А.В. Луначарский

В «Тяжелых временах» Диккенс откликнулся на основной социаль­ный вопрос современности - конфликт между пролетариатом и буржуа­зией.

«Тяжелые времена» показывают Англию, расколовшуюся на два мира, и эти антагонистические лагери представлены в романе в состоя­нии борьбы.

Одной из ведущих сатирических тем романа «Тяжелые времена» яв­ляется осмеяние и разоблачение против бесчеловечной буржуазной идеологии, сводящей человека, его труд, его деятельность, его запросы к простому факту, к сумме цифр, к статистическим данным.

Фабричный город на севере Англии, носящий символическое назва­ние Коктаун (город угля), является олицетворением жестокости и безду­шия капиталистической системы, символом всей Англии.

Наиболее яркий сатирический образ романа - Томас Гредграйнд, буржуазный теоретик, «человек действительности, человек фактов и цифр», как характеризует его автор.

Внешность Гредграйнда является иллюстрацией к «теории фактов»: «прямоугольный сюртук, прямоугольные ноги, плечи», даже галстук, ко­торый «держит его за горло, словно несговорчивый факт».

Во всей его деятельности Диккенс неизменно подчеркивает мерт­вящее, ледяное равнодушие к судьбам живых людей, неумение и неже­лание выйти за пределы сухой статистики.

Политическая карьера Гредграйнда отвратительна не только своей бессмысленностью, полнейшей ничтожностью, но и объективно прино­сит величайший вред стране.

Много вреда приносит педагогическая деятельность Гредграйнда. Его «заботу» о воспитании и образовании детей в Коктауне, покрови­тельство, которое он оказывает «показательной» школе, где проводятся в жизнь его педагогические принципы, где дети во избежание всякого проявления эмоциональности лишены имени и называются по номерам, откуда изгнаны мысль, чувство, фантазия, где подавляется всякая само­стоятельность ребенка, где учитель носит выразительную гротескную фамилию «Чокамчайдль» (душитель детей), автор прямо называет «убийством малолетних».

Свои мысли Гредграйнд выражает сухим псевдонаучным языком и с помощью терминов политической экономии и статистики пытается объ­яснить обычные человеческие понятия. Гредграйнд уговаривает дочь выйти замуж по расчету за человека более чем вдвое старше ее, к кото­рому она испытывает непобедимое отвращение. Доводы отца в пользу этого брака основаны на точных расчетах: «Тебе, говоря круглыми циф­рами, двадцать лет, мистеру Баундерби, говоря круглыми цифрами, - пятьдесят. Получается некоторое несоответствие в вашем возрасте, но что касается ваших средств и общественного положения, несоответствия нет; напротив, есть большое соответствие». Гредграйнд предлагает до­чери принять во внимание цифровые данные о неравных браках во всех уголках земного шара. Деловые обороты и термины вытесняют из его речи все, что хотя бы отдаленно приближается к выражению чувства. Старательно избегая слова «любовь», он выражает это с его точки зре­ния вредное и ненужное для вступления в брак понятие таким образом: «Мистер Баундерби не хочет ставить тебя в неудобное положение и не претендует на что-нибудь мечтательное, фантастическое или (я упот­ребляю синонимы) сентиментальное. Может быть, само выражение яв­ляется не совсем подходящим». Обращаясь к отцу за советом, Луиза с горькой иронией спрашивает: «Чем ты посоветуешь отец, заменить слово, которое я только что употребила? Мое неподходящее выраже­ние?»

Своеобразной пародией на язык Гредграйнда является речь его жены, которая усвоила только форму окончаний абсолютно ей непонят­ных научных слов. Все связанное с загадочными для нее понятиями она называет просто «ация», «ология» и прибегает даже к, своего рода, сло­вотворчеству, составляя такое наукообразное слово, как «что-то ологи­ческое». Обращаясь к Луизе перед смертью, миссис Гредграйнд хочет проститься с ней, но выразить свои чувства попросту, по-человечески она уже не может. Жизнь миссис Гредграйнд в страхе и подчинении у мужа, в преклонении перед недоступными ее пониманию теориями при­водит к тому, что ее робкий предсмертный протест против философии буржуазного эгоизма в последнем обращении к дочери принимает форму пародийного оборота: «нечто - вовсе не ология».

