имеют некоторый верхний предел, который отражает внутренний предел темпов кругооборота в экосистеме. Если этот предел превышается, система неизбежно приходит к катастрофе. Все, что мы внаем об экосистемах, четко подтверждает это положение. А отсюда следует, что существует верхний предел темпов эксплуатации биологического капитала, на котором базируется любая система производства. Так как невозможно превысить этот предел, не разрушая биологического капитала, отсюда следует и то, что темпы использования полного капитала (то есть биологического плюс классического капитала, или средств производства) также имеют предел. Таким образом, должен существовать некоторый предел роста полного капитала, и система производства по необходимости должна отвечать условию «нулевого роста», по крайней мере в отношении накопления материальных средств, предназначенных для эксплуатации экосистемы, и продукции, в которой они реализуются.

В рамках системы частного предпринимательства это условие «нулевого роста» исключает дальнейшее накопление капитала. Но так как накопление капитала, через получение прибыли, — главная движущая сила этой системы, трудно себе представить, каким образом она сможет функционировать в условиях «нулевого роста». Тут надо отметить, что некоторые новые формы роста допустимы, например улучшение сервиса. Однако почти все виды сервиса представляют собой результат человеческого труда, который связан с использованием некоторого объема материальных средств. Поэтому, если мы примем экологические требования, любое расширение сервиса, предназначенное для дальнейшего развития экономики, должно осуществляться без увеличения вкладываемых в сервис материальных средств.

Экосистема поднимает еще одну проблему, связанную с системой частного предпринимательства. Различные экологические циклы имеют свои, значительно отличающиеся друг от друга естественные внутренние скорости, которые не могут быть превышены, если мы хотим избежать их разрушения. Так, скорость естественного оборота почвенной системы значительно меньше, чем водной системы (как основы, скажем, рыбного хозяйства). Отсюда следует, что если эти различные экосистемы эксплуатируются частнокапиталистической системой при условии соблюдения экологических требований, они дают различные скорости капиталооборота. Однако система частного предпринимательства с ее свободной деятельностью стремится максимизировать скорость капиталооборота в различных предприятиях. И если одно какое-то предприятие дает меньший оборот, чем другое, капиталовложения будут устремляться в последнее. «Безнадежные» предприятия, то есть те, деятельность которых приносит значительно более низкую прибыль, чем какое-либо другое частное предприятие, неизбежно прекращают свое существование. Переходя к экологии, мы видим, что предприятие, базирующееся на экосистеме с относительно низкой скоростью оборота, неизбежно становится экономически «безнадежным» — если, конечно, оно действует без ущерба для окружающей среды. Такое предприятие имеет очевидную социальную ценность, но в условиях погони за максимальной прибылью, господствующей в системе частного предпринимательства, оно не может продержаться сколько-нибудь долго. Его можно поддержать субсидиями, но в некоторых случаях они должны быть настолько значительными, что такое предприятие становится национализированным — а это противопоказано частному предпринимательству.

Все это как будто подтверждает обоснованность катпповского пессимизма относительно способности частнокапиталистической системы удовлетворять требованиям экологически выдержанного производства. Несколько позже Каппа подобную же точку зрения высказал Хейлбронер в дискуссии о влиянии экологических требований на капиталистическую систему:

Нет никакого сомнения в том, что главная артерия капиталистического накопления будет значительно сдавлена; что новые капиталовложения в добычу ископаемых и обрабатывающую промышленность сократятся; что скорость и масштабы технологических изменений попадут под жесткий контроль и, по-видимому, также сократятся, и, как следствие, поток прибылей почти наверняка ослабнет.

