Разговор 1. Что такое философия?

В этом – первом – разговоре следует прежде всего условиться о терминах, с которыми мы будем иметь дело в течение всего курса. Личное мировоззрение и личная философия, уровни философского сознания и их подробная характеристика – вот предмет разговора. Итак, начнем.

- У каждого из Вас есть свое собственное представление о том, что такое философия. Это слово современно, модно: мы то и дело слышим: "философская позиция", "философия поступка", "философия образования", "жизненная философия". Попытайтесь четко, но самостоятельно, без подсказок, определить для себя содержание данного слова.

- В обычной жизни слово «философия» используется часто и по-разному, но в основном мы представляем себе что-то умное, даже заумное, какое-то страшно трудоемкое занятие, на которое решится далеко не каждый.

- Для менеджера выражение «философия бизнеса» означает четко обозначенную концепцию организации дела («бизнес-план»), соотношение целей и средств, определение смысла и результатов деятельности. Словом, это что-то обобщающее, стратегическое.

- Для юриста интересна философия права, то есть не просто знание конкретных правовых теорий, а способность посмотреть на феномен права «сверху», увидеть в нем универсальные, повторяющиеся во всех системах права, моменты. Пожалуй, это тоже что-то обобщающее, глобальное.

- А для филологов, к примеру, важно "зреть в корень", опираться на этимологию* слова при выяснении его сути. В переводе с греческого на русский "философия" означает любовь к мудрости, любомудрие. У В.И.Даля* философией называется "наука о достижении человеком мудрости, о познании истины и добра". (Даль В.И.Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. Т. 4. М.: 1991.С.534-535) Тут мы сразу сталкиваемся с парадоксом: с одной стороны, философия - любовь, с другой стороны, она наука. Разве любви можно научить? И наука какая-то странная, беспредметная ...

- Очень хорошо, что Вы обращаете внимание на происхождение слов: зачастую это помогает глубже понять их значение. Вот как родился и распространился термин “философия”. В YI веке до нашей эры Пифагор из Самоса на вопрос тирана Поликрата о роде своих занятий ответил: "Нет, я не мудрец (sophos), я любитель мудрости (philosophos)". Может быть, он имел в виду тот факт, что “мудрец” - понятие совершенное и, значит, законченное, застывшее. Мудрецу, как и Богу, уже не к чему стремиться, его мудрость суверенна и абсолютна. Любитель же мудрости динамичен, он стремится, он движется к мудрости. Догадки на этот счет можно строить любые, ведь Пифагор, как и Сократ впоследствии, ничего не писал и никому своих убеждений не навязывал. Несмотря на это, на основе пифагорейства возникали долговременные тайные союзы, членство в которых даже каралось смертной казнью, например, со стороны тирана Килона в городе Кротоне в середине Y века до н.э. А люди продолжали философствовать. Что их к этому толкало? Не то ли, что "философия", любовь к мудрости, являлась и является одним из видов глубочайшего чувства Любви? - а без Любви нет Человека?

- Значит, философствовать, то есть стремиться к мудрости, может каждый нормальный человек? И с какой же точки начинается это стремительное движение? С чего начинается философия?

- А Вы вспомните сами себя. Каждое конкретное сознание "начинается" с того, что маленький почемучка полутора-двух лет от роду задает всем множество вопросов. Некоторые из них остаются без ответов, на другие возможны сразу несколько вариантов ответов. Все эти ответы на бесконечное множество вопросов, возникающих ежедневно, и составляют сумму совместных (с другими людьми) знаний человека, то есть его со-знание.

Одни знания исчезают, забываются из-за невостребованности, другие остаются надолго: механизмами их сохранности являются, как считал наш современник, философ М.К.Мамардашвили*, память и любовь. Добавим к этому: и нужность, полезность во многих жизненных случаях. Эти прочные, долговременные знания потому и долговременны, что помогают человеку ориентироваться в жизни, оценивать события и вещи, действовать, БЫТЬ. Сохраняются и варьируются только те знания, в которых есть нужда у человека, активно относящегося к миру, действующего в нем. Стало быть, если в них есть нужда, то эти знания представляют собой ценность (= осознанную цену), необходимость, надобность.

- Но ведь сознание человека включает в себя не только ценные, “вынужденные” сведения? Как говорят французы, без необходимого обойтись можно, без излишнего - нельзя. Наверное, надо разобраться с объемами таких понятий, как "сознание", "мировоззрение", "философия".

- Как Вы догадываетесь, “сознание” – самое широкое понятие. Оно представляет собой всю сумму сведений извне и изнутри, прошедших “тройную обработку” – чувствами, разумом и волей (так считал Р.Декарт*, и у нас нет причин с ним не соглашаться). Но не все содержание сознания называется мировоззрением.

- Значит, “мировоззрение” уже сознания*?

- Мировоззрение* - это система обобщенных, ценностно-ориентационных знаний об отношении человека к миру. Каждое слово этого определения важно. Во-первых, мировоззрение системно, т.е. представляет собой целостность не противоречащих друг другу убеждений. Эти убеждения "подгоняются" друг под друга по принципу необходимости и достаточности, и получается, что мировоззрение стремится к целостности, законченности, замкнутости.

- А как быть с теми фактами, которые не согласуются с содержанием моего мировоззрения или противоречат уже устоявшимся взглядам? Они ведь не могут войти в мировоззрение, а иногда проходят и мимо сознания. Может быть, именно поэтому мы иногда не понимаем друг друга, не слышим друг друга?

- Мировоззрение защищает нашу психику от сумбурности внешней информации, служит тем фильтром, который ослабляет, сепарирует информационный поток. Один любопытный социолог подсчитал, что на жителя небольшой деревни приходится в день около трехсот контактов, включая контакты со средствами массовой информации. Житель мегаполиса типа Москвы испытывает в день до трех тысяч контактов. Вот и считайте, может ли нормальный человек "вложить душу" в каждый из этих контактов, прочесть все выходящие в столице газеты или рекомендованные преподавателем книги - и остаться при этом нормальным? Мировоззрение - та вахта, фильтр, который отбирает только не противоречащее уже в него вошедшему.

Во-вторых, мировоззрение вбирает знания только обобщенные, т.е. верные для широкого класса явлений.

И в-третьих, мировоззренческие знания помогают нам ориентироваться в мире ценностей: "хорошо - плохо", "вредно - полезно", "красиво - безобразно", "умно - глупо" и т.д.

- Но ведь в моем сознании содержатся сведения и более частного, фрагментарного порядка, которые, тем не менее, помогают мне ориентироваться в мире и нужны каждый день. Например, сведение о том, что троллейбус 5-го маршрута довезет меня от порога общежития до ворот Литературного института.

- Это сведение, действительно, ориентационное и нужное, но оно настолько частное, что Вашего личного отношения к миру в целом определять не может. А главная специфика мировоззренческих сведений в том, что они определяют отношение человека к миру: к природе, к обществу, к самому себе, ведь каждый из нас – “зеркало и эхо Вселенной”, но в то же время - уникальная часть мира.

