§ 2. Василий Тредиаковский — певец Анны Иоанновны. 1730–1733 гг.

Тредиаковский — филолог, переводчик, реформатор русского стиха и языка русской литературы, яркая фигура в литературной и идейной борьбе своей эпохи — в последние годы все больше привлекает внимание исследователей⁵. Но Тредиаковский-панегирист предметом специального исследования не был. Унизительные для Тредиаковского отношения с монархиней были описаны в романе Лажечникова. Вслед за тем знаменитые рассказы о «высочайшей оплеушине», о чтении стихов на коленях перед Анной и печально известная история участия Тредиаковского в шутовской свадьбе стали кочевать из одной работы в другую⁶. Как правило, обращение к панегирическому творчеству Тредиаковского переходит в разговор о судьбе поэта-плебея в аннинскую эпоху.

Самым известным панегириком Тредиаковского является ода на взятие Гданьска. В то же время, до 1735 г. (то есть всю первую половину царствования Анны Иоанновны) Тредиаковский был единственным автором, печатавшим свои панегирики и, несомненно, претендовавшим на статус придворного поэта. Уже этот факт может послужить основанием для более пристального изучения официальной поэзии Тредиаковского этих лет.

Первая похвальная ода на русском языке также была написана В. К. Тредиаковским. В 1752 г. в составе «Сочинений и переводов» Тредиаковский перепечатал свое «Рассуждение об оде вообще» в новой редакции. Здесь он в заключение указал, что «Ода торжественная о сдаче города Гданска» 1734 года [4] «самая первая есть на нашем языке» [Тредиаковский, 1752, II, 34]. Это замечание Тредиаковского положило начало традиции рассматривать оду 1734 года как первую в истории русской литературы⁷. Однако уже Пекарский указывал, что в 1733 г., т. е. годом ранее, Тредиаковским была опубликована «Ода приветственная» [3], посвященная годовщине восшествия Анны Иоанновны на престол [Пекарский II, 40].

Тредиаковский написал первую оду через три года после своего возвращения из-за границы. К этому времени он уже был автором трех (известных в настоящее время) произведений панегирического характера, обращенных к императрице ([1], [2], [5]), и два из них были опубликованы. Следовательно, ода не была жанром, который молодой поэт «привез» из Франции. Жанр, без сомнения, был известен русским авторам и ранее (трудно себе представить, что Феофан Прокопович, автор латинской оды, обращенной к Петру II, русских «ритмов» и блестящих похвальных слов, не мог написать русской оды); по всей видимости, по каким-то причинам обращение к Анне в форме оды не казалось Тредиаковскому уместным в первые годы по возвращении из-за границы (возможно, это не соответствовало задачам, которые ставил перед собой молодой автор, его статусу и др.). Поэтому представляется особенно интересным проследить, что, кроме названия и стихотворной формы, отличает первые оды Тредиаковского от его ранних панегириков. И если мы не получим ответа на вопрос, почему ода была неуместна до 1733 г., то, по крайней мере, сможем говорить о позиции Тредиаковского по этому вопросу.

В. К. Тредиаковский прибыл в Россию осенью 1730 г. и сразу же начал хлопотать об издании своих литературных трудов. Ю. М. Лотман, характеризуя позицию Тредиаковского в эти годы, писал: «Французская культура XVII в. выработала две формы организации культурной жизни: Академию и салон. Именно их Тредиаковский хотел бы воссоздать в России. <…> во Франции организованная Ришелье Академия и оппозиционная «голубая гостиная» госпожи Рамбуйе находились в сложных и часто антагонистических отношениях, но это не было существенно для Тредиаковского, который, конечно, был в курсе занимавших Париж <…> конфликтов между салонами и Академией. Он не становился на ту или иную сторону, поскольку хотел перенести в Россию культурную ситуацию в целом». Роман Поля Таллемана, перевод которого Тредиаковский издал под заглавием «Езда в остров любви» сразу по возвращении в 1730 г., — произведение, по словам Ю. М. Лотмана, которое занимало читателя той эпохи «именно благодаря своей связи с атмосферой салона». Салоны же, в свою очередь, были «явлением оппозиционным по отношению к насаждавшейся Ришелье государственной централизации»; «они противостояли и деспотической реальности, и героическому мифу о ней, создаваемому классицизмом». Академическая деятельность Тредиаковского принадлежала к противоположной, официальной сфере [Лотман II, 23–24].