Заключение Хейлбронера основано на одном, наиболее общем экологическом требовании —«нулевой рост» экономики — и заключает в себе ответ на вопрос о том, какая из двух противоположных точек зрения на природу капитализма более обоснована. Одна из них, принадлежащая Джону Стюарту Миллю, заключается в том. что капитализм вовсе не обязательно должен непрерывно развиваться и что он может находиться в равновесном, стационарном состоянии. Точка зрения, принадлежащая Карлу Марксу, в корне отличается от первой. По словам Хейлбронера:

Согласно Марксу, наиболее характерной чертой капитализма является экспансия, суть которой состоит в том, что капиталист как исторический «тип» ищет резервы для удовлетворения своей ненасытной жажды прибыли, получаемой через постоянное расширение производства. Идея «стационарности» капитализма, с точки зрения Маркса, противопоказана самой его сути.

Если, исходя из этого, заключить, что система частного предпринимательства должна продолжать развиваться, в то время как ее экологическая база не может выдержать неограниченной эксплуатации, то отсюда следует, что они в корне несовместимы. Более того, отвлекаясь от проблемы роста, из предыдущих рассуждений мы видим, что экологический императив ставит перед системой частного предпринимательства и другие специфические барьеры: необходимость экологически обоснованного дифференцирования скоростей оборота для различных производственных предприятий; противоречие между продуктивностью новых технологии и мерами контроля над загрязнением; обострение проблемы бедности и противоречие между предпринимателями и наемными работниками, противоречие, которое в рамках системы частного капитала будет обостряться при любых попытках оплатить социальную стоимость ухудшения окружающей среды; временное смягченна этого противоречия за счет «займа у природы», то есть деградация окружающей среды, которое ныне, когда эта деградация уже перешла за допустимые пределы, может возродить этот конфликт со всей силой. В действительности, в силу этих более детальных факторов кризис окружающей среды не только выявляет несовместимость системы частного капитала и ее экологической базы, по и помогает объяснить, почему — когда этот кризис молчаливо назревал в ткани экосферы — эти органические дефекты экономической системы были скрытыми и почему с ними мирились. В этом смысле неожиданность серьезного кризиса экосистемы с равным основанием можно рассматривать как сигнал о неожиданном кризисе в экономической системе.

Говорить о совместимости социалистической экономической системы с экологической системой довольно трудно — по крайней мере для меня — за недостатком информации. То немногое, что я смог почерпнуть из доступных источников, показывает, что в индустриальных социалистических странах практические проблемы, связанные с загрязнением среды, в принципе не отличаются от аналогичных проблем в развитых капиталистических странах, таких, например, как Соединенные Штаты.

Так, по данным американского географа П. Р. Прайда, основанным на советских материалах, объем стоков, сбрасываемых в поверхностные воды, возрос в СССР с 20-х годов до 1962 года приблизительно в двадцать раз. Он отмечает, что проблема загрязнения поверхностных вод стала особенно актуальной после второй мировой войны, «когда необходимость быстрого восстановления разрушенных производственных мощностей препятствовала оснащению новых предприятий дорогостоящими очистными сооружениями».

Основные загрязняющие вещества поверхностных вод в СССР как по составу, так и по происхождению те же, что в США и других развитых странах. Это органические отбросы коммунально-бытовых стоков и пищевой промышленности; сточные воды целлюлозно-бумажной, химической, металлургической промышленности, нефть и удобрения. Статья кишиневского корреспондента «Правды» о состоянии реки Днестр напоминает нам о том, что произошло на озере Эри: Многие живописные места на берегах реки не могут больше служить для отдыха населения. Рыба исчезает. Резко уменьшилась численность жереха и окуня. Стерлядь, которая одно время была гордостью реки, становится редкостью. Белуга теперь не встречается. Но дело не только в рыбе. Помимо всего прочего, надо сохранить чистую воду для населения, а также для промышленности, и прежде всего — для пищевой промышленности.

Похоже на то, что загрязнение окружающей среды в СССР происходит таким же образом, как и в капиталистических странах. В частности, новые технологические процессы, введенные в СССР после войны, по-видимому, не очень отличаются от тех, которые доминируют в промышленности Соединенных Штатов. Растет количество автомобилей, хотя мощность их двигателей и степень сжатия, вероятно, меньше, чем у американских моделей. Увеличивается производство синтетических органических веществ и сельскохозяйственных удобрений. В общем, современные технологии в Советском Союзе приносят такой же ущерб окружающей среде, как и те, что применяются в Соединенных Штатах. Следует ожидать таких же экологических эффектов.