Когда-то английский философ Ф.Бэкон приблизительно разделил мир на три части: природа, общество, человеческое сознание. Отсюда и пошла традиция выделять три аспекта мировоззрения: натуралистический (отношение человека к природе), социологический (отношение к обществу) и гуманитарный (отношение человека к своим собственным субъективным возможностям). Соответственно этому, сообразуясь со своим мировоззрением, каждый человек, как гласит древнеиндийская мудрость, последовательно реализует три цели. Первая цель - жить. Вторая - жить лучше. Третья - быть лучше. Сведения о том, как надо относиться к миру, чтобы успешно реализовать три цели, - это и есть мировоззренческие сведения.

- А что именно придает мировоззрению целостность, системность?

- Мировоззрение человека, будучи системой, имеет своеобразную структуру, то есть способ связи элементов внутри системы. Структура мировоззрения - это отношение человека к миру. Как человек относится к миру, такова и структура его мировоззрения. Способ, характер конкретного отношения задается особенностями, доминантами конкретного человека. Например, если в мировоззрении М. преобладает ratio (т.е. разум, интеллект), то его отношение к миру по преимуществу рационалистично, логично, и в структуре мировоззрения приоритетны законы науки (Л. Ландау). Такой человек мерой, "входным билетом" в свое мировоззрение будет считать пару: "логично-нелогично". Если у Н. преобладает эмоциональный способ отношения к миру, то его мировоззрение более динамично, он склонен к интуитивному познанию, и воздействовать на его мировоззрение чисто логическими доводами часто бесполезно, он пользуется критериями "интересно-скучно", "нравится - не нравится" (идеал экзистенциализма). Если у О. преобладает в отношении к миру категория долга, то его мировоззрение мы называем ригористическим ("Обязан – значит, могу", как А.В.Суворов). Наиболее распространены люди с мировоззрением смешанного типа. Встречаются среди нас и "пофигисты", люди с неразвитым мировоззрением, на манер “черного ворона” из поэмы А.Вознесенского "Оза". Они не утруждают себя множеством вопросов о своем отношении к миру, в этом плане им "все - мура" и "а на фига". Зато отношение мира к ним очень заботит таких пофигистов, и, чуть только случается глажка не по шерстке, притворному мировоззренческому пофигизму приходит конец.

Подумайте, пожалуйста, о себе: какими доминантами отличается Ваше мировоззрение? Кто Вы - "физик", "лирик", ригорист, практичный обыватель или пофигист? (Только не обижайтесь на слово "обыватель", загляните во второй том Толкового словаря живого великорусского языка В.И.Даля, там на странице 637 Вы прочтете: "Обывать - жить, проживать, обитать, витать... Обыватель - житель на месте, всегдашний...").

- На этот вопрос ответить очень сложно хотя бы потому, что о самом себе судить без помощи другого человека невозможно. Да и меняется мое отношение к миру так быстро, что утром я могу быть рационалистом, днем - пофигистом, а вечером склоняюсь к сентиментам... То есть доминанты отношения к миру меняются. Значит, и мировоззрение меняется, корректируется, пульсирует. И вообще, как писал В.Маяковский, кто постоянно ясен, тот просто глуп. Человек ежедневно принимает новые знания, иногда специально охотится за ними:

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины.

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья...

-Безусловно, каждый из нас согласится с Б.Л.Пастернаком. "Все время схватывая нить..." Мировоззрение, как Вы выразились, действительно пульсирует, оно представляет собой гносеологический пульсар, так как постоянно стремится к содержательному пополнению. Более того, люди, которые (подобно недавно знаменитой политической леди Н.А.Андреевой) совершенно не могут поступиться принципами, встречаются редко. Но все же в мировоззрении есть некоторый устойчивый "осадок", включающий самые главные принципы (правила) отношения к миру: любовь, справедливость, доброжелательность, уверенность в своих познавательных возможностях, смысл жизни... Это принципы реализации трех целей: жить, жить лучше, быть лучше.

- На ум приходит сравнение мировоззрения с бажовской малахитовой шкатулкой. Мне особенно нравится аллегория малахитовой шкатулки, потому что она, эта сказовая ценность, является одновременно и даром Хозяйки Медной горы, и заслугой Степана. Так и мировоззрение: его содержание складывается из того, что самовольно стучится в нашу психику извне, но обязательно сортируется, перерабатывается самодеятельностью селекционного мировоззренческого центра. Это и дар, и результат работы индивидуальной психики.

-Аллегория принимается! Тогда философия* в малахитовой шкатулке мировоззрения играет роль самого драгоценного камня, самого "красивого" гарнитура. Философия на этом этапе - квинтэссенция мировоззрения, концентрат самых важных методов и принципов мироотношения.

- Как же попадают в мировоззрение эти методы и принципы, как из разрозненных жизненных сведений кристаллизуется философия?

- Философские “самоцветы” попадают в малахитовую шкатулку мировоззрения двумя путями. В одних случаях я самостоятельно обобщаю личный опыт, сортируя ошибки и неудачи, подобно марктвеновской кошке, которая "раз села на горячую плиту: она уже никогда не сядет на горячую плиту. И на холодную тоже". Философские ценности, полученные таким вот личным путем, выстраданные, мне наиболее дороги, и трудно от них отказаться хотя бы потому, что они не с неба упали, а добыты собственными усилиями, ценой собственных переживаний и действий.

- Но ведь границы индивидуального опыта не позволяют мне сильно "размахнуться" с обобщениями, поскольку личный опыт всегда конечен и достаточно однообразен. И ошибки у каждого идущего “своим путем” обязательно случаются. Люди, в отличие от кошек, могут и дважды "усесться на горячую плиту".

-Совершенно верно. Не всякий готов учиться на своих ошибках и самостоятельно обобщать, мыслить. Учиться мыслить смолоду, как говорил наш современник, философ и педагог Э.В.Ильенков*, - задача далеко не для всех, а только для смелых и любопытных. Гордый Гераклит Эфесский*, по его словам, не был ничьим учеником, а "выпытал самого себя и узнал все от себя самого." (Фрагменты ранних греческих философов, часть 1. М.: Наука, 1989. С.177)

В других случаях при обобщении я вдруг натыкаюсь в чьих-то речах на суждения, полностью созвучные моим собственным, и с удивлением замечаю, что прожитый мною вариант не уникален и мне есть с кем посоветоваться. Советчик может быть старше меня лет на пятьсот, а может быть и современником, и даже "братом меньшим".

- Вы намекаете на необходимость чтения? Действительно, при чтении художественного или философского произведения возникают ситуации, когда хочется сказать: "Ба, да я тоже так думал, только сформулировать, выразить не мог". Но что касается советов со стороны "братьев наших меньших", то ведь С.Есенин называл так "зверье".

- Не будьте высокомерны. Животные, если к ним внимательно относиться, часто дают нам уроки благоразумия. Надо только уметь их брать. То же самое относится и к советам со стороны детей - они подчас бывают мудрее сентенций педагогов с седыми висками.

