Заключение

Человечество вышло на новый этико-культурный уровень благодаря прорыву в области высоких технологий, производстве оружия, открытиям в генной инженерии, опытам по клонированию и другим достижениям цивилизации. Моральные и эстетические основания общественного сознания неизбежно подвергаются пересмотру, понятия Пользы, Добра, Красоты не могут трактоваться в классическом варианте европейской гуманистической культуры после Хиросимы, Холокоста и террора ХХ века. Перекодировка ценностей и норм затрагивает экзистенциальные, метафизические и эстетические параметры существования культурного пространства, меняются способы и жанры артикуляции и трансляции возвышенного–низменного, трагического–комического, прекрасного–безобразного, область сакрального коммерциализируется, а пустоты неизбежно заполняются архаичным мистическим содержанием.

Л.Н. Столович отмечает: "современная эпоха характеризуется так называемой глобализацией. Понятие "глобализация", предполагающее процесс экономического, технического, культурного, информационного объединения различных регионов земного шара, трактуется многозначно и оценивается положительно или же отрицательно в зависимости от той или другой его трактовки. Однако помимо субъективно-оценочного аспекта глобализация обладает и ценностной стороной. Ценностная сторона глобализации заключается в… обнаружении и возникновении общечеловеческого начала в ценностном богатстве мира, создающего предпосылки для новой эпохи человеческой цивилизации [163, с. 87]. Н.С. Розов предлагает концепцию ценностного сознания как новой формы мировоззрения, которая, рождаясь из "либерально-демократической идеологии", потесняет и начинает доминировать над исторически предшествующими ей формами мировоззрения – мифологической, религиозной и идеологической. Исследователь отмечает, что "мифы, религии, идеологии будут продолжать жить в этом мире в качестве автономных стран или материков, но при необходимом общении между собой вынуждены будут говорить на языке ценностей" [149, c. 37]. Ценностное сознание не случайно возникает "в современную эпоху действительно мировой интеграции, настоятельно требующую новых глобальных ценностных ориентиров", что позволяет говорить о "ценностном сознании как о глобальной этике новой исторической эпохи" [149, с. 135–136].

Американский культуролог А. Тоффлер [167] полагает, что настоящий момент представляет собой не более и не менее чем второй великий раскол в человеческой истории, сравнимый по значимости только с первым расчленением исторической целостности – переходом от варварства к цивилизации. Так же глобально оценивает проблему ситуации постмодерна и М.С. Каган: "началась небывалая по глубине, масштабу и последствиям культурная революция, которая ставит все население планеты в положение бифуркации – то есть необходимости выбора дальнейшей траектории движения – искать ли путь восхождения из нынешнего хаоса к новой форме упорядоченности общественного бытия и сознания, или же бездумно продолжать идти по пути индустриальной цивилизации, углубляя смертельный конфликт с природой во имя сиюминутных выгод, по известному принципу французского короля: "после нас хоть потоп" [64, с. 282]. Любое авангардное произведение оценивается по убойной силе, с которой оно наносит удары по устаревшим эстетическим и этическим критериям. Это позволило Карлхайнцу Штокхаузену объявить события 11 сентября главным произведением авангарда. По выражению Валерия Савчука, "искусство тогда максимально соприкасается с жизнью, когда имеет дело со смертью" [126, с. 56].

Трудно давать определение процессу, явлению, тенденции, поскольку в условиях избытка дефиниций наблюдается инфляция Слова, девальвация и демпинг вкладываемого в него Смысла. Оценивая сущность эпохи, говорят об "операционной эстетике", "эстетике коммуникативности", "пост-постмодернизме", "постдеконструкции", "неоглобализме", "неочувственности", "посттелеологии", "наркотической эстетике", "транстекстуализме". Интересно определение, предлагаемое для характеристики новейших процессов в культуре арт-критиком Е. Дёготь – "гуманизация искусства". То есть, обратное модернизму движение идет, эпоха тотальной деконструкции завершается. Новая аксиология формируется с учетом опыта критики и поисков в самых разнообразных направлениях – феноменологическом, герменевтическом, структуралистском, шизоаналитическом, гедонистическом. В начале нового тысячелетия, по мнению Е. Дёготь, "немодны слова: мода, стратегия, язык, текст, интерпретация, репрезентация, структура, иерархия. Модны: реальность, энтропия, открытость, ненужность, номадизм, риск, идиотия, коммуникация, возможность, погруженность" [182]. Если говорить именно о сфере искусства, то можно констатировать отказ от тематизации "смерти искусства", на чем и базировался модерн, что пытался отрефлектировать постмодерн. Как отмечает Е. Дёготь, "если критика искусством самого себя действительно закончена (за целый век с нею, в самом деле, уже можно было справиться), искусство находится в поиске некоей "транскритической" позиции". Отсюда прощупывание соответствующих посткритических пространств, альтернативных по отношению к монополизировавшему весь ХХ век пространству текста и тематизирующих предел возможностей репрезентации (насилие, душевная болезнь) и причинность в виде случайности. Осознание наличия каких-то общеантропологических оснований – основа поисков актуальных ценностей. В сущности, по мнению Дм.А. Пригова, "речь идет о становлении новой антропологии" [143, с. 25].

