Воздушный змей.

В порту было тихо, лишь на песке сидел какой-то чудак.

Пожалуй, не вышло бы стиха, не будь чудаку холодно так.

И вовсе не Цельсий вызвал озноб, ярко тогда солнце светило.

Но от случайно сказанных слов, чудаку на песке холодно было.

Что слово такое? Звук, издаваемый ртом? Возможно и так.

Но слово не снег и не дождь и не гром. Это понял даже чудак.

Оно не растает, не высохнет скоро, он не пройдет через миг.

Слово страшнее молота Тора. Острее рапир и множества пик.

Чудаку было грустно, солнце светило, волны бились о камень.

Боль словно лед в сердце застыла, ее не заглушишь стихами.

Он смотрел далеко, взгляд был пустой и полней чем обычно.

Глаза скажут вам все. Все то, о чем не спросили бы лично.

Всему есть начало, есть и конец. Грусть тоже пропала.

Вот счастья венец. В небе был змей – насыщенный, алый.

Чудак улыбнулся и побежал. Тех слов, будто бы не бывало.

Забыть можно все, он это знал. Было тепло, солнце сияло.

Товар.

И обреченностью судьба карает,

Так просто чувствами играет.

И эта дама виртуоз,

Ведёт симфонию всерьёз.

Не продавец, а покупатель грёз.

Зато, торгаш солёных слез.

На рынке эмоций много народа.

Кто счастье купил, кто выбрал невзгоды.

Но выбрал не сам, обманул продавец,

Который обманщик, лжец и подлец.

А люди берут, что подсунут им бесы.

Гнилые товары разного веса.

Я тоже зашёл на этот базар,

И получил не самый приятный товар.

Три фунта уныния, четыре печали,

Его мне со скидкой бесы продали.

Набрал полные сумки и вышел наружу.

По жизни иду гнилым товаром нагружен.

***

Твой рай в носу берет начало, в венах.

Неровных звуков стал ты пленным.

Огни мерцают, кровь кипит,

И новый трек поставлен на репит.

И тут ты счастлив, тут другой ты.

Долой учебу и работу.

Отдай сознание коктейлям, пиву.

Под музыку ты двигайся красиво.

Знакомства, встречи, смех и трип,

А утром каждый страшен скрип.

Мигрень, похмелье, недосып.

Но был ты счастлив – к черту стыд!

Настала ночь – ты вышел в свет.

Живи, танцуй – тебе тринадцать лет.

Слезы Гевьон.

Сова Минервы давно разложилась и сгнила,

Понял я это под взглядом игривым,

Игривым, пустым, немного заплывшим.

Взглядом и бюстом, упругим и пышным.

Минерва порезала вены от горя, оставив надежду.

Ее поимели, убили сову, разорвали одежду.

Мудрость из мозга в пухлые губы ушла,

Бродский не мастер теперь, просто шлак.

На ушах в три ряда уже тухнет лапша.

Дальше, все хуже, дальше, все мрак.

Глядя на это, льет слезы Гевьон,

Пока с себя девы срывают белье,

Больше все слез, Гевьон утопает,

А девы белье с себя где-то срывают.

Девы срывают – богиня рыдает.

Девам плевать, что богиня страдает.

Скоро в слезах захлебнется Гевьон,

Не будет никто рыдать про белье.

Дождь.

Закрылось солнце от людей лохматыми ладонями.

Они льют воду грязную уже, в которой тонем мы.

Бегут все, головы закрыв, по мокрым тротуарам.

А я иду, иду один, стал ливень этот даром.

Играет музыка в ушах, промокли провода.

Метает брызги каждый шаг. Не велика беда.

А мысли серые уже вдолбились в голову гвоздём.

Так много мрака в голове, лишь только пою дождём.