- И все же животные, согласитесь, не могут по-человечески выразить то, что они понимают. Да и люди иногда тоже.

- Естественно, что мышление "для себя" неаккуратно. Для "внутреннего пользования", "pro domo sua", я могу мыслить коряво, скороговоркой, кое-что додумывать по ходу дела, кое-что оставлять в невнятном состоянии - но только до той поры, пока философствую сама с собой и для себя. Если же пользуюсь чужими домыслами, то выбираю самоцветы поярче, побогаче. Роль критерия играет прежде всего форма чужого философствования, его "одежка", по которой, как известно, встречают - и человека, и мысль. Если стучится в дверь сознания что-то несуразное, неприятное или, с моей точки зрения, бесполезное - я захлопну эту дверь, защищу личную “малахитовую шкатулку”. Если же мысль-прохожий эстетически (а потом уже – семантически*) импонирует мне, то она становится моим дорогим, долговременным гостем.

- Мы все время говорим о личной философии, личном мировоззрении. Но это, согласитесь, философия в ее минимуме, философия-потенция. Она очень интимна, напрямую связана с ежедневными нуждами, находится под сильным влиянием мнений той социальной группы, в которой вращается личность. Фрагментарность и неуниверсальность индивидуального опыта, дающего пищу для обобщений, предполагает фрагментарность, неконцептуальность личной философии. До науки тут еще очень далеко.

- Ну, не так уж и далеко. Любая личная философия в одно прекрасное мгновение "выходит в люди", превращается в "крик, который невозможно сдержать" (М.К.Мамардашвили). Мостиком, по которому мое мнение переходит к другому человеку и по которому до меня добираются чужие обобщения, является общение, публикация взглядов, выраженная в различных языковых формах речи. Это могут быть разговор, дискуссия, урок, лекция (непосредственные речевые коммуникации); книга, газета, радио- или телепередача (опосредованные устные и письменные речевые коммуникации).

- Тогда начинается уже другая философия, существующая межличностно, "в людях". Она и похожа, и не похожа на личную. Но ведь и это пока не наука.

-Не стоит так торопиться! Еще древнегреческий философ Аристотель* высказал мысль о многоуровневом характере социально существующей философии. Развивая мысль Аристотеля, уральский философ Ю.И.Мирошников выдвинул идею о трех уровнях философского сознания: практическом, "образованном" и теоретическом (См.: Мирошников Ю.И. Уровни философского сознания. //Социальная сущность философии и научно-технический прогресс. Свердловск. 1984. С. 76-77) Сначала философия выступает как народная мудрость, афористика (практический уровень); позднее она приобретает дидактическую, упорядоченную форму ("образованное" сознание); наконец, третий, теоретический, уровень философии предполагает ее полную категориальность, логическую системность и, стало быть, профессионализм.

С общей логикой рассуждений Ю.И.Мирошникова нельзя не согласиться, однако заметим, что у него речь идет только о надличностном существовании философии, когда она как будто бы общая. Но нам важно запомнить, что по источнику, по способу возникновения любая философия - личная. На это обращали внимание и античные авторы, и более поздние, особенно в наше время. Кроме того, личная философия также может бытовать в трех видах: здравый смысл (философско-практический уровень), дидактика (философско-художественный), теория (философско-профессиональный).

- Интересно было бы представить механизм превращения народной мудрости в "науку о наиболее общих законах развития природы, общества и человеческого сознания", по определению Ф.Энгельса. Наверное, всякая наука начинается с народной мудрости, но для обобщения в конкретной науке берется не все ее содержание, а лишь какой-то аспект. Почему философия тут на особом месте?

- Потому что философско-практическое сознание, или народная мудрость, претендует на то, чтобы охватить объяснением весь мир. Принципиальной особенностью является опора народной мудрости на коллективный опыт, т.е. на всю систему правил выживания.

Народная мудрость - надличностное мнение, абсорбированное из опыта целых поколений в виде афоризмов, пословиц, поговорок. Моя философия сопрягается с народной мудростью, и тут особо важна афористичность формы, в которой является для меня чужое мнение.

В этой связи следует пристально посмотреть на пословичные изречения и афоризмы как публичные по форме, философичные по содержанию кванты народной мудрости (с социальной стороны) или обыденной философии здравого смысла (со стороны индивидуального сознания, усваивающего алгоритмы первичных социальных групп). Вы знаете, что это такое - афоризм?

- Поэт Влас Дорошевич, помнится, назвал афоризмы "литературными телеграммами"...

- Хорошее определение! Действительно, в телеграмме мы стремимся в лаконичной, краткой форме передать достаточно глубокое, сложное содержание. Литературность, художественная условность, метафоричность помогают решению этой задачи. А еще есть какие-нибудь определения?

- В Словаре русского языка афоризмом (греч.) называется "аббревиатурное, лаконичное изречение, имеющее художественно впечатляющую форму и передающее в то же время оригинальную и глубокую мысль".

В.Даль называл афоризмом правило, "основанное на опыте и рассуждении; отрывочное, но полное по себе положение".

- Спасибо. В этих дефинициях важно подчеркнуть два критерия, по которым можно было бы определить "отца" и "мать" афоризма. Это, во-первых, рожденная в недрах личностного мировоззрения оригинальная (парадоксальная) мысль, обобщающая единичную ситуацию и возводящая ее тем самым в положение достаточно общей. Явление типологизации налицо, и это обстоятельство, философическое и публицистическое одновременно, превращает афоризм в тот самый "крик, который невозможно сдержать". Мой аббревиарий "хочет" стать “нашим”, публичным (что, кстати, у В.Даля толкуется как "всенародный, оглашенный, явный, известный").

Маленькие, жадные до познания дети - почти сплошь творцы афоризмов и мини-публицисты. Понаблюдайте, как они общаются между собой или со взрослыми, моделируя мир в играх или рисунках: игровая ситуация для них всегда глобальна и жизненно важна (пока длится игра), поэтому они стремятся всем элементам ситуации дать имя, объяснение, функцию и опубликовать эти условности, добиться понимания, договоренности. Для ребенка такая публикация означает, что сконструированный им мир признан наравне с мирами взрослых - тем самым он как бы сравнялся в правах со взрослыми, т.е. повысил свою самооценку. Возможность повысить свою самооценку - ценнейший для становящейся личности "витамин Эс", необходимый для психики так же, как для тела - витамин С. К слову, этот "витамин" и для взрослого человека - необходимость, его недостаточность приводит к длительно заниженной самооценке, к тому, что человек сам себя недолюбливает, не переносит - а это ведет к перманентно сдерживаемой агрессивности по отношению к другим, глухому социальному напряжению, личному стрессу.

Возможность создать и закрепить, пусть на время, "домашние" афоризмы для ребенка имеют огромное значение в самоутверждении, в развитии способностей к мышлению. Имейте это в виду, будущие мамы и папы!