Последовательно развенчивая «философию фактов», Диккенс за­ставляет Гредграйнда под давлением тяжелых жизненных испытаний признать, в конце концов, всю несостоятельность, весь вред своих тео­рий. На судьбе собственных детей он видит полное крушение всей своей системы - разбита и изуродована жизнь его дочери, сын стал преступни­ком... В одной из последних глав романа, многозначительно названной автором «философской», прозревший Гредграйнд безуспешно пытается найти путь к сердцу бездушного карьериста Битцера, в прошлом луч­шего ученика своей «показательной» школы. Напрасно стремится он пробудить в своем собеседнике человеческие чувства. Прочно усвоив­ший основные принципы системы Гредграйнда и успешно применяющий их в своей жизни, Битцер не может понять вопроса своего бывшего учи­теля, как когда-то сам Гредграйнд был глух ко всем проявлениям чело­веческих чувств у окружающих. Битцер с удивлением отвергает обвине­ние в бессердечии, так как слово «сердце» он воспринимает в чисто фи­зиологическом плане и довольствуется псевдонаучным объяснением деятельности сердца.

«Битцер, есть ли у тебя сердце?», - спрашивает Гредграйнд.

«Кровообращение, сэр, - ответил Битцер, улыбаясь странности во­проса, - не могло бы поддерживаться без сердца. Ни один человек, сэр, знакомый с фактами, установленными Гарвеем относительно кровооб­ращения, не может сомневаться в том, что у меня есть сердце».

Принцип гиперболизации, столь характерной для Диккенса, дости­гает наивысшей силы обобщения и типизации в создании сатирических образов романа «Тяжелые времена». Друг и последователь Гред­грайнда, «богач, банкир, купец, фабрикант» Баундерби является вопло­щением «теории фактов» на практике. Наглый, циничный, грубо-невеже­ственный, искренне убежденный, что деньги всемогущи, жестокий экс­плуататор рабочих, он считает все их законные требования, все их по­пытки улучшить свою судьбу желанием «ездить в карете» или «есть че­репаховый суп с золотой ложки». Необразованный выскочка, Баундерби демагогически кичится тем, что «он своими руками нашел свое богат­ство», «сам себя сделал». Он назойливо противопоставляет свое ны­нешнее благополучие лишениям, обидам, нужде, будто бы испытанным им в детстве. Самодовольство, чванство настолько распирают Баун­дерби, что даже внешне он напоминает «раздутый воздушный шар, го­товый улететь».

Трагическая судьба женщины в буржуазном обществе, ложь и лице­мерие буржуазной семьи, основанной на собственности, - постоянная тема сатиры Диккенса. Брак в капиталистическом обществе - торговая сделка, неоднократно подчеркивает писатель. Жизнь Луизы исковер­кана. До конца дней будет она влачить унылое одинокое существование в доме отца.

Центральным конфликтом романа «Тяжелые времена» является столкновение рабочих и предпринимателей Коктауна. Диккенс показы­вает рабочих с исключительным теплом и сочувствием. Противопостав­ляя их бессердечным, потерявшим человеческий облик фабрикантам, писатель, как и всегда, ищет правду в народе. Подлинные человеческие чувства, большая самоотверженная любовь, товарищество, взаимная солидарность характеризуют рабочих и в труде, и в борьбе, и в их лич­ной жизни. Устами простого рабочего Стивена Блекпула Диккенс обли­чает социальное неравенство, буржуазное законодательство, подводит читателя к мысли, что в Англии законы различны для тех, у кого есть деньги, и для тех, кто не имеет ничего. Успехи в промышленности не из­меняют тяжелой жизни рабочих. «Посмотрите, как процветают фабрики! Все это не приближает нас ни к чему, кроме смерти. Посмотрите, как вы обращаетесь с нами, что вы пишете о нас, что вы говорите об иге и посы­лаете депутации к министрам с жалобой на нас, и как вы всегда правы, а мы всегда неправы...» Уродливые законы буржуазного мира калечат судьбу положительных героев романа - Стивена и его любимой подруги Речел и являются причиной его преждевременной трагической гибели.

В капиталистическом мире рабочий перестает быть для предприни­мателя человеком, он становится придатком к машине.

В «Положении рабочего класса в Англии» Энгельс писал о том, что «отношение фабриканта к рабочему - не человеческое, а чисто экономи­ческое». Фабрикант не хочет и не может понять того, что рабочий «не «труд», а человек, который, правда, обладает в числе прочих черт также способностью трудиться... Он не может понять того, что кроме отноше­ний купли и продажи между ним и рабочими существуют ещё какие-то другие отношения; он видит в них не людей, а только «руки» (hands), как он постоянно называет своих рабочих в лицо...».