И, наконец, так же как и в Соединенных Штатах, невнимании к проблемам загрязнения среды объясняется акцентом на продуктивность. По словам Прайда: Проблема заключается в недостаточной заинтересованности со стороны некоторых руководителей предприятий и неудовлетворительной системе регулирования производства, когда все сводится к экономической эффективности. Выполнение плана (то есть продукция) — прежде всего. Если план выполняется, почти на все остальное смотрят сквозь пальцы. В передовой статье правительственной газеты («Известия») было найдено очень удачное выражение, характеризующее проблему промышленного загрязнения среды в СССР: «Победителей не судят».

Такая точка зрения, которая подтверждается статьей кишиневского корреспондента «Правды», свидетельствует о том, что, несмотря на существующее в СССР нормирование загрязнения среды, промышленное производство в Советском Союзе, так же как и в Соединенных Штатах, «одалживает» часть стоимости продукции у экосистемы путем ее загрязнения. По-видимому, погоня за выполнением плана в социалистической системе СССР, подобно погоне а максимальной продуктивностью как источником прибылей в частнокапиталистической системе Соединенных Штатов, оказывает свое влияние на экосистему. Американский экономист Маршалл Голдмен, который специально изучал проблемы окружающей среды СССР, сообщает примерно те же Данные, что и Прайд. В ответ на это в СССР начинает развиваться сильное экологическое движение; представители научной общественности критикуют промышленность, которая игнорирует или недооценивает факторы окружающей среды, жители городов, как и везде, выражают недовольство загрязнением. Недавние правительственные постановления призваны установить более жесткий экологически ориентированный контроль над планированием промышленности. Здесь, конечно, социалистическая система Советского Союза имеет важное практическое преимущество перед системой частного предпринимательства. Всеобъемлющее планирование промышленного и сельскохозяйственного производства в масштабах всей страды — фактически во всех аспектах экономической жизни — свойство, органически присущее советской системе. Преимущества подобного планирования, облегчающие решение проблем окружающей среды, особенно важно продемонстрировать тем, кто знаком только с хаотической ситуацией в Соединенных Штатах, где нормы радиационной безопасности, установленные Комиссией по атомной энергии, оспариваются различными штатами; где правительственные органы ведут длительное и безуспешное сражение с автомобильной промышленностью по поводу норм выброса загрязняющих веществ; где стремление ввести экологически обоснованную агротехнику вступает в противоречие с экономическими интересами компаний, производящих удобрения и синтетические пестициды.

Наконец, социалистическая система может иметь преимущество перед капиталистической в отношении основной зависимости между экономическими процессами и экологическими императивами. Хотя Советский Союз и другие социалистические страны, так же как и капиталистические, продолжают наращивать продуктивность производства, теория социалистической экономики не требует бесконечного роста. Более того, в рамках теории социалистической экономики нет препятствий тому, чтобы скорости экономического оборота в различных отраслях были приведены в соответствие со скоростями оборота секторов экосистемы, на которых базируются эти отрасли. С другой стороны, учет экологических императивов, неизбежно управляющих экономическими процессами, не получил должного развития в теории социалистической экономики, хотя Маркс еще в «Капитале» подчеркивал, что в основе эксплуатации сельскохозяйственных ресурсов в капиталистической системе лежит разрушительное воздействие на циклический экологический процесс, который связывает человека с почвой.

Во всяком случае обе экономические теории, социалистическая и капиталистическая, очевидно, развивались без учета конечности биологического капитала, олицетворяемого экосистемой. В результате ни та, ни другая системы не смогли приспособить свою экономическую деятельность к требованиям, которые предъявляет окружающая среда. Ни та, ни другая системы не были готовы противостоять кризису окружающей среды; обе они подвергнутся серьезному испытанию, когда возникнет настоятельная необходимость разрешить этот кризис.

