2. Истоки происхождения философии

История философии как методическое мышление на­чалась два с половиной тысячелетия назад, но как мифо­логическое мышление — намного раньше

И все-таки начало (Anfang) — это нечто другое, неже­ли происхождение (Ursprung). Начало исторично и вследствие уже проделанной мыслительной работы не­сет для последующих поколений все возрастающее ко­личество предпосылок. Происхождение же — это всегда исток (Quelle), из которого проистекает побуждение к философствованию. Посредством этого побуждения, прежде всего, и понимают^существо настоящей филосо­фии, включая сюда также и более раннюю философию

Это изначальное (Urspriingllche) многогранно. Из удивления проистекает вопрос, познание, из сомнения в познанном — критическая проверка и ясная уверен­ность, из потрясения человека и осознания им своей потерянности — вопрос о самом себе. Рассмотрим те­перь ближе эти три мотива

Первое: Платон сказал, что философия происходит из удивления. Наше зрение "дало нам возможность быть причастными виду звезды, солнца и небесного свода". Этот вид "вызвал в нас стремление к исследованию все­го. Отсюда произошла философия — величайшее благо, которое как награда было получено смертным родом от богов". Аристотель: "Удивление — вот то, что привело людей к философствованию: они удивились прежде все­го тому поразительному, что открывается им, затем они шли постепенно дальше и спрашивали об изменениях луны, солнца, небесных светил и возникновении всего"

19

Удивление настойчиво требует познания. В удивле­нии я осознаю свое неведение. Я ищу знания, но ради самого знания, а не "ради какой-то общей потребности".

Философствование — это как пробуждение из состоя­ния связанности жизненными нуждами. Это про­буждение совершается в особом, не связанном опреде­ленной целью взгляде на вещи, небо и мир, в вопросах: откуда все, что есть, и что это такое, — вопросах, ответ на которые не должен служить никакой пользе, но ищется только ради своего собственного удовлетворения.

Второе: когда мое удивление и восхищенное изумле­ние находят удовлетворение в познании сущего, очень скоро начинает заявлять о себе сомнение. Хотя позна­ния накапливаются, однако же критическая проверка показывает, что нет ничего, что было бы достоверно (ge-wifi) определенным. Чувственные восприятия обуслов­лены нашими органами чувств и обманчивы, во всяком случае, не согласованы с тем, что вне меня есть само по себе, независимо от воспринятого. Наши формы мышле­ния — это формы нашего человеческого рассудка. Они запутываются в неразрешимых противоречиях. Повсю­ду одно утверждение противостоит другому. Философ­ствуя, я прибегаю к сомнению, пытаюсь его радикально осуществить. Однако это обращение к сомнению предпо-лагет или страсть (Lust) к отрицанию, которое, опира­ясь на сомнение, ничего не признает, но, с другой сторо­ны, и ни одного шага вперед сделать не может, или вопрос: где же находится достоверность, которая не под­лежит никакому сомнению и сохраняет свою прочность даже при самой добросовестной критике?

Знаменитый тезис Декарта "Я мыслю, следователь­но, существую" обладал для него несомненной достовер­ностью, когда Декарт подвергал сомнению все остальное. Ведь даже полное заблуждение в процессе познания, заблуждение, которое я, возможно, и не замечаю, не мо-

20

жет обмануть меня в том, что в тот самый момент, когда я обманут в моем мышлении, я все-таки существую.

Сомнение в качестве методического сомнения стано­вится источником критической проверки всякого позна­ния. И_ потому без радикального сомнения никакое ис­тинное философствование невозможно. Однако реша­ющее значение имеет то, как и где посредством самого сомнения достигается достоверное основание.

И, наконец, третье: отдаваясь познанию предметов в мире, осуществляя сомнение как путь к достоверности, я обращаюсь к самим вещам, думаю не о себе, не о своих целях, счастье и благе. Напротив, я забываю о себе и нахожу удовлетворение в самом осуществлении этого познания.

Все изменяется, если я начинаю осознавать свою соб­ственную ситуацию.