В романе «Тяжелые времена» унизительную кличку «hands» (рабо­чие руки) Диккенс как бы читает по-новому. При помощи наглядного об­раза писатель конкретизирует термин, привычный в устах английских предпринимателей: «Масса обитателей Коктауна, которая имеет общее название «ра­бочие руки», - это порода людей, которая вызвала бы к себе кое у кого более благосклонное отношение, если бы природа создала их состоя­щими из одних рук или наподобие низших животных, встречающихся на морском берегу, из одних рук и желудков».

Это представление фабрикантов о рабочих выражает Баундерби: «Я знаю кирпичи этого города, и я знаю мастерские этого города, и я знаю трубы этого города, и я знаю дым этого города, и я знаю рабочие руки этого города».

Пять раз повторяется та же конструкция, меняется только одно слово, стирается грань между кирпичами, дымом и трубами фабричных зданий и живыми людьми, которые там работают.

Но для Диккенса «hands» - это живые люди.

«Рабочие руки, - пишет он, - мужчины и женщины, мальчики и де­вочки, расходились по домам».

Одним из важных эпизодов романа является описание забастовки коктаунских рабочих. Писатель показал народ не только страдающим, но и борющимся за изменение своей жизни. Далеко не все понимая в этой борьбе, писатель сумел создать коллективный образ рабочих, полных решимости отстаивать свои права, понимающих, что их сила в объеди­нении. Диккенс убедительно показывает причины, которые привели ра­бочих к забастовке, понимает ее неизбежность. Предоставляя слово своему любимому герою Стивену Блекпулу, писатель утверждает, что окружающая жизнь - «трясина». «Тысячи рабочих попадают в ту же тря­сину», - говорит Стивен Блекпул. Между ними и предпринимателями «черный непроходимый мир», и это «будет длиться долго или коротко, сколько можно выдержать такую нищету». Однако в изображении бас­тующих рабочих, в отношении к ним писателя, резко обнаруживаются главные противоречия его творчества. Сочувствуя бедственному поло­жению рабочих, выступивших в защиту своих прав, Диккенс остается сторонником «моральной силы», отказывается принять пути активной борьбы английского пролетариата, политику революционного крыла чар­тизма. Отсюда двойственность образа Блекпула. Когда он выступает защитником интересов простых людей, выразителем их чаяний и стрем­лений, речи его звучат правдиво и убедительно. Но писатель неизбежно отходит от реализма, делая своего героя носителем идей примирения между классами, проповедующего сомнительные истины христианского социализма. Не отвечает жизненной правде и тен­денциозно-карикатурная фигура агитатора Слекбриджа, которого автор считает ответственным за волнения и беспорядки на фабрике.

По мысли писателя, самое страшное в существующих социальных отношениях - это та непроходимая пропасть, которая лежит между клас­сами, «черный непроходимый мир», «трясина». Гуманизм Диккенса вос­стает против существующего порядка вещей, но найти выхода не может. Единственное, что по-прежнему хочет противопоставить писатель чер­ствому закону фактов и цифр, это чистая человечность, добрая душа человека из народа.

Здравый смысл ребенка, простой хорошей девочки Сисси Джуп, ее ясная логика, ее чистое сердце должны, по замыслу Диккенса, разобла­чать духовную нищету представителей буржуазного мира, убожество их философии.

Сисси Джуп - худшая ученица школы Гредграйнда. Она безжалостно коверкает ученые, непонятные ей слова, не может произнести слова «статистика» или понять, что такое «народное благосостояние», которое она упорно называет «природным».

Ей поручает Диккенс разбить и развенчать основные положения «философии фактов и цифр». Ответ Сисси на все псевдонаучные во­просы школьного учителя построен на полном несоответствии двух то­чек зрения, двух принципиально противоположных взглядов на жизнь, а потому сделан в двух различных речевых стилях - простой речи ребенка и засоренной терминами политической экономии и статистики речи учи­теля, призванного воспитывать детей в духе буржуазной идеологии. Вот как выглядит урок о «народном благосостоянии».

«...Представим себе, что эта классная комната - народ, - говорит учитель, - и у этого народа пятьдесят миллионов денег. Можно ли счи­тать, что этот народ благоденствует?» Сисси не может ответить на этот вопрос, так как она не знает, «кто получил эти деньги и досталось ли что-нибудь» на ее долю. Тогда учитель требует, чтобы дети представили себе, что классная комната «огромный город и что в нем миллион жите­лей и что в течение года из них от голода умерло на улице всего два­дцать пять человек». Как же должна оценить Сисси подобный факт? «Мне кажется, - говорит она простодушно, - для тех, кто умер от голода, было одинаково плохо - было ли там миллион жителей или миллион миллионов».