- Я думаю, что в каждой нормальной, "теплой" семье есть такой интимный фольклор - результат детского обобщения ситуаций с переносным смыслом, милыми неологизмами, свежестью, незаштампованностью выражений. Это очень серьезно, а не наивно, и такие вот детские умозаключения и словечки надо со старанием беречь, запоминать, побуждать к ним похвалой и удивлением. Причем удивление даже нет необходимости изображать, оно рождается закономерно в ответ на детское удивление перед миром.

- Правильно! Как писал еще Аристотель, именно "удивление побуждает людей философствовать... и теперь, и прежде." (Аристотель. Метафизика. //Соч.: В 4 т. М.: Наука. 1975. Т.1. С. 69) Но пойдем дальше.

Афоризмы своей "отрывочностью" как нельзя более соответствуют первому уровню социального философствования с его заземленностью, фрагментарностью, ситуативностью. В то же время через публицистичность афористики человек, сотворивший свой аббревиарий или воспользовавшийся в данной ситуации чужим, обретает возможность сравнения оценок ситуации - своих и чужих. И вот если мой афоризм понят и принят, наши оценки совпадают, и мы можем дальше достигать взаимопонимания, "опустив" эту общую оценку-согласие в копилку совместного опыта. Мы со-гласны, наши голоса, "крики" прорезонировали, стали "оглашенными, явными, известными" (В.Даль).

Это и есть второй критерий афоризма – релевантность* заключенной в нем мысли предполагаемому адресату, "дешифровальщику" аббревиария. Если мировоззренческие "поля" автора и "дешифровальщика" далеки друг от друга, непонимание разъединяет людей. Помните, с чего начинается "Маленький принц" А. де Сент-Экзюпери? Он извиняется перед детьми за то, что посвятил эту книгу взрослому человеку, своему другу Л.Верту, но - "когда он был маленьким". Иначе, мол, трудно будет нам понять друг друга, "ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит." (Сент-Экзюпери А. Избранное. /Пер. с фр. М.: Правда. 1987. С. 375). А вместо предисловия автор рассказывает историю о том, как в его детстве взрослые не поняли попыток маленького художника изобразить удава: их выразительные средства, их "мировоззренческие поля" не совпали. В результате такой неудачи, говорит автор, "я утратил веру в себя. Взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им все объяснять и растолковывать". Правда, многозначительная притча?

Очень хорошо об избирательности афористических высказываний по отношению к "дешифровальщикам" говорит, например, опыт "большого мастера живого слова, признанного политического и экономического острослова” - В.О.Ключевского. Он неустанно оттачивал, полировал свои экспромты в тиши кабинета, аккуратно записывал, иной раз даже под порядковыми номерами, подтверждая старую истину, что наилучшие экспромты тщательно готовятся. Потом умело и незаметно, как бы невзначай, эти летучие экспромты-афоризмы вовремя занимали свое точное место и в его лекции, и в научном докладе, и в живой беседе с современниками. Они оттачивались не совсем для себя, - “почти в каждом из них точно чувствуется заданный адрес, определена их будущая функция, - считает академик М.В. Нечкина.- Некоторые афоризмы явно сочинены специально для мужской профессорской компании.” (См: Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. Предисловие. С. 7-8)

Значит, афоризмы не только обобщают житейский опыт и оценивают какую-либо ситуацию (ситуации), но и задают ориентационный мотив для определенной группы людей. Можно согласиться с академиком И.Я.Лойфманом* в том, что "афоризмы... содержат наставление в определенном образе действий (предписание)" (Лойфман И.Я. Система функций философского сознания как мировоззренческого отражения бытия. //Социальные функции философии. Свердловск. 1981. С. 17), однако с небольшим уточнением: это наставление не для всех.

- Получается, что афоризмы - как платья в витрине супермаркета: их много, и все они прекрасны, но не каждое, а только одно подойдет вам в данный момент для определенных обстоятельств. То, в чем можно появиться на спортивной площадке, нелепо будет выглядеть в театре или на лекции, то есть при смене ситуаций закономерна и смена "декораций".

- Подобно и с афоризмами: та мысль, которая импонирует мне в одной ситуации, в другой может показаться мне же чудовищно нелепой. Афоризмы противоречат друг другу, в чем сказывается противоречивость бытия. Интересен в этом плане феномен Ф.Ницше*, мастера "изречений и стрел": он намеренно стремился своими аббревиариями поколебать общепризнанную истинность суждений, и его афоризмы зачастую противоречат классическим:

1."...то, о чем можно спорить, то есть вкус" (Ницше Ф. Собр.соч.: В 10 т. М., 1903. Т. 9. С. 16) - сравним лат. "De gustibus non est disputandum", англ. "Tastes differ", русск. "На вкус, на цвет товарищей нет".

2."Даже и тогда, когда испытываешь чувство голода по человеку, ищешь прежде всего подходящую пищу, хотя бы и мало питательную, вроде картофеля" (Там же. С. 53) - ср. лат. "Amor non est medicabilis", англ. "Love in a cottage", русск. "С милым рай и в шалаше".

3."Лучшая маска, какую только мы можем надеть, - это наше собственное лицо!" (Там же. С. 56) - ср. лат. "Imago animi vultus", англ. "A good fase is a letter of recommendation", русск. "Глаза - зеркало души".

Этими намеренными расхождениями с общепринятыми истинами, принявшими форму догмы, Ф.Ницше заставляет нас увидеть узость сферы применения афоризмов, их четкую отнесенность к ситуации, которую обобщили данным высказыванием, и только к ней. Это, в свою очередь, позволяет нам сделать вывод о том, что афоризмы, будучи элементарной клеточкой обобщений, действуют как философские тексты лишь в контакте друг с другом, разворачиваясь в контексте, обогащаясь. Краткость - это отнюдь не самый главный признак афоризма - краткость вообще, по мнению древних, имманентна "длинному", глубокому содержанию, если его хотят довести до слуха воспринимающего поскорее. Гораций советовал: "Quidquid praecipies, esto brevis" – “Чему бы ты ни учил, будь краток”.

Разновидностями языковых афоризмов считаются поговорки и пословицы. Вы помните из школьной программы, что это такое? Можете привести более подробные суждения?

- У В.Даля поговорка имеет несколько значений: 1."Говор, речи, толки... 2. Складная, короткая речь, ходячая в народе, но не составляющая полной пословицы; поученье, в принятых, ходячих выражениях. 3.Условный оборот речи, обычный способ выражаться... 4.Слово или реченье, какое приговаривают, кстати и некстати, по привычке... 5.Говор, произношенье, выговор, речь." (В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. М: Русский язык. 1990. Т.3. С. 155)

- А вот в словаре советского периода - только одно значение: "Поговорка - общеизвестное выражение, обычно образное, иносказательное, не составляющее, в отличие от пословицы, цельного предложения и не имеющее назидательного смысла." (Словарь руского языка. М.: Русский язык. 1983. Т. 3. С. 167)

- Пословица, по В. Далю, - это "краткое изречение, поучение, более в виде притчи, иносказанья, или в виде житейского приговора; пословица есть собь языка, народной речи, не сочиняется, а рождается сама; это ходячий ум народа; она переходит в поговорку или простой оборот речи, а сама о себе говорит: Пословица не даром молвится. Глупая (голая) речь не пословица.Эта пословица не для Кузьмы Петровича. Не всякая пословица при всяком молвится".