Стоик Эпиктет сказал: "Происхождение филосо­фии — в обнаружении собственной слабости и бесси­лия." Каким образом я помогаю себе в своем бессилии? Его ответ гласит: тем, что я все, находящееся вне моей власти, рассматриваю как безразличное для меня в его необходимости, а то, что зависит от меня, т. е. способ и содержание моих представлений, я, напротив, посредством мышления довожу до ясности и свободы.

Давайте удостоверимся в нашем человеческом поло­жении. Мы всегда находимся в определенной ситуации. Ситуации меняются, представляются благоприятные случаи. Если они упускаются, то не возвращаются сно­ва. Я сам могу работать над изменением ситуации. Но есть такие ситуации, которые остаются неизменными по своей сути, даже если их мгновенное проявление меня­ется и их всеохватывающая власть скрыта от глаз: я должен умереть, должен страдать, должен бороться, я за­вишу от случайности, я с неизбежностью обнаруживаю собственную вину. Эти основополагающие ситуации

21

нашего существования мы называем пограничными. Это ситуации, из которых мы не можем выйти, которые не можем изменить. Осознание этих ситуаций, вслед за удив­лением и сомнением, является глубочайшим истоком философии. В обыденном существовании мы часто ук­лоняемся от них, закрывая на них глаза и живя так, как будто бы их нет. Мы забываем, что должны умереть, за­бываем наше виновное и оставленное на волю случая бытие. Тогда мы имеем дело только с конкретными си­туациями, с которыми справляемся с пользой для себя и на которые реагируем посредством планов и кон­кретных действий в мире, подгоняемые интересами на­шего наличного существования. На пограничные же си­туации мы реагируем или их сокрытием, или, если мы их действительно постигаем, отчаянием и последующим избавлением от него: мы становимся самими собой в процессе того, как изменяется наше осознание бытия.

Давайте теперь проясним себе наше человеческое положе­ние иначе: через ненадежность всего мирового бытия.

Мы совершенно безо всяких вопросов рассматрива­ем мир как бытие. Будучи счастливы, мы ликуем, на­сколько хватает сил, испытываем бездумное доверие, не знаем ничего другого, кроме нашего настоящего (Gegen-wartigkeit). В состоянии боли, бессилия и слабости мы приходим в отчаяние. А когда эти состояния преодоле­ваются и мы все еще живы, то снова позволяем себе самозабвенно окунуться в счастливую жизнь.

Но в результате такого рода опыта человек стано­вится умнее. Угроза, которую он ощущает, настойчиво заставляет его подстраховываться. Господство над при­родой и человеческое общество должны гарантировать наличному существованию такое страхование.

Человек овладевает природой, чтобы поставить ее себе на службу; благодаря познанию и технике природа долж-

22

на надежно служить нам.

И все-таки в господстве над природой остается все­гда момент непредвиденности, а вместе с ним и постоян­ная угроза, а затем и провал идеи господства в целом: тяжелую, утомительную работу, возраст, болезни и смерть устранить невозможно. Превращение управляемой при­роды во что-то надежное — это лишь нечто специфи­ческое в рамках тотальной ненадежности.

С другой стороны, люди объединяются в общество, чтобы ограничить и в конце концов прекратить беско­нечную борьбу всех против всех; во взаимопомощи хо­тят они добиться гарантии безопасности.

Однако и здесь сохраняется граница. Только там, где общее состояние государства позволяло бы каждому граж­данину относиться к другому так, как того требует аб­солютная солидарность, только там справедливость и сво­бода в целом могли бы быть гарантированы. Ибо только тогда, в случае несправедливого отношения к кому-либо, все остальные как один восставали бы против этого. Так никогда не бывало. Всегда существует только очень огра­ниченный круг людей, или же вообще только отдельные люди, которые в самых чрезвычайных ситуациях и в ситуациях полного бессилия действительно остаются рядом. Никакое государство, никакая церковь, никакое общество не защищают абсолютно. Такая защита была прекрасным обманом в то спокойное время, когда огра­ниченность этой защиты оставалась завуалированной.