Учитель последний раз спрашивает девочку: «Вот статистика несча­стных случаев на море. Допустим, что в данный момент ушло в дальнее плавание сто тысяч человек и только пятьсот из них утонуло или сго­рело. Какой это даст процент?» И девочка говорит, что никакого «...для родных и друзей умерших». Вместе со своей маленькой героиней Дик­кенс отказывается принять бесчеловечные принципы буржуазного эго­изма.

Огромное значение романа «Тяжелые времена» в свое время под­черкнул Н. Г. Чернышевский. Говоря о губительности развития капита­листических отношений для жизни простых людей, он сослался для до­казательства на роман Диккенса. «Тяжелый переворот совершается на Западе; во Франции он прошел уже несколько медленных мучительных кризисов, до основания потрясавших благосостояние всего народа; кто хочет убедиться, что тоже совершается и в Англии, может прочесть - хотя бы «Тяжелые времена» Диккенса (роман этот переведен и на рус­ский язык), если не хочет читать монографий о хартизме».

Наше время - тяжелое время, мрачная беспросветная эпоха - таков исходный пункт Диккенса. Люди в каком-то странном ослеплении зада­лись целью вытравить из жизни светлую романтику, доброту и симпа­тию, подставив на их место пользу, выгоду, факт.

А к чему все это приводит? Взгляните-ка на передовой современный город, промышленный Коктаун, призывает автор, - на тех, кто облечены властью и исповедуют самые современные «научные» взгляды.

«То был город из красного кирпича, или из кирпича, который был бы красным, если бы не дым и пепел, но при данных обстоятельствах то был город неестественно красного и черного цвета, как раскрашенное лицо дикаря. То был город машин и высоких труб, из которых бесконеч­ные дымовые змеи тянулись и тянулись и никогда не свертывались на покой. В нем был черный канал, река - красно-фиолетовая от стекавшей в нее вонючей краски, и пространные груды строений, изобиловавших окнами, где что-то грохотало и дрожало круглые сутки и где поршень па­ровой машины однообразно поднимался и опускался, словно голова слона, находившегося в состоянии меланхолического помешательства. Он состоял из нескольких больших улиц, очень похожих одна на другую, множества маленьких улиц, еще больше похожих одна на другую, насе­ленных людьми, которые точно так же были похожи один на другого, входили и выходили в одни и те же часы с одним и тем же шумом, по одним и тем же мостовым, для одной и той же работы и для которых ка­ждый день был таким же, как вчера и завтра, а каждый год двойником прошлого и следующего...».

Примитивна и бездушна, сведена к утилитарному «факту» как мате­риальная, так и духовная жизнь Коктауна:

«Тюрьма могла быть больницей, больница могла быть тюрьмой, го­родская ратуша могла бы быть тем или другим, или и тем и другим вме­сте, или еще чем-нибудь, потому что ни в одном из этих зданий не было ничего, что противоречило бы деталям конструкции других... Факт, факт, факт - всюду в материальной жизни города; факт, факт, факт - всюду в нематериальной жизни... Школа была только фактом, и отношения ме­жду хозяином и слугою только фактом, и все было фактом от родильного дома и до кладбища, а того, чего нельзя было выразить в цифрах или купить по самой дешевой цене и продать по самой дорогой, не было и не будет во веки веков, аминь».

Итак, «факты и цифры», голый неприкрытый расчет, ничего осно­ванного на чувствах, на взаимном доверии, симпатии людей друг к другу.

Читателю не нужно было искать на карте фабричный город Коктаун. Он понимал, что это не Бирмингам и не Манчестер, прикрывшиеся про­зрачным псевдонимом «города угля» (Coctown), а что это образ всей промышленной Англии.

Писатель дает в своем романе решительный бой утилитаристской философии факта и практической пользы, зло высмеивая доктрины «манчестерцев», учеников и последователей Бентама.

«Моя сатира, - писал Диккенс Ч. Найту 13 января 1855 года, - на­правлена против тех, кто не видит ничего, кроме цифр и среднестати­стических данных...» А кое-кому очень удобно оперировать средними числами, за которыми легко можно скрыть контрасты богатства и ни­щеты. Рабочему, - пишет далее Диккенс, - которому приходится шагать двенадцать миль в день туда и обратно к месту своей работы, не станет легче, если его утешать тем, что «среднее расстояние одного места жи­лья в Англии до другого в целом составляет не более чем четыре мили».