Факт остается фактом — ни одна из современных экономических систем не способна достаточно быстро перестроиться, попав в тиски кризиса окружающей среды. Какие бы барьеры ни стояли на пути приспособления к требованиям окружающей среды, будь то частная прибыль или «выполнение плана», необходимо их преодолеть, научившись определенной гибкости.

Сейчас, пожалуй, невозможно предсказать, каким образом ответят социалистическая и капиталистическая системы на эти экологические императивы. Имея в виду серьезные трудности, с которыми связан ответ на вопрос о том, сможет ли капиталистическая система пережить кризис окружающей среды без фундаментальной перестройки, Роберт Хейлбронер заявляет:

Я не вижу другого ответа на этот вопрос, кроме негативного, потому что это равносильно тому, чтобы попросить господствующий класс добровольно отказаться от той деятельности, на которой он зиждется. Однако экстраординарная ситуация может вызвать экстраординарную реакцию. Подобно вызову, брошенному войной, экологический вызов касается всех классов и поэтому может привести к таким социологическим изменениям, которые в обычной обстановке были бы немыслимы. Капиталисты и менеджеры могут увидеть — может быть, даже более ясно, чем массы потребителей, — суть экологического кризиса и его неотвратимость и понять, что у них есть лишь один путь к спасению (то есть не просто уцелеть, но сохранить свое привилегированное положение) — совершить профессиональную миграцию, перейдя в правительственные иди другие органы власти. Они могут также пойти на то, чтобы получать меньшую долю национального дохода, просто-напросто поняв, что другого выхода нет. Другими словами, когда противником является сама природа, а не другой социальный класс, по крайней мере можно ожидать каких-то изменений, которые невозможны в обычных обстоятельствах.

Однако природа — это не «противник», но наш незаменимый союзник. Вопрос, стало быть, заключается в том, чтобы установить, какое социально-экономическое устройство может быть лучшим союзником природы.

Большая часть приведенных выше рассуждений носили скорее теоретический характер, так как касались взаимосвязей между основными свойствами экономических систем и основными проявлениями кризиса окружающей среды. Но кризис окружающей среды — это отнюдь не теоретическая опасность, а реальный факт; он требует немедленных социальных мер. Перед лицом этой неотложной необходимости приведенные выше теоретические рассуждения могут показаться бесплодными, а быть может, даже опасным отклонением от проблем сегодняшнего дня.

Однако в действительности существует тесная связь между насущными практическими проблемами улучшения окружающей среды и, казалось бы, далекими от них теоретическими вопросами, касающимися устройства современных экономических систем. Сделав это замечание, я, может быть, лишь выразил чисто личное убеждение в том, что коренные социальные преобразования должны базироваться на глубоком понимании той проблемы, решению которой они призваны способствовать. На этом, я полагаю, можно закончить разговор о тесной связи между теорией и практикой.

Какие практические шаги необходимо сделать в такой страна, как Соединенные Штаты, которая находится в тисках экологического кризиса? Здесь я имею в виду не конкретные стандарты ила ограничения, введенные законодательным путем, а скорее те акции. которые могут быть достигнуты с помощью таких ограничений, – такие изменения в системе производства, которые привели бы его в гармонию с экосистемой. Если мы хотим выжить — не только экономически, но и биологически, — промышленность, сельское хозяйство и транспорт должны отвечать непреклонным требованиям экосистемы. Надо будет разработать новые технологии, системы возвращения канализационных и пищевых отбросов непосредственно в почву; замену многих синтетических материалов естественными; отказ от современной агротехники и интенсивного использования удобрений как способа повышения урожайности; замену синтетических пестицидов биологическими методами борьбы с насекомыми, которая должна быть осуществлена как можно скорее; отказ от наиболее энергоемких отраслей промышленности; разработку такого наземного транспорта, который имел бы максимальный коэффициент использования топлива при низкотемпературных процессах сгорания и минимальных размерах; разработку устройств для возможно более полного поглощения продуктов сгорания — отходов металлургических и химических процессов (дымовые трубы должны стать редкостью); возможно более полное вторичное использование металла, стекла и бумаги; экологически обоснованное планирование землепользования, включая и городские районы.