Однако и сам перевод романа П. Таллемана, именно благодаря ориентации Тредиаковского на «культурную ситуацию в целом», должен был выполнять более разнообразные культурные функции.

Во-первых, как известно, автор приложил к переводу подборку своих стихов, среди которых мы находим произведение панегирического характера — «Песнь, сочинена в Гамбурге…» [1] (она была написана по случаю празднования коронации Анны Иоанновны, устроенного русским посланником в Гамбурге, то есть в ситуации официальной). Одновременно с переводом или чуть раньше «Песнь» была издана на отдельном листе с нотами и разослана важным лицам [Пекарский II, 27], что соответствовало европейской практике бытования панегирической литературы.

Во-вторых, сама «Езда» несла в себе некоторую программу, которая могла служить целям формирования официальной идеологии. Так, по крайней мере, обернулось дело, когда Тредиаковский прибыл в Москву: перевод понравился Екатерине Иоанновне, послужил поводом для представления ей Тредиаковского; более того, герцогиня Мекленбургская пообещала представить молодого литератора императрице.

Как о произведении, имевшем отношение к официальной культуре, отзывался о переводе Шумахер: «Хорошо известно, — писал он Тредиаковскому, — что как скоро поэзия и музыка начнут смягчать нравы народа, то владетели после того сумеют извлечь отсюда пользу» [Пекарский II, 26]. Рисуя же перспективы работы Тредиаковского в качестве переводчика, Шумахер упоминает «разговоры нашего любезного Spectateur». Переведенный Тредиаковским отрывок «Из книги, называемыя Спектатор (смотритель)» имел еще более очевидную официозную окраску: молодой автор выбрал статью «Сравнение между Людовиком XIV и Петром Алексеевичем Российским Императором в рассуждении славы» [Пекарский II, 26, сн. 2].

В этот период Тредиаковский ведет активную переписку с Шумахером. Несмотря на недавнее знакомство и весьма ощутимую разницу в статусе (Тредиаковский в это время никаким официальным статусом не обладает), переписка эта несет черты дружеской «чувствительности»: Шумахера Тредиаковский «очаровывает», тот готов «поддерживать сношения с друзьями в беседе и через письма»; Тредиаковский «несчастлив», так как не смог быть представлен президенту, его привлекает вкус и изящество в общении с академическим библиотекарем [Пекарский II, 26–29].

Такой стиль общения, по-видимому, культивировался в стенах Академии наук. Так, например, когда выходец из Курляндии барон Корф, только приступивший к руководству Академией в 1736 г., вынужден был на время покинуть Петербург, не успевшие проститься с ним академики написали ему прочувствованное письмо. «Несмотря на отсутствие, Вы, — гласило письмо, — продолжаете присутствовать в наших сердцах». «Один только академик Делиль возражал против такого письма от имени всей Академии, говоря, что если кто из членов ее хочет выразить свои чувства отсутствующему, то никто не может помешать ему в том, когда он это сделает сам от себя» [Пекарский I, 526]. Показательна здесь не только «чувствительность» обращения академиков к Корфу, но и то, что интимно-дружеский тон этого послания Делилю показался неуместным для коллективного обращения к начальнику.

Такая официальная «чувствительность» (вопреки сложившимся в исторической литературе⁸ представлениям), по-видимому, культивировалась при дворе Анны Иоанновны особенно в первые годы ее правления. «Чувствительность», по мнению сторонних наблюдателей, не только была определяющей чертой характера императрицы, но чертой, которую Анна старалась, но не всегда могла скрыть даже в ситуации формального приема или церемониала.

Примером такого сентиментально-официального стиля в придворном быту Анны Иоанновны может быть рассказ леди Рондо о церемонии бракосочетания племянницы императрицы: «Ввели принцессу и когда она остановилась прямо против императрицы, то последняя сказала, что изъявила согласие на брак ее с принцем брауншвейгским. При этих словах принцесса обвила руками шею тетки и залилась слезами; ее величество сохраняла несколько времени важный вид, но наконец сама заплакала. Это продолжалось несколько минут» [Рондо 1874, 141].