Разоблачая теорию «фактов и цифр», статистический подход к лю­дям, Диккенс выступает за попранное человеческое достоинство, против бесчеловечности капиталистического строя.

Из каких бы побуждений ни применяли на практике люди утилитари­стские доктрины, будь они слепыми фанатиками идеи (Гредграйнд), или расчетливыми дельцами, подводящими «теоретическую» базу под свой эгоизм (Баундерби, Битцер, сын Гредграйнда - Томас), или, наконец, просто жертвами этих теорий (дочь Гредграйнда - Луиза) - все равно они сами, как и их город, как и все их окружающее, несут на себе печать ущербности, человеческой неполноценности.

Таков школьный попечитель Гредграйнд, поборник экономических доктрин. Священными для него именами Адама Смита и Мальтуса он нарекает собственных детей. Воспитатель, внедряющий теорию фактов в юные души, он в то же время сам жертва этой философии. Все добрые человеческие чувства подавлены в нем, принесены в жертву расчету, сухой бесчеловечной статистике. Уродуя других, он и сам оказался изу­родованным «теориями» утилитаризма.

«Томас Гредграйнд, сэр. Человек действительности. Человек фак­тов и цифр. Человек, который действует по принципу, что дважды два - четыре и ничего больше, и которого вы не уговорите признать еще что-нибудь, кроме этого... Всегда с линейкой и весами и с таблицей умноже­ния в кармане, сэр, готовый взвесить и измерить любой клочок челове­ческой природы и сказать вам точно, на что он годен. Это вопрос исклю­чительно цифр, простая арифметическая задача». Так рекомендует себя Гредграйнд.

Итак, любой клочок человеческой природы измеряется, оценива­ется, а стало быть, покупается и продается. Таков логический вывод из теории утилитаристов, и не только его ученики следуют этому выводу, но и сам он продает по сути дела свою дочь, принуждая ее выйти замуж за ненавистного ей богача Баундерби.

Подобная система воспитания приносит соответствующие плоды. Сын Гредграйнда - Томас ради собственной карьеры подбивает сестру дать согласие на брак с Баундерби; позже он грабит банк, подстраи­вая все таким образом, чтобы подозрение пало на другого, а будучи уличенным, он цинично напоминает отцу, что известный процент людей оказывается, по его собственным словам, не заслуживающим доверия. «Я сотни раз слышал от тебя, что это - закон. Что же я могу поделать против законов? Такими вещами, отец, ты утешал других. Пусть это по­служит и тебе утешением».

Лучший ученик Гредграйнда Битцер - бесцветнейшая личность (пи­сатель наделяет его бесцветными глазами и волосами), становится за­конченным негодяем. Угодливый к начальству, примерный ученик, кото­рый прочно усвоил заповеди утилитаризма, он живет только ради самого себя, без зазрения совести спровадив родную мать в работный дом.

Гредграйнд обучает детей только фактам. Утилитаристы не допус­кают фантазии, воображения. Если человек признает «факты и только факты», то он тем самым признает существующий общественный поря­док, а если он, упаси бог, начинает фантазировать, так этак он может прийти и к сомнению в правомерности всей социальной системы. Вооб­ражение, - считают утилитаристы, - чревато протестом и революцией.

Пафосом книги Диккенса оказывается боль за растаптываемого ка­питализмом человека. Для утилитаристов существуют лишь человеко-единицы. Так, Гредграйнд полагает, что значительность суммы нацио­нального дохода есть показатель благополучия всей нации, тогда как его воспитанница Сисси Джуп («девочка № 20» - как называет ее Гред­грайнд) выражает сомнение, можно ли назвать народ преуспевающим, если еще не известно, кому достались деньги. Устами девочки из народа Диккенс выражает недоверие любителям утилитарной статистики, ут­верждающим, что сравнительно малый процент людей, умерших от го­лода на улицах Лондона, свидетельствует о процветании страны.

За кажущимся простодушием недоуменных вопросов Сисси Джуп обнаруживается очень резкая недвусмысленная критика апологетиче­ской «философии» правящих кругов Англии периода «процветания». Да, в 50-х годах национальный доход увеличился, верно и то, что облегчи­лось положение некоторой части рабочего класса. Но все эти «благопо­лучные» средние цифры не могли скрыть продолжавшегося обнищания широких масс рабочего класса в Англии.