Как уже отмечалось, экономически больше всего пострадают те предприятия, которые основаны на экологически несостоятельной технологии послевоенного времени. Однако тут есть какая-то справедливость, потому что это именно те предприятия, которые приносили наибольшие прибыли. Можно полагать, следовательно, что эти предприятия будут в состоянии выдержать ту экономическую нагрузку, которую возложит на них программа охраны окружающей среды.

В общем, современная технология производства должна реорганизована для того, чтобы как можно лучше удовлетворить экологическим требованиям, и в соответствии с этими новыми целями должно быть реорганизовано большинство предприятии в области промышленности, сельского хозяйства и транспорта. В сущности, большая часть наиболее производительных предприятий, основанных на послевоенной экологически ошибочной технологии, просто должны будут перестроиться в экологически обоснован ном направлении.

Сколько все это будет стоить? Можно сделать некоторые весьма приблизительные, но небесполезные подсчеты. Известно, например, что общий технический потенциал Соединенных Штатов приблизительно втрое превышает годовой объем валового национального продукта и составляет в настоящее время 2400 миллиардов долларов. (Эти и последующие цифры выражены в долларах 1958 года, то есть с поправкой на инфляцию.) По очень грубой оценке, та часть существующего технического которая должна подверг-

нуться перестройке, чтобы исправить главные экологические ошибки, составляет около одной его четверти, то есть приблизительно 600 миллиардов долларов. Для сравнения укажем, что расходы частных предпринимателей на сооружение новых предприятий я капитальное оборудование за период с 1946 по 1968 год, когда появилась большая часть экологически ошибочных технологий, составили, по очень приближенным оценкам, 1000 миллиардов долларов. Следовательно, исходя из первой оценки, в переводе на экологически верный путь нуждаются что-то около половины предприятия, созданных после войны.

Эти, хотя и весьма приблизительные, цифры дают нам некоторое представление о масштабах задачи экологической реконструкции национальной системы производства. К этому надо еще добавить стоимость восстановления пораженных секторов экосистемы, которая может составить несколько сот миллиардов долларов. Эту сумму необязательно, да и, разумеется, невозможно выложить одномоментно. Если мы примем за период рассрочки, то есть запас времени перед серьезной, крупномасштабной экологической катастрофой, скажем, двадцать пять лет, тогда стоимость нашего выживания составит что-нибудь около 40 миллиардов долларов ежегодно (опять по курсу 1958 года). Наверное, это легче будет представить наглядно, если мы скажем, что на экологическую реконструкцию должна быть израсходована большая часть национальных оборотных средств, накопленных в течение жизни по крайней мере одного поколения. Следовательно, новые капиталовложения в сельское хозяйство, промышленность и транспорт должны быть подчинены главным образом экологическим целям и теперь стратегия капиталовложений будет определяться скорее экологическими, чем традиционно экономическими императивами.

Каковы практические проблемы, которые вызовет претворение в жизнь этих грандиозных мероприятий, и как они скажутся на поведении экономической системы, управляемой принципами частного предпринимательства? Прежде всего потребуется сложная передислокация средств. Покажем это на частном примере. Для того чтобы решить проблему, связанную с выбросом окислов серы, надо научиться регенерировать почти всю серу, содержащуюся в топливе, или до, или после сгорания. Утилизированной таким образом серы, вероятно, будет вполне достаточно для того, чтобы удовлетворить коммерческую потребность в этом веществе, — но это приведет к ликвидации существующей серной промышленности, с вытекающей отсюда потерей капиталовложений и трудовой занятости. Если к этой сравнительно небольшой проблеме добавить экономическую передислокацию, связанную с преобразованием технологической базы сельского хозяйства, автомобильной промышленности и вообще транспорта, производства и потребления энергии, химической промышленности, производства тары — становится ясно, что уже только этот аспект экологической реконструкции явится беспрецедентным испытанием экономической системы на гибкость и прочность.