Уже упоминавшийся нами интереснейший диалог двух философов М. Эпштейна и В.В. Савчука "Речи на поминках постмодерна" содержит в себе не только констатацию исчерпанности постмодерна, но и прогноз на будущее: по словам Эпштейна, стало ясно, что "из мира всеразличий мы опять вступили в мир противоборства, в мир, где есть оппозиция, конфронтация. Именно там вот эта прекрасная эпоха постмодерна начинает разлагаться и уступает место чему-то трагическому, всамделишному, ужасному. Возникает чувство новой реальности, новой витальности, новой мортальности". Эпштейн предлагает свой вариант наименования наступающей эпохи – эпоха эксплозивности (эксплозив – взрыв), поскольку взрывчатость во всем является родовой чертой новых времен – от действий террористов до научно-технической эволюции.

В. Савчук отмечает, что в акте 11 сентября "постмодерн подвел черту – из вертикали сделал горизонталь и умер. Уже нельзя делать то, что мы делали раньше. Например, разного рода аутодеструктивные перформансы, после теракта в Нью-Йорке они потеряли смысл. он работаю там и тогда, где общество пребывает в самодовольстве. На нашх глазах рождаетс новое направление. по всему полю воскрешаются предельно фундаментальные позиции: жизнь, самоощущение себя в новой ситуации. Сейчас трудно не заметить движения от тотальности к локальности". М. Эпштейн добавляет, что "мир снова стал дуальным, выстроенным из черного и белого, святого и грешного. У мира появилась полярность и напряженность, он обрел романтичность и сюжет... Ситуация после постмодернизма возвращает нас к вопросам святым. Какова природа реальности как вечного сопротивления человеческим порывам, для чего существует человек, и почему он обречен смерти, есть ли Бог – вопросы, казавшиеся архаическими в эпоху постмодерна, вернули свою насущность. Если Бога нет, то зачем мне стоять перед красным светом светофора? Как капиатн у Достоевского в "Бесах" – ночью он начинал верить в Бога, а днем переставал. Почему? Потому что ночью все становится жутче и страшней. Если мы продолжаем жить, не нарушаем правила жизни, не разрушаем себя, то нам как-то надо конструировать смысл, который оправдывает наше существование... Надо начинать конструировать, а метафизика – высшая форма конструкции, конструирования себя как существ, оправданных абсолютом". Как добавляет В.В. Савчук, мы оказались в ситуации чистого листа и заново начинаем продумывать первоначальные истины, однако пережитый нами постмодерн не прошел бесследно, он дал мощные приращения в понимании стратегий, мотивов, тонких механизмов разнообразных вещей. Постмодерн добавляет степени свободы в отношении к миру. М. Эпштейн подчеркивает: мы обучены терпимости и открытости постмодерном, от нас никогда уже это не уйдет.

Такие исследователи как Торрес, Крокер, Кук считают, что на смену постмодерну идет "шикарный, раскованный неомодернизм, ультрамодернизм, воссоединяющий Пользу и Красоту, дающий прирост формы, персонализированного стиля, креативности без берегов" [209, с. 147]. Переходный характер эпохи подчеркивается практически всеми исследователями. М.Н. Липовецкий [100], оценивая целостность постмодерна, приходит к выводу о ее "взрывчатом" характере, такая модель не может быть стабильной и долговременной, а, стало быть, это – переходная художественная система. Постмодернистская целостность постоянно балансирует между соблазном универсальной телеологии, некоего метаязыка, способного подчинить себе хаос многообразных культурных языков, звучащих одновременно, с одной стороны, и упоением хаосом как высшей манифестацией свободы от каких бы то ни было культурных онтологических рамок и ограничений, с другой стороны. Именно поэтому ирония входит в состав "идеологии" постмодерна, спасая человека от стрессов современности. Петербургский философ М.С. Уваров называет это своеобразной психоаналитикой, которая вокруг и внутри нас. Тотальная ироническая оценка всего происходящего и своего места в нем – общее место в высказываниях постмодернистов. По выражению арт-критика Андрея Ковалева, "революция пока отменяется; все вышеописанное – только шутка: цитатники Мао, сюрреалистические манифесты, сочинения Маркузе и динамит просьба сдавать в Министерство культуры и туризма РФ" [183].