Столь же бесчеловечен и другой носитель утилитаристской док­трины - фабрикант Баундерби. Пусть внешне эти люди несходны: Гред­грайнд - сухой, уравновешенный человек, ходячая цифра, прямоуголь­ный палец которого как бы помогает фактам проникать в головы его уче­ников. Баундерби же - огромный человек с низким лбом, с громким, зву­чащим медью голосом, шумливый, хвастливый, бесцеремонный. Но, в сущности, они одного поля ягоды. Баундерби тоже поклонник фактов, практической пользы. Как и для всех коктаунских фабрикантов, рабочие для него, как замечает романист, это только «руки» (hands); стремления и желания, человеческие запросы этих «рук» его не трогают.

Типичный мальтузианец, он любое требование рабочих рассматри­вает как посягательство на существующий порядок вещей, как пополз­новение «обделенных на жизненном пиру» обладать сверхъестествен­ными благами. Поэтому он охотно поддерживает распространенную в Коктауне легенду, что любой бедняк может «выйти в люди», стать со­стоятельным фабрикантом.

Диккенс показывает, что между капиталистами и рабочими нет ни­чего общего ни в убеждениях, ни в нравственном облике. Это совер­шенно разные люди, разные нации. Его художественный портрет этих «двух наций» великолепно подтверждает энгельсовское суждение: «... Английский рабочий класс с течением времени стал совсем другим на­родом, чем английская буржуазия... Рабочие говорят на другом диа­лекте, имеют другие идеи и представления, другие нравы и нравствен­ные принципы, другую религию и политику, чем буржуазия».

Энгельс отмечает, что Диккенс отвел аристократии место в романе, соответствующее тому, которое она получила в действительности, - на почетных задворках буржуазного особняка (сатирический образ миссис Спарсит, «аристократической» приживалки м-ра Баундерби).

Аристократы в изображении Диккенса - это тунеядцы и прожигатели жизни. Так, мистер Хартхауз - человек безо всяких убеждений - готов служить любой политической партии, лишь бы получать побольше. Свой цинизм он открыто декларирует, примкнув к партии Гредграйнда. Более «старомодная» аристократка Спарсит склонна прикрывать свой парази­тизм всяческими эвфемизмами: так, вместо вульгарного слова «жалова­ние» она предпочитает, чтобы произносилось «ежегодный подарок».

Диккенс дает развернутый собирательный образ рабочих. Изобра­жая чартистский митинг и толпу рабочих, жадно слушающих приезжего оратора, Диккенс стремится подчеркнуть, что это лучшие люди Коктауна, которых не сломили ужасающие условия жизни и труда. Они мужест­венны, чистосердечны, совершенно чужды задних мыслей, они как-то по-детски простодушны и доверчивы.

Автор убедительно рисует пролетарскую солидарность, твердое решение рабочих не отступаться от своих требований. Однако сам писа­тель считает их намерение бастовать - заблуждением.

Диккенс не склонен считать чартистскую агитацию основной причи­ной обострения отношений рабочих и фабрикантов. Да, чартистский оратор Слекбридж, призывающий рабочих к восстанию, изображен лука­вым демагогом. Но писатель показывает, что решимость рабочих - след­ствие ужасающих условий жизни, а не только призывов чартистских во­ждей. Поэтому слова Слекбриджа - каковы бы ни были по Диккенсу побу­дительные мотивы его речи - падают на подготовленную почву. Рабочие доведены до крайности. Их долготерпению пришел предел. Договари­ваться с капиталистами - бесполезно. Только революция может изме­нить их судьбу.

Конфликт буржуазии и пролетариата по логике романа слишком глу­бок, чтобы быть сглаженным какими-нибудь полумерами. Тем не менее, устами своего любимого героя Стивена Блекпула писатель предостере­гает рабочих от ненужных и опасных, по его мнению, методов, взывает к голосу совести Баундерби, ратуя за убеждение, гуманность, взаимопо­нимание враждующих классов.

Образ Стивена не лишен социальной убедительности, он по-своему привлекателен. С юных лет он живет своим трудом, жизнь ему не дала ничего, кроме тяжелых невзгод, потому-то и выглядит он гораздо старше своих лет. «Говорят, что во всякой жизни есть свои шипы и розы, - заме­чает Диккенс. - Однако... кто-то другой завладел его розами, а он завла­дел шипами этого кого-то другого в придачу к своим собственным».

Привыкший к невзгодам сам, он отзывчив к людям, оказавшимся в беде. Символическое значение приобретает тот факт, что бедная ста­руха - мать Баундерби, которой тот стыдится, встречает поддержку и участие в Стивене и его подруге Рейчел.