' Однако всей ненадежности мира противостоит и нечто другое: в мире есть нечто достоверное (Glaubwur-dige), вызывающее доверие, есть несущая основа: роди­на и родной край, родители и предки, братья и сестры, друзья, жена. В собственном языке, вере, творчестве мыс­лителей, поэтов и художников есть историческая осно­ва — традиция. Но и традиция не дает ощущения безо­пасности, абсолютной надежности. Ибо то, в качестве чего

23

она обращается к нам, это все труд человека: нигде в мире нет Бога. Вместе с тем традиция всегда остается как вопрос. Каждый раз, обращаясь к ней, человек дол­жен сам, исходя из собственного первоистока (aus eigenem Ursprung), постичь, что такое для него уверенность, бы­тие, надежность. Однако в ненадежности всего мирово­го бытия содержится своего рода указатель. Он запре­щает находить удовлетворение в мире; он указывает на нечто другое.

Пограничные ситуации — смерть, случай, вина и нена­дежность мира — обнаруживаются для меня как ситуа­ции провала. Что делать мне перед лицом этого абсо­лютного провала, осознания которого я при честном рас­смотрении избежать не могу?

Совет стоика уйти в собственную свободу, обретае­мую в независимости мышления, нас не удовлетворяет. Стоик заблуждался, рассматривая бессилие человека недостаточно радикально. Он недооценил зависимость мышления, пустого самого по себе и вынужденного об­ходиться тем, что ему дано, а также возможность безу­мия. Оставляя нам одну лишь независимость мышле­ния, стоик оставляет нас без всякой надежды, потому что этому мышлению не хватает содержания. Он остав­ляет нас безо всякой надежды, потому что отсутствует всякая попытка спонтанного внутреннего преодоления, отсутствует такое самоосуществление, в котором даришь себя в любви другому, отсутствует надежда и ожидание возможного.

Однако то, чего хочет стоик, — это подлинная фило­софия. Нужно исходить из пограничных ситуаций, поскольку именно отсюда проистекает основное побуж­дение: в ситуации крушения обрести путь к бытию.

Решающее значение для человека имеет то, каким об­разом он испытывает эту ситуацию крушения: остается

24

ли оно для человека скрытым и только фактически в самом конце захватывает его, или же человек в состоя­нии видеть его неприкрытым как постоянную границу своего существования в каждый данный момент; хвата­ется ли он за иллюзорные решения и успокоения, или же честно хранит молчание перед тем, что не поддается объяснению. То, как испытывает он свое крушение, ле­жит в основании того, кем становится человек.

В пограничных ситуациях или обнаруживается ничто, или становится ощутимым то, что подлинно, несмотря на всю мимолетность мирового бытия. Даже отчаяние благодаря самой своей фактичности, благодаря тому, что оно возможно в мире, будет указателем, выводящим за рамки мира (ttber die Welt hinaus).

Иначе говоря: человек ищет освобождения (Erlosung). Спасение и освобождение предлагается великими уни­версальными религиями спасения. Их отличительный признак — это объективная гарантия истины и действи­тельности освобождающего спасения. Их путь ведет к акту обращения отдельного человека. Этого философия дать не в состоянии. И все же всякое философствование есть преодоление мира, аналог освобождения.

Давайте сведем воедино сказанное: происхождение фило­софствования лежит в удивлении, в сомнении, в осозна­нии потерянности. В каждом случае оно начинается с охватывающего человека потрясения и связанного с ним состояния удрученности и озадаченности, из которых он всегда отправляется на поиск своей цели.

Платон и Аристотель исходя из удивления искали сущность бытия.

Декарт в бесконечности неизвестного искал прину­дительно-достоверное основание.

Стоики в страданиях существования искали душев-

ный покои.

25

Каждый из путей имеет свою истину, представление и язык которой облачены в историческое одеяние. В историческом усвоении мы проникаем через них к пер-воистокам, которые все еще присутствуют в нас.

Это стремление направляется к надежной основе, к глубинам бытия, к тому, что делает причастным вечнос­ти (zur Verewigung).

Но, возможно, ни один из этих первоистоков не яв­ляется для нас самым изначальным и безусловным. Открытость бытия удивлению позволяет нам перевести дух, однако соблазняет нас отклониться от человека и предаться чистой, зачаровывающей метафизике. Область убедительной достоверности распространяется только на сферу научного знания, благодаря которому осущест­вляется ориентирование в мире. В стоицизме невозмути­мое состояние души рассматривается лишь как вынуж­денное переходное состояние, как спасение от полного разрушения, но само оно остается бессодержательным и безжизненным.