«Чувствительность» Анны стала темой панегирической литературы эпохи. Так, например, среди «свойств, потребных к правлению великих империй», ученики Сухопутного шляхетного корпуса в 1738 г. называли «чувствительное сердце», противопоставляя Анну менее совершенному в этом отношении Юлию Цезарю:

Сие есть самая истина, что убийство, огнь, пролитие человеческой крови, Множество побитых трупов, И жалостный вид полумертвых людей  Производят в чувствительных сердцах особливое действие [17].

Стиль этот, видимо, импонировал Екатерине Иоанновне, патронессе Тредиаковского, — это был именно тот язык, который Тредиаковский разрабатывал в «Езде». «Язык сердца» в эту эпоху пересекся с языком придворной культуры⁹, и Тредиаковский оказался фигурой, объединяющей эти сферы. «Езда» и «Песнь, сочинена в Гамбурге», благодаря вкусам Екатерины Иоанновны и ее влиянию при дворе¹⁰ в эти годы, открыли Тредиаковскому путь на поприще придворного поэта.

В январе 1732 г. двор переехал в Петербург, и Тредиаковский произнес перед императрицей приветственное слово и комплиментарные стихи. По изволению императрицы прочитанные перед ней автором панегирики в прозе и стихах были опубликованы в 1732 г. отдельной книжкой: «Панегирик, или слово похвальное всемилост-ливейшей государыне императрице самодержице всероссийской Анне Иоанновне». Сюда были включены: посвящение императрице, слово и три стихотворных панегирика — «Стихи всемилостливейшей государыне императрице самодержице всероссийской Анне Иоанновне по слове похвальном», «Эпиграмма, произнесенная пред ее императорским величеством, когда впервые сподобился я быть допущен до свящннейшия ее императорского величества руки» и «Стихи ее высочеству государыне царевне и великой княжне Екатерине Иоанновне, герцогине Маклембург-Шверингской, для благо-получнаго ее прибытия в Санкт-Петербург сочиненные и ее высочеству поднесенные» [2].

Говоря об эмоции официальной и коллективной (первое лицо здесь не введено, и возникает именно та ситуация интимного коллективного обращения, против которой выступал Делиль), Тредиаковский обильно использует характеристики, указывающие на оттенки переживания: весь комплекс панегириков, опубликованных в 1732 г., написан с использованием фразеологии любовной песни. Особенно же ярко эта тенденция проявилась в панегирике, обращенном к Екатерине Иоанновне, с характерным рефреном: «Жаль, что не говорят человеча сердца» [2, 127–128]. Здесь автор демонстрирует идентичность эмоции любовного переживания и эмоции официальной, гражданской: характер чувства в той и другой ситуации может быть выражен одинаковыми словами, разница же заключается в том, что эмоция «монархическая» носит коллективный характер (исключение составляет «Эпиграмма», к особенностям этого жанра мы еще обратимся в главе II).

В течение 1732 г. Тредиаковский выполнил целый ряд переводов для придворного театра. А к Новому 1733 году он написал и первого января исполнил [Пекарский II, 38] «Песнь, сочиненную на голос и петую пред ее императорским величеством Анною Иоанновною, самодержицею всероссийскою» [5]. Песня в качестве панегирика опубликована не была и вошла как пример в состав «Нового и краткого способа к сложению российских стихов» (1735).

К 19 января того же года Тредиаковский опубликовал свою первую оду — к годовщине восшествия Анны на престол. Ода эта заканчивает первый период придворной карьеры поэта. После смерти Екатерины Иоанновны в 1733 г. Тредиаковский, так и не став придворным панегиристом (что было бы закреплено его официальным статусом), получает место секретаря при Академии наук (только «титл», как пишет сам Тредиаковский [Пекарский II, 44]).

Нас интересует, чем отличается ода в понимании Тредиаковского от его же «песен» и «стихов», написанных им в одинаковом статусе (в качестве частного лица), приблизительно в одно и то же время и той же монархине.