Стивен Блекпул тянется к знаниям. В его бедной, но аккуратно при­бранной комнате можно увидеть письменные принадлежности и книги. Это не исключение в пролетарской среде; в другом месте Диккенс заме­чает, что многие рабочие после пятнадцатичасового рабочего дня са­дятся за книгу, охотно читая Дефо и Голдсмита.

Вызывают уважение его прямота, честность. Он смело отстаивает свои убеждения в столкновении с Баундерби, причем последнему при­ходятся в нем не по вкусу независимость суждений и полное отсутствие раболепия. Самодовольный фабрикант рано обрадовался, узнав о несо­гласии Стивена с рабочими, Стивен откровенно признается Баундерби, что, если бы не его убеждение в бесплодности насилия, он не преминул бы присоединиться к протестующим. Но Диккенс пытается противопос­тавить боевому духу чартистски настроенных рабочих смирение и не­противление Стивена. И едва только писатель навязывает Стивену роль носителя своей положительной идеи (на проверку весьма худосочной), как только делает его проповедником убогих теорий «христианского со­циализма» - образ Стивена обескровливается, теряет убедительность. В то же время, когда Стивен смело и открыто возмущается произволом Баундерби, когда он высказывает ему в лицо, кто, по его мнению, вино­вен в бесконечных страданиях рабочих, он обретает то человеческое достоинство, ту жизненную убедительность, которая делает его истин­ным представителем миллионных масс.

Может быть, как ни странно, не так уж далек от истины тугодум Ба­ундерби, когда чувствует дух мятежа, протеста даже в «непротивленце» Стивене. Стивен не скрывает своего горького разочарования законами страны, которые оказываются непроходимой стеной для бедняка и без труда обходятся теми, у кого есть деньги. В неуважении Стивена к зако­нам и улавливает Баундерби дух чартизма.

Таков Стивен - проповедник и бунтарь, протестующий и носитель идеи христианского примирения враждующих классов.

Впрочем, как можно убедиться из ряда эпизодов романа, вера Дик­кенса в возможность осуществления программы Стивена весьма и весьма шатка.

Со Стивеном не согласились рабочие; его призывы не желает слу­шать и Баундерби. Практически идеи Стивена не могут быть реализо­ваны. Законы буржуазного общества, как самодовольно поучает его Ба­ундерби, не в пользу бедных.

Диккенс не обольщается иллюзиями. Он видит, как крепка та «стена законов», которой окружила себя буржуазия, видит, каков удел простого человека в буржуазном Коктауне. Характерно, что герой романа гибнет, сломленный в этой неравной борьбе, ему неоткуда ждать поддержки.

Вывод Стивена: трясина, везде трясина - накладывает отпечаток на роман.

Мрачен финал романа: гибнет Стивен, попытавшийся примирить враждующие классы, разбита и искалечена жизнь Луизы Гредграйнд. Но все по-прежнему течет жизнь в фабричном Коктауне, по-прежнему тор­жествует манчестерская утилитаристская философия, порождая таких законченных негодяев, как Битцер. Однако Диккенс не теряет веры, что справедливость, в конце концов, восторжествует. Поэтому жизнь наносит тяжелый удар Гредграйнду, понявшему, в конце концов, ложность своих теорий, поэтому предрекает он в эпилоге, что недолговечно счастье Ба­ундерби.

В романе намечена и другая, «некоктаунская» линия; это история бродячей труппы цирковых артистов, людей, как бы ускользнувших от «трясины». В этой среде нет места философии факта и прибыли. Они не испытывают гнетущего давления Коктауна. Эти люди не только честны, правдивы, отзывчивы, как и рабочие Коктауна. Они наивнее, ближе к природе. Они не утратили свежести чувств, способности от души весе­литься. Веселье скрепляет их маленький коллектив, дает им силу и веру в жизнь. Именно эта среда порождает такие сильные натуры, как Сисси Джуп. Чистый и цельный образ этой девушки, воспитывавшейся в отрав­ленной атмосфере школы Гредграйнда, но не поддавшейся ее растле­вающему влиянию, занимает важное место в романе. Сисси Джуп со­хранила все заложенные в ней добрые качества - стойкость духа, не­примиримость ко всякому проявлению несправедливости. Она ободряет своего отца, часто терявшего бодрость духа от жизненных неудач; только у нее встречает моральную поддержку по-своему честная, но слабовольная Луиза Гредграйнд, искалеченная воспитанием в духе школы «фактов».