- "Пословица - меткое образное изречение, обобщающее различные явления жизни и имеющее обычно назидательный смысл", - это уже суконный язык более позднего периода, когда социолингвистический эксперимент в стране осуществился. (Словарь русского языка. Т. 3. С. 317)

- Итак, с Вашей помощью из сопоставления двух пар определений мы увидели, насколько важна форма, стиль высказывания для возникновения установки на восприятие: подтверждения высказанных в Словаре русского языка заявлений не хочется и искать. А увидишь "ходячий ум народа"- многое становится ясно, даже то, что по пословицам можно узнать уровень ума собеседника (“Эта пословица не для Кузьмы Петровича”), его социальную принадлежность (“Не всякая пословица при всяком молвится”).

- Хочу добавить, что на пословицах, по моим наблюдениям, отражаются национальные особенности характер т а. К примеру, всем известная русская пословица "В тихом омуте черти водятся" по-латышски звучит примерно так же, но значение имеет другое: "Kluze udeni - dzilie udeni", то есть "Тихие воды - глубокие воды". Здесь акцент уже не на том, что тихий, скрытный человек непредсказуем, а на том, что человек глубокий, умный обычно бывает сдержан и молчалив. (ср. англ. "Beware of a silent dog and still water"- Бойся молчащей собаки и тихой воды).

- Очень верное дополнение, которое нам, возможно, еще пригодится. А пока заключим, что "по своему содержанию языковые афоризмы суть обобщенные формулы житейского опыта, которые, во-первых, описывают определенные классы жизненных ситуаций (констатация); во-вторых, в категориях "добро-зло" оценивают эти ситуации с позиции нравственного идеала (оценка); в-третьих, содержат наставления в определенном образе действий (предписание)." (Лойфман И.Я. Система функций философского сознания... С. 17)

- Однако афоризмы и пословицы, по-моему, не должны исчерпывать всего многообразия первого уровня социального философствования. Ведь далеко не всегда мы философствуем (обобщаем) с помощью афористики или пословиц, как Платон Каратаев. Есть, наверняка, другие формы и способы.

- Ну да, конечно. Есть еще такие стилистические формы, как притчи, сказки, басни, анекдоты ("Сказка - ложь, да в ней намек, добру молодцу урок"). Все они отличаются эстетически оформленной "внешностью" и достаточной глубиной обобщений. Даже короткая пословица, если ее расшифровать, объяснить, представляет собой философский закон.

- А Вы не преувеличиваете? Какой философский закон содержит, например, пословица "Работа не волк, в лес не убежит"?

- Я думаю, это закон необходимости сочетания труда и отдыха в деятельности человека. Он же выражен в пословице “Делу – время, потехе – час”, но здесь акцент на пропорции “труд – отдых”. Аналог можно найти в ветхозаветном декалоге - заповедь о необходимости отдать "день седьмый - Субботу - Господу Богу твоему".

- А как же "Без труда не выловишь и рыбку из пруда"?

- Вот-вот, Вы только подтверждаете парадоксальность народной мудрости, в ней на каждую пословицу обязательно найдется противоречащая. Они дополняют друг друга и демонстрируют противоречивость философско-практического сознания как нельзя лучше.

- По-моему, эта парадоксальность только мешает индивидуальному сознанию сориентироваться в народной мудрости, замедляет поиски смысла. Сколько раз я за собой замечал: встречу правильное, с моей точки зрения, суждение – соглашусь, но через минуту могу встретить другое, противоречащее первому, и увидеть, что оно тоже не лишено смысла. Получается очень трудная ситуация, запутывающая меня.

- Видите ли, афористичность и парадоксальность чужого философского обобщения действует на человека двояко. В одних случаях он, самостоятельно обобщая для себя бытийные практические ситуации, наталкивается на готовое и к тому же внешне привлекательное сообщение. Если это обобщение человеку понятно и полностью созвучно с его взглядами, то оно принимается в готовом виде, сокращая тем самым время обширного обобщения за счет доверия встреченному авторитету. Впоследствии человек пользуется именно этой формулой, придуманной кем-то другим, она становится его личной ценностью. Например, в ситуации, когда неясны причины события, но интуиция подсказывает их наличие, мы говорим - что?

- Нет дыма без огня...

- Когда стремимся сделать выводы из чужого поступка, поучаем:

- Его пример другим наука.

- Объясняя свою уступчивость групповым требованиям к поведению, вздыхаем:

- С волками жить - по-волчьи выть!

- Таким образом, усвоенные нами чужие формулы-обобщения становятся личными мерками бытия.

- Но ведь мы успешно их используем лишь до тех пор, пока не наталкиваемся на исключения, на те ситуации, механизм которых не соответствует привычной формуле. К примеру, муж и жена, будучи до поры до времени "одна сатана", вдруг совершают противоположные поступки: положим, во время крушения теплохода муж спасается сам, забыв обо всех на свете, а жена, спасая чужих детей, погибает. Тут мы начинаем задумываться над тем, что “чужая душа – потемки”, что каждый человек неповторим, и нам в голову приходят совсем другие поговорки.

- Ну, конечно, если усложняется жизненный опыт, то усложняется система обобщений, расширяется и набор философских самоцветов в личной "малахитовой шкатулке". Парадоксы не дают сознанию "задремать".

В других случаях афористичность, метафоричность чужого обобщения на философско-практическом уровне может действовать возбуждающе. Это значит, что Вы, расшифровывая для себя заключенный в афоризме смысл, намек, чувствуете его неисчерпаемость, высокую степень обобщенности и, стало быть, интерпретируемости. Он увлекает Вас своей оригинальностью, глубиной, объемностью, но Вы чувствуете, что чего-то недопонимаете, какие-то горизонтали или вертикали смысла не можете охватить своим умом. И это Вас тревожит, возбуждает интерес, подхлестывает к достижению понимания. "Cogito ergo sum!" (Мыслю – следовательно, существую! – лат.)

- Итак, мы увидели, что народная мудрость (философско-практическое сознание) безлична, анонимна, она является результатом коллективного практического опыта, внутренне противоречива, но взаимодополняема, что и делает ее особой системой - первым уровнем философского сознания. Каждый человек из нее черпает что-то свое, соответствующее личной философии. Но философия на этом не кончается. Вы говорили про какое-то особое образованное сознание – что это такое?

- Это сознание имеет свои особенности, связанные с закономерностями межличностного общения, с необходимостью быть понятым, а не только понимать другого.

Общаясь с различными людьми, я в каждом единичном контакте другая, особенная: с А. общаюсь не так, как с В., с С. - не так, как с D. Мой информационный фон, если я заинтересована в удачном контакте, настраивается именно на уникальный фон другого человека, моего собеседника. Мои философские самоцветы, объем малахитовой шкатулки мировоззрения, приемы общения, даже мускулы лица и рук, как усики у муравья, динамично ищут способ оптимального общения. Если отыскиваются общие точки моего мироотношения и мироотношения партнера - контакт удачен, направленные навстречу друг другу волны информации резонируют по принципу камертона, даже если мы с собеседником разноязычны.