Во-первых, все «стихи» и «песни» объединяет то, что «лирический герой» их, как уже указывалось, — лицо множественное, «мы». В «Песни, сочинена в Гамбурге» Тредиаковский раскрывает «мы» как вообще «человеки», «российские народы» и «верные гражданы»:

Мир, обилие, счастье полно          Всегда будет у нос довольно;          Радуйтесь, человеки. <…> Торжествуйте вси российски народы:          У нас идут златые годы. Восприимем с радости полные стаканы,          Восплещем громко и руками,          Заскачем весело ногами  Мы, верные гражданы [1, 55–56].

Обратим внимание, что гражданская эмоция описана Тредиаковским как радость, переходящая в возлияния, то есть по канонам петровской эпохи. В то же время, это «сердечное» переживание:

Любовь к подданным, Суд и Милость Из всех сердец гонят унылость <…> Всех в любовь себе сердца преклонила вечну! [1, 56]¹¹

Аналогично построены и два других обращения Тредиаковского к Анне этого периода [2; 5].

Во-вторых, в отличие от оды 1733 года, и стихи, вошедшие в состав «Панегирика», и песнь, петая на Новый 1733 год, были исполнены перед императрицей. «Песнь, сочинена в Гамбурге» стоит несколько особняком. Она не была пропета перед императрицей. Однако она была исполнена во время официального торжества, данного официальным же лицом — русским посланником в Гамбурге (нужно иметь в виду, что целый ряд дипломатических жестов подразумевает, что посланник «представляет» монарха за пределами империи).

Наконец, все эти тексты исходно не предназначались для печати, а писались для придворного торжества. Когда стихи были напечатаны в составе «Панегирика», то на титульном листе значилось, что издание появилось в свет «повелением Ея Величества»: то есть сам факт издания должен был, по мнению автора, быть оправдан высочайшим авторитетом. «Песнь, сочинена в Гамбурге» была издана с посвящением и на деньги князя Куракина, что также, хотя и в меньшей степени, демонстрировало некоторый «внешний» авторитет, на который автор опирался, а песня на Новый год в качестве панегирика напечатана не была.

То, что статус текста произнесенного и текста напечатанного значительно различался в петровскую эпоху, мы видели из обстоятельств первой публикации «Слова похвального о преславной над войсками свейскими победе» Феофана Прокоповича. Тредиаковский, видимо, сознательно ориентировался в издании своего «Панегирика» на «Панегирикос» Феофана Прокоповича, проецируя повеление Анны об издании его произведений на аналогичное распоряжение Петра Великого.

Как мы видим, частное обращение к монархине («чрез Василья Тредиаковского») в рассматриваемую эпоху не обладает достаточным авторитетом, чтобы быть изданным, и должно опираться на некоторый внешний авторитет. Более того, право поставить свое имя в заглавии панегирика, которое определяется ситуацией личного исполнения его перед монархиней, не означает, что допустимо обращение к императрице от своего имени. Автор, он же исполнитель, не совпадает здесь с фигурой повествователя. Повествователь представлен как «мы», и именно «мы» является носителем гражданского чувства, описанного в панегирике, — чувства коллективного.

Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что дальнейшее развитие панегирика при Анне Иоанновне было связано с поисками той безусловной формы, которая бы не противопоставляла автора и повествователя. Одной из возможностей на этом пути было обращение к оде и традиционной для нее форме повествования от лица «восторженного» поэта, «я».

Об оде Тредиаковского 1733 года¹² мы знаем очень мало: указаний на то, что она была исполнена перед императрицей, в заглавии оды нет (Тредиаковский, как и панегиристы следующих поколений, факты такого рода непременно указывал). Она была написана для того, чтобы быть изданной, при этом никаких посвящений или указаний на лицо, побудившее автора к изданию, ода также не содержит. Предпринял ли Тредиаковский попытку поднести экземпляр оды императрице или кому-либо еще, мы также не знаем.