Однако наиболее серьезное воздействие на экономическую систему окажет более простая часть программы восстановления окружающей среды, которая касается рационализации социального использования производственных мощностей. Лучше всего проиллюстрировать это на примере производства энергии, без которой не может обойтись практически пи одна отрасль производства. С экологической точки зрении совершенно очевидно, что мы не можем допустить бесконтрольного роста производства энергии. Ее использование должно быть подчинено нуждам всего общества в целом, а не частным интересам ее производителей и потребителей. Это означает, что снабжение энергией какого-то определенного производства должно регулироваться критерием социальной значимости единицы его продукции, на которую затрачивается единица энергии. Если, например, применить этот принцип к двум автомобильным заводам, то выбор решится в пользу того предпринимателя, который выпускает болен долговечные машины, потому что это увеличивает социальную их ценность (например, потенциальную длину пробега) в расчете на единицу энергии, затраченной в процессе производства. Тот же самый принцип отдаст преимущество производству возвратных бутылок перед производством невозвратных, продукту, заключенному в легкую упаковку, перед продуктом, упакованным в пластик, естественным продуктам перед синтетическими. В конечном итоге производство будет регулироваться, исходя из рационального использования ценности конечного продукта, а не из ценности, наращиваемой в процессе производства, то есть его продуктивности. Другими словами, экологический императив призывает к общественной бережливости как к рычагу управления производством — критерий, который, по-видимому, противоречит частным целям. Так — под давлением кризиса окружающей среды — становится очевидно, что ни одна система производства не может уйти от дилеммы — либо приспособиться к экосистеме, либо разрушить ее — и что экосистема —это по необходимости общественное богатство, а не частное; отсюда вытекает столь же очевидный вывод, что производство должно также регулироваться скорее общественными критериями, нежели частными. Теперь уместно напомнить, что «привходящие факторы», связанные с воздействием на окружающую среду, в отличие от частных деловых операций, ложатся тяжким экономическим бременем на общество в целом. Мы уже знаем, что современная технология, являющаяся частной собственностью, не может долго прожить, если она разрушает общественное богатство, от которого зависит,— экосферу. Следовательно, экономическая система, основанная преимущественно на частном бизнесе, становится все более по пригодной и не эффективной для того, чтобы распоряжаться этим жизненно важным общественным достоянием. Значит, эту систему надо менять.

Такая экономическая трансформация, конечно, глубоко затронет всю культуру в целом. Если промышленность будет работать в согласии с принципом общественной бережливости и с экологическими требованиями, следует ожидать, что инженеры окажутся беспомощными со своими узконаправленными технологиями, имеющими единственной целью повышение продуктивности (и прибыли), и им придется разработать совершенно новые методы, которые бы в большей степени отвечали новым общественным целям. При разработке этих новых методов, которые неизбежно пересекут узкие границы современных научных дисциплин, ученые, по-видимому, откажутся от своих редукционистских тенденций и разработают новые методы познания, более отвечающие структуре реального мира, чем современные, и более приспособленные для решения актуальных проблем человечества. Трансформированные таким образом, наука и технология, в свою очередь, ускорят трансформацию системы производства. Так, однажды начавшись, экологическая перестройка примет характер расширяющегося, самоускоряющегося процесса. Более того, мы можем ожидать, что экологически обоснованная экономика откроет всеобщий доступ к использованию материальных благ. В самом деле, раз мы установили тот принцип — обязанный экологическому императиву, — что производство служит общественным интересам, а не достижению частной прибыли или «выполнению плана», то совершенно очевидно, что общественное благо должно начинаться с благосостояния людей, образующих общество.