Бывает, конечно, и иное - общение не удается, контакт приобретает отрицательную окраску. Люди, говоря на одном языке, не понимают друг друга, их "усики" не взаимопритягиваются, а взаимоотталкиваются. "Не сошлись характерами" - это значит не сошлись в мировоззрениях, в философских принципах. Каждый остался при своих интересах, при своих мнениях, при своей философской крепости. Не возникло со-мнения в истинности собственных взглядов, философские нажитки не со-вместились в разнотипных малахитовых шкатулках. В таких ситуациях кроется почка не-философствования, из которой может проклюнуться, после многократных повторений, и нигилизм*, и пофигизм*.

- Я слышал, что нигилизм, по мнению М.К.Мамардашвили, обозначает совсем не то, что описано у И.С.Тургенева. Это отказ от самостоятельного мышления и ценностной ориентации, демонстративное ограничение того, что уже попало в самосознание: "ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу". А “пофигизм” – это вообще неприлично, в этом есть нечто эпатажное.

- Слово "пофигизм" эпатажное только на первый слух. Черный ворон А.Вознесенского - фигура нарицательная и, к сожалению, весьма сегодня распространенная, типичная (ведь ворон-то черный, как все вороны, а не белый, необычный). "Величье бытия" не интересует эту "птицу", уткнувшуюся в мелочность быта. Человек, обладающий более или менее сложившимся мировоззрением, в противоположность нигилисту или пофигисту, неминуемо вступает в общение с другими людьми, стремясь поделиться своими собственными убеждениями. Здесь становится особо важна форма, в которую облечены знания и принципы, так как остро встает проблема взаимопонимания. Объективная необходимость быть понятым заставляет субъекта учитывать уровень философской информированности собеседника и добиваться максимальной эффективности изложения. Все люди рано или поздно доходят до этого уровня, как только им требуется обосновать, объяснить кому-то свое поведение или изменить, направить поведение других. На этом уровне центральной мировоззренческой позицией является со-мнение, понимаемое не только как недостаточная уверенность в собственном мнении, но и как учет точки зрения другого человека, совместное мнение.

Лозунг М.Монтеня* "Философствовать - значит сомневаться" из глубины XYI века предупреждает нас о том, что отказ от совместного мнения, сомнения опасен потерей способности к мышлению, остановкой в философском движении. Из него мы можем сделать далеко идущие выводы, а именно: обобщив что-то для себя, я не должен эту ценность прятать, ибо, сообщая другому недодуманное, нечеткое, тем самым приобретаю возможность додумать, достроить с его помощью. "Философ посредством языка не только что-то сообщает другому; он уясняет и свое собственное сознание, мироощущение" (М.К.Мамардашвили), ищет эмпатию*, со-чувствие; сомнение помогает конструировать высказывание по законам герменевтики (искусства толкования текста). Ведь очень нужно, чтобы меня поняли!

- Помните, один из героев фильма С. Ростоцкого "Доживем до понедельника написал в сочинении: "Счастье - это когда тебя понимают". Пусть понимает хотя бы один человек, но другой. Однако не усложняет ли это обстоятельство требования к форме философствования?

- Здесь усложняются и содержание, и форма "сознания вслух". С точки зрения содержания мы имеем дело не с более или менее случайной копилкой обобщений фрагментов бытия, а с обязательной концепцией*, вернее, концепциями, между которыми установлены сродства, совпадения. Это уже результат философского разговора=уговора, конвенция* двух и более мыслящих самостоятельно людей.

Такая конвенциональность позволяет говорить о наличии групповой философии, философской школы, которая не погашает и не нивелирует добровольно входящие в нее личные философские концепции. Таким образом человек, увлекшийся философствованием и вступивший в круг философского общения, плавно переходит на второй уровень философского сознания. Он уже может, подобно своим собеседникам, стать дидактом, обучить других своим взглядам, поделиться ими. Но личные философские концепции, даже входя на правах элементов в школы, могут сохранять неповторимость авторских "лиц". Индивидуальный личностный стиль, эта "неподражаемая манера быть как все" (А.Моруа), приобретает в данном случае самоценное значение. Здесь философ становится поэтом, поэт - философом. Настоящая поэзия - всегда самообобщение, но обращенное к другому: ты слышишь меня? ты меня понимаешь? значит, и у тебя такое было? - тогда мы с тобой родные, близкие, похожие, "теплые", правда? Старая мудрая притча справедлива здесь: обменявшись яблоками, мы останемся каждый с одним яблоком; обменявшись чувствами, мыслями, сведениями, каждый из нас удвоит их.

Художественный эффект сопереживания служит линзой, фокусирующей солнечные лучи опыта поэта, писателя, эссеиста: "собранье пестрых глав" пушкинского романа с детства входит в память именно потому, что представляет собой "небрежный плод... ума холодных наблюдений и сердца горестных замет". Если со-переживание ума и сердца состоялось, я солидаризируюсь с автором, примеряю его метафоры на свою жизнь, нахожу совпадения и в дальнейшем руководствуюсь чужими, благоприобретенными максимами*, как своими.

Величие писателя, поэта и в его уникальности, и в его универсальности одновременно. Но ведь и величие философа - в том же! Я могу никогда не повторить впрямую ситуации чужой жизни, но способна воспринять, представить, пережить в воображении и сделать выводы из этих ситуаций уже для себя лично.

Вот, к примеру: я никогда не была мужчиной, дворянином, офицером, не владела лошадью и не участвовала в императорских скачках. Но как только речь заходит об основах нормальной экономики - собственности и чувстве хозяина, - я отчетливо представляю себе не политэкономические схемы, а... эпизод скачек из романа "Анна Каренина". Тот момент, когда Вронский, предвкушая близкую победу над Махотиным, утратил чувство хозяина, предписывающее заботиться прежде всего о том существе, чьим хозяином он является и за счет которого он им является. Утратив это чувство на миг, прервав заботу о хрупкой Фру-Фру, Вронский на мгновение раньше положенного опустился на седло, когда она еще парила над канавкой без опоры на землю. И сломал ей спину. "Воспоминание об этой скачке надолго осталось в его душе самым тяжелым и мучительным воспоминанием в его жизни." (Толстой Л.Н. Собр. соч.: В 22 т. М.: Худ. лит., 1981. Т. 8. С. 222)

Чего больше в этом эпизоде - философии, поэзии, предвидения? Ситуация с Фру-Фру - модель последующей ситуации с беременной к тому времени Анной или нечто большее, философски-объемное, раскрывающее мужской характер вообще? Вероятнее второе, а ведь это самый рядовой, не попавший за сто лет в поле критического внимания эпизод. М.М.Бахтин* как раз о таких эпизодах говорил, что они представляют собой "рядом с большой дорогой науки философии параллельные, но не дороги - а изолированные острова индивидуальных художественно-философских интуиций (пусть иногда и гениальных в своем роде)." (Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Худ. лит., 1975. С. 31)

Подобные эпизоды составляют ткань художественно-литературного произведения и задают ему меру философичности, обобщающего "сознания вслух". Русская литература, начиная с протопопа Аввакума, представляет собой загадку-весы: чего в ней больше (в романах Ф.Достоевского или в стихах Ф.Тютчева, например) - философии или поэзии?