Это был очень серьезный шаг — Тредиаковский принял на себя лично ответственность печатного обращения к императрице. В заглавии он определил свою оду следующим образом: «<…> в день отправляющегося торжества то есть 19 января для радостного всемнам восшествия ее величества на всероссийский престол». В конце оды было указано: «Чрез всеподданейшего ее величества раба Василья Тредиаковского» [3].

Внешне, таким образом, ода в форме своего адресования не отличалась от стихов и песен этого периода, к монархине обращалось лицо частное и обращалось от имени всех ее подданных. Однако вместе с изменением жанра реально изменилась и субъектная структура панегирика.

Свою оду Тредиаковский строит по классической схеме: ода начинается констатацией всеобщего благополучия в правление Анны Иоанновны, затем следует исторический экскурс — описание переворота, и заканчивается ода прославлением Анны и молитвой подданных о своей монархине. В процессе развития этого сюжета лирический субъект оды меняет свой характер.

Рассказ о событиях 1730 г. ведется от лица «российских чад»: потеряв «монарха младого», они переживают страх, погружены в печаль и не видят законного наследника престола:

Колик нам был мрак! и печали! Колики страхи! и напасти! Как бы всей России не пасти Тем, что презлые души замышляли? <…> Стали без ума как невежды:

Не видим оставшася к престолу другого.

Повествование в этой части оды ведется от лица «мы», которые составляют лишь часть нации, «всея России». «Мы» здесь противопоставлены тем, кого Тредиаковский определяет как «презлые души», «они»:

Встали на матерь, тем на Бога; Нет им смерти, нет суда вечна, Не помнят, что жизнь скоротечна, Шли тогда в пропасть, куда не вела дорога.

Таким образом, россияне перед лицом необходимости найти законного наследника престола разделены на два лагеря. При этом только «мы» является носителем коллективной реакции на смерть монарха: верные подданные находятся в печали, страхе, остановились «без ума как невежды» — все это для автора знаменует состояние общественного нестроения. «Презлые души», «те», как их называет Тредиаковский, в отличие от «мы», даны в действии — они выбрали путь «в пропасть». Всю ситуацию в целом автор описывает метафорой «искать путь во мраке»: нация в этих поисках разъединена.

Последняя характеристика, по-видимому, представлялась Тредиаковскому особенно важной: в первой строфе оды, которая предваряет рассказ о призвании Анны и контрастно противопоставлена ему как описание всеобщего ликования уже после избрания, автор четыре раза подчеркивает единство всех подданных русской императрицы:

Собирайтеся все радости, И все днесь купно благодати: Се уж всероссийская мати Сидяща на престоле всем дышит благости!

Дальнейший рассказ о событиях 1730 г. дает неожиданный поворот лирического сюжета: эмоция коллективной печали и сомнения представлялась Тредиаковскому допустимой для оды, эмоция коллективного заблуждения — нет. Рассказывая о том, что под влиянием «презлых душ» все окончательно теряют рассудок и готовы поступить незаконно по отношению к законной монархине, Тредиаковский говорит о заблудших согражданах в третьем лице, выделяя повествователя и таким образом противопоставляя им его:

Со злобою стали все слепы, Шатались больше, неж пианы, Обуяли к разуму званы; И се умыслы чинят в гордости не лепы. Мнят, что Россию утверждают, Ухищряют правило не право, Шепчет им гордость, что то здраво. Ах! не видят, не видят, что тем разоряют.

Здесь повествователь не только исключает себя из числа заблудших, но демонстрирует свою осведомленность (ранее он, как и его сограждане, «не видел»): теперь они «не видят, что тем разоряют», он же, вернувшись в настоящее из воспоминаний, знает, какой путь приведет к благоденствию и сочувствует их заблуждению (произнося чувствительное «Ах!»)¹³.

В приведенной строфе важным является стих «Обуяли к разуму званы»: «все» обезумели от горделивых призывов «злых душ» опереться в поисках верного политического решения на свой разум (речь, без сомнения, идет здесь о бурных поисках в области политической теории, которые были стимулированы выступлением верховников и охватили русское общество в первые месяцы 1730 г.¹⁴). Спасение же, которое было даровано россиянам Всевышним, Тредиаковский описывает как просвещение радостью и обретение способности именно чувства, а не разумного суждения:

И разорили б. Но Бог дивный [И кто болий, как всемогущий, Помощник в наших скорбях сущий?] Разгнал облак напастей России противный, Возсиял солнце нам радости, Тем просветил нас согревая, Благодати все подавая И сподобил чувствовать премноги сладости.