Все эти соображения применимы ко всем, индустриальным странам; каждая из них должна направить свою экономику по экологически верному пути. Эта грандиозная задача вызовет невиданное напряжение материальных и людских ресурсов мира и может быстро исчерпать их, если эти ресурсы не будут тщательно оберегаться и использоваться в соответствии с первоочередными экологическими требованиями.

Однако если эта крупномасштабная трансформация будет руководствоваться экологической мудростью, экономическая реорганизация быстро распространится за пределы индустриальных стран, по всему миру. Одно из главных требований экологической реконструкции современной промышленности состоит в том, чтобы сократить нынешнее использование синтетических материалов и энергоемких производственных процессов и там, где это возможно, заменить их естественными материалами и процессами с относительно большей затратой труда, чем электроэнергии. Некоторые виды сырья, такие, например, как каучук, которые теперь вытеснены синтетическими материалами, преимущественно производились в отдельных благоприятных районах мира—обычно в развивающихся странах. Такие материалы, как шелк и другие растительные волокна, шерсть, древесина, растительные масла, также извлекаются из естественных экологических ниш, которые находятся преимущественно в развивающихся странах, особенно в тропиках, а не в индустриальных. Экологическая мудрость потребует, чтобы индустриально развитые страны, насколько это возможно, отказались от производства синтетических материалов в пользу естественных. Это потребует дружеского сотрудничества всех развивающихся стран. Для того чтобы удовлетворить мировые потребности в естественных волокнах, каучуке, мыле, производство этих видов сырья в развивающихся странах должно быть расширено, но они могут не согласиться на это, если им не будет оказана достаточная помощь.

Индустриальные страны могли бы, например, помочь развивающимся государствам (если они того пожелают) на базе их собственного сырья развернуть промышленность, которая перерабатывала бы его в конечный продукт для мирового рынка. Малайзия, например, может изъявить желание снабжать индустриальные страны не натуральным каучуком, по готовыми шинами, Индия вместо хлопка могла бы поставлять готовые ткани или даже одежду; Западная Африка могла бы давать не пальмовое масло, а мыло. Конечно, я не упущу возможности и здесь подчеркнуть, что эти отрасли должны развиваться не на базе экологически ошибочных технологий, применяемых сейчас в индустриальных странах, — таких, как монокультурное земледелие с применением большого количества неорганических удобрений, синтетических инсектицидов и гербицидов, высокомощные бензиновые двигатели, выбрасывающие свинец и окись азота, тепловые электростанции, которые загрязняют атмосферу. Эти страны скорее должны распространить на остальные страны блага новых, экологически обоснованных технологий, которые вскоре должны быть разработаны.

Кроме того, достижению гармонии с экосистемой может способствовать введение новых процессов, которые, имея преимущество научной базе и технологических решениях, требуют более интенсивного использования человеческого труда и относительно меньших капитальных затрат и энергопотребления. Здесь развивающиеся страны с их огромными и все растущими трудовыми ресурсами будут иметь определенное преимущество и при эффективной экономической и социальной организации смогут наконец решить столь насущную для них проблему занятости населения.

Если в целях экологического выживания мира будет предпринята подобная глобальная реконструкция экономики как индустриальных, так и развивающихся стран, то это должно повлечь за собой такие же широкие политические изменения. Так, например, трудно себе представить, чтобы Соединенные Штаты изыскали колоссальные средства, необходимые для экологической перестройки промышленности и сельского хозяйства, если мы не откажемся от колоссальных военных расходов, которые после второй мировой войны съедают большую часть свободного национального дохода. Послевоенный опыт Японии и Западной Германии показывает, что современная индустриальная экономика способна предоставить средства, достаточные для проведения крупномасштабных преобразований, если военные расходы держатся на таком же низком уровне, как в этих странах. Во всяком случае, если такие страны, как Соединенные Штаты, в силу экологических требований будут серьезно зависеть от стран, производящих натуральные продукты, то, в конце концов, они должны будут жить в мире с другими странами*.