- Словом, второй уровень философского сознания является идеальным местом встречи с художественной литературой?

- Именно поэтому я назвала бы его, вслед за своим учителем академиком И.Я.Лойфманом, философско-художественным уровнем, что не противоречит по смыслу терминологии Ю.И.Мирошникова ("образованное сознание"). Дело в том, что, прежде чем возвыситься до этого уровня, человек действительно должен получить приличное образование, стать готовым и содержательно, и формально философствовать. Он должен быть способен и воспринимать чужое философствование, расшифровывать чужие "афоризмы житейской мудрости", и увлекательно преподносить свои. Короче говоря, здесь необходимо то, что И.В.Коняхина* точно назвала "умением понять другого и выразить себя", т.е. личной культурой.

На этом уровне философствования возникает элементарная категориальность: тот термин, который смог точнее выразить сущность закономерного, по заслугам попадает в групповое сознание. Причем совсем не обязательно, чтоб этот термин имел сразу все формальные признаки категории*, подобно понятиям точных наук. На этом уровне бритву Оккама* можно отложить в сторону. Школ много, и даже внутри отдельно взятой философской конвенции могут сосуществовать синонимичные понятия - они не вредят, а подчеркивают сочность и богатство человеческих обобщений. "Обломовщина"- это ведь не что иное, как категория, да еще какая глубокая, отражающая целый пласт российского способа бытия.

- А я читала, что вот эта "категория", высказанная устами полунемца А.Штольца, заставила современников обрушиваться на И.Гончарова за "поклеп" на русского человека. Ярким примером такого критика был, например, Ф.П.Врангель - знаменитый мореплаватель и ученый того времени. Можно ли простой “категорией” оскорбить или обидеть целый народ?

- На мой взгляд, Вы очень хорошо подтвердили емкость художественно-философской категории, вобравшей в себя особенности национального характера и целое социальное явление (конечно, увиденные конкретным автором). Она не просто описала что-то, но и вызвала ответные потоки чувств и мыслей, “задела” за живое. А тургеневские, вернее, мятлевские, розы, которые были "как хороши, как свежи"? Разве это не литературное описание объективности, текучести времени, не выражение многослойности человеческого восприятия, переживания, воспоминания? "Это философский акт", - сказал бы М. Пруст.

- Или вот еще пример. На обыденном уровне мы говорим "мечта"; на философско-художественном она же именуется уже иными словами - "несбывшимся, которое зовет нас", у А.Грина, или "возвышенным" - у Рильке...

- Правильно! И заканчивается этот ряд теоретическим анализом категории "идеал". Но об этом позже.

Важно, что на этом уровне философия уже представляет собой систему концепций (а не систему афоризмов, как в народной мудрости), которые не претендуют на единственность и абсолютность. Здесь самая лучшая философия - та, которая предполагает наличие другой. Допустив однажды в душу чужую концепцию, я вовсе не обязана ежедневно ею пользоваться напрямую. Непосредственного, сиюминутного отношения к быту философствование такого уровня уже не имеет. Оно покидает "крылечко Фурманова"*, воспаряет к абстракции (отвлечению) от быта, к осмыслению бытия.

Каковы же наиболее распространенные формы такого рода философствования, способы их публикации? Их не так уж и много, и это, кстати, показывает, что художественная литература, педагогическая деятельность, публицистика, политика, искусство - не для всех (не для "масс"): "В элитных группах сплоченность членов основана на таких вкусах, идеях, идеалах, которые исключают массовое распространение." (Х. Ортега-и-Гассет*. Восстание масс. //Вопр. филос. 1989. N 3. С. 121) Они предназначены для "элиты", т.е. для людей благородных, способных на "переход от сущего к должному", даже если эти люди - "простые" землепашцы типа Терентия Семеновича Мальцева. "Высшие достижения, в какой бы области они ни проявлялись, никогда не будут поняты большинством", - откровенно констатировал Д.Гарднер. (Gardner J. On moral Fictions.N. - Y., Basic Books, 1978. Р. 14)

- Значит, этот уровень философского сознания уже не всеобщий?

- Безусловно. Не все способны не просто здраво мыслить, а еще и “говорить красиво” об этом здравомыслии. Кстати, Вы когда-нибудь задумывались вот над чем: личные дневники - это что? Абсолютная тайна, и ее субъект описывает события исключительно для того, чтобы их засекретить? Чтобы никто никогда не узнал его путь, оценки, мотивы, мечты?

- Конечно, дневник - это сугубо личное, интимное, именно поэтому их, как правило, прячут, хотя некоторые решаются публиковать дневниковые записи. Но, по большому счету, дневники пишут тайно.

- Тогда зачем же мы пишем, ведь запись - это проявляющая, а не сокрывающая тайну форма? Стало быть, дневник пишется с надеждой, нет - со стопроцентной уверенностью - в том, что мои мысли кто-то прочтет, узнает, оценит. Пусть это будет самый близкий человек - вот уж он-то сможет понять!

Больше того, даже исповеди - тоже форма коммуникации, публикации самоооценки, хотя бы для одного, но другого человека. История философии=литературы знает минимум четыре знаменитых "Исповеди" (Августина, Аввакума, Ж.-Ж. Руссо и Л.Н. Толстого), и все они имманентно* публичны, рассчитаны на то, что их узнают многие. Там есть все: и описание событий, и аксиологическая нагрузка, и дидактика, и приукрашивание, достигаемое не только с помощью прямого самооправдания и выдачи желаемого за действительное (идеализация прошлого опыта), но и за счет выбора самого материала для исповеди и раскаяния.

Однако в русле нашего разговора дневники и исповеди интересны не этим. Важно другое: они демонстрируют внимание и уважение личности к самой себе (помните дельфийскую заповедь "Познай самого себя"?), ее готовность осмыслить индивидуальный опыт, взойти на "крылечко Фурманова", выдержать "паузу Мамардашвили"*.

Гете как-то сказал, что не может уважать человека, который не ведет дневник. Он полагал, что всякий прожитый день должен быть осмыслен: так и только так может приготовиться человек к завтрашнему дню, иначе грядущее застанет его врасплох. "Воскрешая себя прежнего и созидая себя грядущего, человек начинает глубже и вернее ощущать не только свое сегодняшнее "я", но и самое жизнь, - писал Х. Ортега-и-Гассет и далее сокрушался: - Теперешнему весьма посредственному образу чувств и мыслей глубоко чужда эта озабоченность культурой внутренней жизни... Над главным своим занятием - жить - человек задумываться не приучен и живет наобум." (Ортега-и-Гассет Х. Ненависть к мысли - старинный обычай. С. 5) И это отмечалось в начале ХХ века - уже тогда появились ростки так модного ныне пофигизма, мировоззренческого инфантилизма!