Рассказ о перевороте в этой оде — характеристика не самого события, а той реакции, которую событие вызывает у очевидцев. В оде выстраиваются определенные отношения между разъединенностью/сплоченностью нации и характером переживаний этого коллектива: разъединенность сопровождается безумием, страхом, печалью и горделивой попыткой опереться на свой разум в поисках пути; радость же — эмоция только коллектива сограждан, причем автор подчеркивает эмоциональную, а не рациональную природу этого коллективного переживания. Сохранение способности к такой эмоции становится в оде одновременно и знаком политической лояльности, и обязательным признаком одического повествователя — ее лирического героя.

В этой ситуации уже само обращение к оде — жанру лирическому, форме, в которой воплощена политическая эмоция, — становится заявлением о своей лояльности, что совпадает с фактом заявления о своем личном чувстве к монарху.

В прямой связи с фигурой повествователя находится эпиграф, содержащий единственное на всю оду употребление местоимения первого лица (то есть подчеркивающий индивидуальный характер повествователя):

Сей день: его же сотвори Господь; возрадуемся и возвеселимся в он, десница господня вознесе мя, десница господня сотвори силу.                                     Псалом 117.

Слово «вознесе» в контексте оды может означать, наряду с прямым значением этих слов (быть избранным), и «быть восторгнутым» (вознесшимся мысленно в одическом восторге), то есть отсылать к традиционной одической теме. Радость и веселье в этом стихе из 117-го псалма — переживание коллективное («возрадуемся и возвеселимся»). В то же время, эпиграф отсылает читателя не только к тексту псалма, но и к Пасхальному канону, что придает описанию торжества подданных Анны по случаю годовщины ее восшествия на престол самый высокий статус¹⁵.

Нужно заметить, что псалом 117 и в целом, по-видимому, был соотнесен автором и с событиями переворота, и с сюжетом оды. Так, стих 22, где речь идет о камне, который отвергли строители и который стал главою утла, мог быть спроецирован на ситуацию избрания Анны и на слова оды «Не видим оставшася к престолу другого» и «А в чем вся наша есть отрада, / Того не хотели прегордостно сами». Находим здесь также параллель к метафоре, использованной Тредиаковским (поиски пути). Слова же псалма «Не надейтеся на князи и на сыны человеческия, в них же несть спасения», по-видимому, имели для автора значение более конкретное, чем указание на сильных мира сего, и ассоциировались с княжеским достоинством большинства верховников¹⁶.

Таким образом, субъект этой оды подвижен. Он может представлять всех «российский чад» (единство нации в оде неотделимо от политического благополучия) или коллектив верных граждан. Наконец, когда все подданные российской монархии были уже готовы отступиться от нее, субъект оды сужается до одного повествователя — последнего праведника, обращающегося ко Всевышнему, Постоянен только один признак одического субъекта — его голос совпадает с гласом избранного народа, и потому он не может выражать ложную политическую идею. Поэтому ода, как и псалом, есть «божий язык» [4, 31] — слова, внушенные Всевышним и обращенные к нему. В этом контексте «вознесе мя» эпиграфа может быть прочитано как своего рода «фигура восторга», при этом восторга, который приравнивает автора к библейскому пророку и делает текст, им порожденный, максимально авторитетным.

Смена жанровой ориентации поставила Тредиаковского-панегириста перед необходимостью выстроить такую систему идей, в рамках которой лирическое «я» оды не будет противоречить представлению о гражданской эмоции как эмоции коллективной. Это оказалось возможном при обращении к теме всеобщего заблуждения и апелляции к Псалтыри: одическое «я» здесь соотнесено с позицией последнего праведника или библейского пророка. В таком понимании ода могла повествовать только о событиях, которые были бы поняты как общественное нестроение, коллективное заблуждение. Расширение одической тематики требовало от панегириста новых решений проблемы одического повествователя.