*Действительно, есть определенные моральные предпосылки к тому, чтобы рассматривать развивающиеся страны как главных кредиторов развитых стран. Однако в последние годы Соединенные Штаты и другие состоятельные страны приложили ничтожно малые усилия, для того чтобы выполнить свои обязательства в плане международной помощи. Ныне даже эти малые усилия ставятся под сомнение. Помощь уменьшается, и вместо нее мы слышим новые призывы установить контроль над ростом населения. Так, в недавнем документе, адресованном Госдепартаментом президенту Никсону, выдвигаются следующие причины того, почему «Соединенные Штаты заинтересованы в том, чтобы помочь МРС (так называются на дипломатическом жаргоне «менее развитые страны». — Б. К.) замедлить рост населения». «Соединенные Штаты и другие страны, участвующие в программе помощи, удручены тем, что быстрый рост населения съедает и сводит к нулю две трети нашей помощи. Улучшение жизненных стандартов, которые мы надеялись увидеть в ближайшие несколько лет, оттягивается на гораздо больший срок… Если мы и будем оказывать большую помощь, ее хватит только на то, чтобы поддержать нынешние низкие темпы прогресса. Конгресс и широкая публика будут все больше сопротивляться увеличению помощи, если она будет идти в основном только на то, чтобы помочь возросшему числу людей остаться хотя бы на том же уровне бедности, который наблюдается сейчас. Соединенным Штатам грозит опасность потерять рынок сбыта, капиталовложения и источники сырьевых материалов, когда МРС изыщут пути для увеличения собственных ресурсов. Крушение надежд населения МРС, безработица и сверхбезработица повлекут за собой гражданские беспорядки, политические перевороты, а в некоторых случаях — и разъединение этих стран». — Прим. авт.

Хотя разрешение кризиса окружающей среды — это по необходимости задача мирового масштаба, я думаю, не будет заблуждением считать, что Соединенные Штаты держат ключ к ее успеху. Одна из причин этого, помимо всего прочего, состоит в том, что Соединенные Штаты контролируют — и усиленно потребляют — значительную часть мировых ресурсов. Если Соединенные Штаты развернут программу экологической реконструкции, нынешнюю их потребность в продовольствии, одежде, жилье и других необходимых вещах можно будет удовлетворить при гораздо меньших затратах невозобновимых ресурсов и энергии, чем теперь. Если Соединенные Штаты, для того чтобы пережить экологический кризис, построят экологически обоснованную, социально бережливую экономику производства, это высвободит для остального мира весьма значительные ресурсы, если исходить из той огромной доли мировых ресурсов, которую страна потребляет теперь. И наоборот, если Соединенные Штаты откажутся пойти этим курсом, маловероятно, чтобы развивающиеся страны смогли получить достаточно большую долю мировых ресурсов для достижения жизненных стандартов, отвечающих потребностям стабилизировавшегося населения. И наконец, если Соединенные Штаты не сумеют наладить дружеского сотрудничества с остальными странами, то им не хватит ресурсов ни для их собственной экологической реставрации, ни для мировой кооперации, которая является необходимым условием такой реставрации.

Кризис окружающей среды дает нам недвусмысленный урок. Если мы хотим выжить, экологические соображения должны управлять экономическими и политическими действиями. И если мы собираемся пойти разумным курсом в экологическом смысле, то мы должны будем проявить еще больше разума, для того чтобы не вверять свои судьбы в руки тех, кто приближает мировую катастрофу, а стремиться к идеалу, который разделяется повсюду в мире, — к гармонии с природой и к миру между всеми людьми, которые живут на Земле. Как и сама экосфера, люди всего мира крепко связаны между собой через свои собственные, но взаимопереплетающиеся потребности; у них общая судьба. Или весь мир как единое целое переживет кризис окружающей среды, или его не переживет никто.