Осмысление собственного опыта и стремление сообщить эти мысли другому - это и есть философствование с попыткой воспользоваться "мини-публицистикой" как художественным каналом, руслом для потока собственных мыслеобразов. В этом акте единичное ("Я") находит свою связь с общим ("другие"), доказывает свое "не-алиби-в-мире" (М. Бахтин), убеждается в сопричастности к общему.

- Наверное, все мы в потенции "немножко философствующие художники". Другое дело, что по-разному реализуем эту возможность: кто-то всю жизнь молчит, а кто-то охотно дарит "афоризмы житейской мудрости" другим и в самых разнообразных формах – это и литература, и педагогика, и нравственная проповедь, и публицистика, а также живопись, скульптура, архитектура, музыка и т.д. Кто-то обращается к публичному философствованию время от времени, а кто-то становится профессионалом, вот как Вы.

- Все верно, и этот третий уровень философствования, профессиональный (или теоретический), также возникает естественно, и творцами его являются отдельные личности, но уже целенаправленно объединившиеся. Они, обобщив свой и чужой опыт, обучив своим взглядам других людей, продолжают искать согласованность с чужими философскими концепциями, школами, унифицировать их. Это обстоятельство повышает меру конформности, договорности, постепенно из философской системы вымывается личностный "окрас", личные находки объективируются, теоретизируются - тем самым реализуется тенденция философии к форме науки. Но чем выше степень теоретичности, тем сильнее конформизм идей, языка, тем более философствование превращается в способ кастовой автономизации, духовного сепаратизма, элитарности. Усложненное содержание так же служит средством обособления, как и искусственный, "птичий" язык, понятный только специалисту, посвященному. Гегель в свое время возмущался: мол, почему нынче все пускаются философствовать, не имея для этого специальной подготовки? Между тем всем ясно, что прежде чем сшить сапог, надо основательно изучить сапожное дело и упражняться в нем.

Справедливо! Для философствования как профессионального занятия требуется не только общая образованность, но и узко специальная подготовка, и (на это почему-то не принято обращать внимание) достаточное количество свободного времени - свободного от необходимости тачать сапоги, как Я.Беме, или шлифовать оптические линзы, как Б. Спиноза.

К.Гельвеций* полагал, что "у занятого народа любви придают мало значения... У праздного народа любовь становится делом, она более постоянна." (Гельвеций К. Соч.: В 2 т. М., 1974. Т. 2. С. 388-393) То же самое можно сказать и о разновидности любви - любомудрии как занятии профессиональном, квалифицированном.

- А ведь верно, философия как система возникла в Афинах, а не в Спарте, вечно занятой войной или подготовкой к войне.

- Платон* отводил философам привилегированное место управителей в своем идеальном государстве, но государство это было идеальным и в том смысле, что обеспечивало группам людей возможность чистого созерцания, духовной деятельности за счет того, что другие группы людей были при этом заняты деятельностью практической, трудовой или военной.

Теоретическое философствование, претендуя на научность, вынуждено отвлекаться от быта и бытия, поднимаясь в запредельные дали абстракции. В этом есть, разумеется, определенная ценность и смысл, но существовать только на этом уровне философия не может, не теряя при этом себя.

В одном из интервью Виктор Ерофеев с горечью заметил, что в нашем промежуточном времени несколько толковых экономистов со здравым смыслом еще остались, а "вот с философами дело обстоит иначе. Они давно вымерли. Остался один профессорский суррогат. Так что выводить Россию из мировоззренческого кризиса некому." (Ерофеев В. Крушение гуманизма N 2. //Megapolis express. N 51. 22 дек. 1991. С. 19) Хлестко, обидно, но и справедливо, к сожалению. Теоретическая философия не живет долго, если ее не обмирщают, не приземляют, не возвращают к бытийным корням. В противном случае общество представляет собой в мизерной части - философствующую элиту, "профессорский суррогат", а в львиной части - тех знатоков электричества из чеховской пьесы "Свадьба", на которых сетовала невеста: "Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном".

- Значит, идеально такое состояние общества, когда присутствуют и гармонично взаимодействуют все три уровня философствования, в зависимости от обстоятельств меняя пропорции?

- Именно! Кстати, одним из таких обстоятельств может выступать вышеуказанное наличие свободного для чистого созерцания времени, которое возникает лишь в обществе с определенным социально-экономическим устройством. Тут доминирующий уровень философии прозрачно определяется объективным общественным состоянием. В сообществе, занятом войной или межнациональными выяснениями отношений, плохо плодоносит профессиональная философия, к тому же ее плоды сухие, переполненные идеологическими нитратами. Съеживается в ретроспективный комочек философствующая литература - зато процветают бытовуха, чернуха и порнуха. Людям не до философствования, если возникает угроза для исполнения первой заветной цели - ЖИТЬ. И не философы тут виноваты, тем более если они "вымерли".

Вы вполне уместно сделали вывод о необходимости гармонизации трех уровней бытия философии. Опасно абсолютизировать третий уровень философии, стремиться к приданию ей формы общественного (= всеобщего) сознания. Обратите на этот момент внимание при чтении учебников. Но и вульгаризация, популяризация философии, принижение смысложизненных проблем до уровня здравого смысла и тактических рецептов - опасны вдвойне.

- Но как этот вывод относится к нам, студентам? На каком философском уровне мы с вами будем общаться?

- Очевидно, мы обязаны подняться выше уровня бытийной философии, устремляясь к теоретическим вершинам. А где именно мы остановимся - об этом говорится в одной башкирской притче: "Жил в горах Мудрец, а в долине - обыкновенные Люди. Они ходили друг к другу в гости: Мудрец - чтоб поучить, Люди - чтоб поучиться. С гор мимо дома Мудреца тек ручей в долину, и все, вверху и внизу, пили одну и ту же воду.

Но вот Мудрецу привиделось, что назавтра пройдет ядовитый дождь, вода в ручье будет отравлена, и все выпившие ее сойдут с ума. Испугался Мудрец, налил себе во все кувшины воды из ручья про запас, а наутро его видение сбылось: все Люди в долине обезумели. Он перестал ходить к ним в гости, ну, и они к нему тоже. Когда ручей пересох, Люди внизу выкопали колодец. Мудрец же пил только свою воду из запасов и сохранил разум. Но запасы воды кончились. Пришлось Мудрецу спуститься в долину и напиться воды из общего колодца, несмотря на то, что все Люди вокруг казались ему безумными. Он выпил - и сошел с ума.

Правда, Люди по-другому рассказывали: мол, спустился к нам в долину какой-то безумец, но выпил нашей воды - и выздоровел".

Эту притчу рассказал мне на экзамене студент Литературного института, прозаик Фарит Нагимов, отвечая на вопрос "Социальные функции философии". Sapienti sat! (Для мудрого достаточно! -лат.)