Три действенных мотива — удивление и познание, сомнение и достоверность, потерянность и становление самим собой — не исчерпывают того, что движет нами в современном философствовании.

В наш век радикального перелома истории, неслыхан­ного всеобщего распада и лишь смутно угадываемых шансов на будущее представленные до сих пор три мотива хотя и имеют силу, однако недостаточны. Они выступают лишь при определенном условии — при условии коммуникации между людьми.

В истории до сего дня существовала как нечто само собой разумеющееся связь между человеком и челове­ком, обнаруживающая себя в надежных сообществах, в различных институтах и в некотором всеобщем духе. Даже одинокий человек, при всем своем одиночестве, был равно вовлечен в эту связь. Сегодня же распад наи-

более ощутим в том, что все больше людей не понимают друг друга, противостоят друг другу и избегают друг друга, равнодушны друг к другу, что верность и сооб­щество более ненадежны и находятся под вопросом.

Всеобщая ситуация, которая фактически всегда име­ла место и для нас теперь становится решающе важной, заключается в том, что я могу прийти к согласию с дру­гим в истине и вместе с тем этого может не произойти; что моя вера как раз в тот момент, когда я сам в себе уверен, наталкивается на другую веру; что где-то на гра­нице всегда, кажется, остается только борьба без надежды на единство, с одним возможным исходом - или подчи­нение, или уничтожение; что к мягкости и отсутствию сопротивления неверующих можно или слепо при­соединяться, или упрямо упорствовать — все это не является чем-то случайным и несущественным.

Это могло бы быть несущественным, если бы я мог довольствоваться истиной, найденной мною в изоляции от других. Страдание от недостающей коммуникации, един­ственное в своем роде удовлетворение, обретаемое в под­линной коммуникации, не озадачивало бы нас в фило­софском плане, если бы наедине с истиной, в этом аб­солютном одиночестве, я чувствовал себя уверенно. Од­нако же я существую только с другим, один я — ничто.

Коммуникация не только от рассудка к рассудку, от духа к духу, но и от экзистенции к экзистенции имеет все свои неличностные содержания и значения лишь в качестве медиума. Акты оправдывания и нападения в таком случае — средства, служащие не тому чтобы дос­тигнуть власти, а тому, чтобы приблизиться друг к дру­гу. Борьба эта — любящая борьба, в которой каждый с готовностью сдает другому все свое оружие. Достовер­ность собственного (подлинного) бытия имеет место только в той коммуникации, в которой свобода со свобо­дой находятся в безоговорочном противостоянии друг

27

другу (Gegeneinander) благодаря стоянию друг с Дру­гом (Miteinander), в которой всякое обхождение с дру­гим — это только предварительная ступень, в решаю­щем же все взаимно испытывается и опрашивается в своих корнях. Прежде всего, в коммуникации осуществ­ляется любая другая истина, только в коммуникации я являюсь самим собой, — если речь идет о том, чтобы не просто впустую проживать жизнь, но исполнять ее. Бог показывает себя лишь непрямо и не без любви челове­ка к человеку; убедительная достоверность партикулярна и относительна, подчинена целому; стоицизм, таким об­разом, превращается в пустую и застывшую позицию.

Основополагающая философская позиция, мыслимое выражение которой я вам предлагаю, коренится в обес­покоенности отсутствием коммуникации, в стремлении к подлинной коммуникации и в возможности любящей борьбы, глубинной связи самости с самостью (Selbstsein).

И такое философствование коренится одновременно в тех трех философских состояниях обеспокоенности, которые обозначаются мною ввиду того, что они зна­чат — будь то в качестве помощника или же врага — для коммуникации между человеком и человеком.

Итак, исток философии хотя и лежит в удивлении, сомнении и опыте пограничных ситуаций, но в конце концов все это замыкается в воле к подлинной коммуни­кации. Это обнаруживается с самого начала уже в том, что всякая философия стремится к сообщению, высказы­вает себя, хочет быть услышанной, что ее суть — это сама сообщаемость, которая не отделима от истинство-вания (Wahrsein).

Только в коммуникации достигается та цель филосо­фии, в которой все цели находят свое последнее осно­вание и смысл: внятие бытию (das Innewerden des Seins), просветление любви, совершенство покоя.