Общему мрачному колориту романа соответствует и его стиль. Ро­ман почти совершенно лишен юмора, столь характерного для Диккенса (единственной, пожалуй, комической стороной является двукратная не­удача добровольного шпионажа миссис Спарсит, каждый раз остаю­щейся в дураках).

Хмурую, безрадостную и неприглядную картину являет собой дейст­вительность: поэтому несколько нарочито блеклы краски романа, сухи эпитеты, бескрасочны описания.

Даже композиции романа о ревнителях «цифры и факта» Диккенс придает нарочитую логическую упорядоченность. Как заданные тезисы звучат названия каждой из трех частей: «Сев», «Жатва», «Сбор урожая». Иначе говоря, Гредграйнды и Баундерби пожинают то, что посеяли. Впрочем, идейно-художественное значение романа гораздо шире того вывода, который предлагает читателям автор, и далеко не укладывается в образную конкретизацию этих тезисов.

Буржуазные литературоведы считают «Тяжелые времена» наиме­нее удачным произведением Диккенса, находя в нем всяческие изъяны.

В дневнике одного из столпов викторианства, либерального исто­рика Т. Маколея, можно найти враждебную оценку появившегося ро­мана: «Я прочел «Тяжелые времена» Диккенса. Только одно лишь очень трогательное, хватающее за душу место, а остальное - угрюмый социа­лизм. Зло, на которое он нападает, изображено крайне карикатурно и безо всякого юмора».

Н. Г. Чернышевский, излагая содержание «Тяжелых времен» для читателей «Отечественных записок», вступает в полемику с журналом «Атенеум». Рецензенту английского журнала пришлось не по вкусу, что в романе все слишком сухо и прозаично. Диккенс, по мнению этого кри­тика, наполнил свой роман «отталкивающими и пошлыми» характерами. Диккенсу инкриминируются преувеличения и натяжки, в романе, мол, много «грубых» и «неделикатных» сторон.

Чернышевский справедливо усматривает явное предубеждение в суждениях английского критика. «У Диккенса мало фантазии... Напротив, он слишком увлекается иногда фантазией, как это могли заметить чита­тели даже из нашего очерка. В описаниях современной жизни требовать фантастического элемента - это верх несообразности».

Совершенно ясно, что буржуазную критику не устраивала беспо­щадность социальных оценок писателя, именно то, что Маколей назвал «угрюмым социализмом».

Вместе с тем в романе «Тяжелые времена» - самом сильном в от­ношении социального видения писателя - была своя уязвимая сторона, на которую поспешили обратить внимание буржуазные критики, нигили­стически подошедшие к его оценке. Роман излишне сух, не по-диккен­совски малопоэтичен, его положительные герои гораздо бесцветнее, чем герои предшествовавших романов. Все это стало для реакционной критики поводом для ниспровержения всего действительно яркого и зна­чительного, что есть в этом блестящем социальном романе.

Думается, что прав был Н. А. Некрасов, который восхищался «бла­городной целью автора», «превосходными характерами, меткой наблю­дательностью», но вместе с тем пришел к, казалось бы, парадоксально звучащему выводу: «... мы не желали бы, чтобы вся литература состояла из таких романов, как «Тяжелые времена», хотя это один из лучших ро­манов у самого Диккенса и хотя собственной русской литературе мы в настоящее время желали бы таких романов как можно более».

Главными проблемами романа «Тяжелые времена» являются сле­дующие:

• проблема прозябания

• проблема восприятия фактов как единственных составляющих жизни как процесса

• проблема отсутствия человеческих качеств

• проблема неумения восприятия жизненных ситуаций как случайно­стей

• проблема невосприятия человеческих чувств и фантазий как необхо­димы условий «проживания жизни»

• проблема бездушной практики эксплуатации рабочих

• проблема низведения человека до роли рабочей силы как само со­бой разумеющееся.

Список использованной литературы:

1. Михальская H.П. «Чарльз Диккенс. Очерк жизни и творчества» Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР. Москва, 1959г.

2. Нерсесова М.А. «Творчество Чарльза Диккенса». Издательство «Знание». Москва, 1957г.

3. Катарский И.М. «Диккенс. Критико-биографический очерк». Издательство «Художественная литература». Москва, 1960г.

4. Эмгус Уилсон «Мир Чарльза Диккенса». Издательство «Процесс». Москва, 1975г.

5. Сильман Т. «Диккенс. Очерки творчества» Издательство «Художественная литература». Ленинград, 1970г.