Один из бесспорных специалистов в области постмодерна, Михаил Эпштейн также обнаруживает в общем абрисе постмодерна контуры новой эпохи: "Смерть Бога, объявленная Ницше в конце XIX века, откликнулась в конце XX целой серией смертей и самоубийств: смерть автора, смерть человека, смерть реальности, смерть истины... Джон Барт, ведущий прозаик американского постмодерна, назвал словесность этого нового fin de siecle «литературой истощения» («the literature of exhaustion»), поскольку она осознает «исчерпанность», «изнуренность» («used-up-edness») всех своих форм и невозможность далее рассказывать «живые, подлинные истории». Пародия, пастиш, эклектизм, ученая (александрийская) словесность — автокомментарий и метатекст, критика оригинального и индивидуального, эстетика цитатности и симулякра... Мне это мироощущение было близко примерно до 1992–1993 годов, после чего я почувствовал притяжение нового века. Теперь появилось множество дополнительных примет Нового Начала — и хочется продолжить набросок «прото»-мировоззрения, определить основы не только «финального», но и «дебютного» ощущения эпохи — то, что можно назвать «началом века», de’but de siecle" [195].

Постмодерн привел к перекодированию культуры, нам уже кажется нормальным нахождение иконы в музее, хотя вне храма она теряет сакральность – основное ее качество, то же – с аксессуарами шамана, с вещами великих людей. Смещение акцентов, ведущее к выработке новой аксиологической стратегии, возможно, и спасет мир, ужаснувшийся перед цивилизационной пропастью, над которой он замер. Л.В. Карасев говорит о "шоке открывшегося сиротства", случившемся с постмодернистским человеком в условиях переизбытка иллюзий реальности. Обрушивание иерархий и вседозволяющее веселье он объясняет попыткой прикрыть разочарование игрой. Сейчас мы говорим о постпостмодернизме с его ироническим отношением уже не к ценностям предшествующих эпох, а к самому постмодерну.

Крепнет ощущение завершенности некоего исторического цикла. Риччото Канудо уподобил систему искусств эллипсу. В нем, как известно, имеются два центра–фокуса, один – архитектура, к которой тяготеют скульптура и живопись, другой центр – музыка, сопровождающаяся поэзией и танцем. Вокруг первого центра группируются статичные, пластические артефакты, вокруг второго – динамичные. Кинематограф вбирает первое и второе, пластику и ритмику, следовательно, завершает собой многовековую дихотомию искусств и начинает новый цикл. А. Генис полагает, что именно искусство станет центром новой ментальности, "новая парадигма должна быть переведена на язык массового искусства. Только эта – третья после церкви и науки мировая сила истории – способна совершить переориентацию нарождающейся постиндустриальной культуры" [36, с. 222].

После тысячелетней монологической христианской культуры, построенной на незыблемых ценностях, культура постмодерна являют собой гиперпроблему – позиционирования личностного и национального, эстетического и этического, конфессионального и мировоззренческого, ибо при отсутствии четких критериев это затруднительно. В духовном смысле – это завершение рационалистического цикла, начавшегося в Эпоху Возрождения, нынешний этап – кризис рационализма. Поскольку рационализм – явление более присущее западной культуре, можно было бы говорить о локальном западном кризисе, но Запад задает алгоритм развития мировых культурно-цивилизационных процессов, поэтому тождество неизбежно. Кроме кризиса общекультурных ценностей можно говорить о кризисе в сфере межчеловеческих отношений, взаимодействия личности и общества, граждан и государства. Сторонники биологизаторского подхода к культуре уподобляют процессы, происходящие в современном обществе, алгоритму развития живого организма. Подобно тому, как параметры генетического кода плотно защищены, а их нарушения сверхсильными воздействиями чреваты негативными мутациями и гибелью организма, так же существуют фундаментальные коды культуры, которые воплощают основополагающие ценности, нормы общежития, фиксируют основные параметры человеческой природы. Эти аксиологемы выполняют ключевую функцию управления и регуляции в поддержании целостности, жизнеспособности социальной самоорганизующейся системы, их резкое нарушение неизбежно влечет распад, хаос, необратимую деградацию.

Постмодерн как переходная фаза выполнил свою "санитарную" функцию по пересмотру системы ценностей, которую трудно опровергнуть, но "можно вывести из моды" [122, с. 15]. Переход к новым ценностям имплицитно ведет к смене онтологии, что, в свою очередь, должно быть артикулировано в виде философского дискурса. Постмодерн "нужен нам не только для общения с собственным наследием", мы постоянно "находимся среди хаоса лоскутов и обрезков опыта, из которых пытаемся построить новые идеалы (идолов)", – полагает Н.Б. Маньковская [110, с. 20]. И если оценивать культуру как "феномен понимающего бытия" (Ячин С.Е. [202, с. 129]), призванную не отвергать, а понимать, то такой способ миропонимания как ирония видится нам одним из возможных адекватных методов культуротворчества, в том числе – и в аксиологическом дискурсе.

Постмодерн явился завершением таких глобальных проектов, как возрожденческий, просвещенческий, романтический и авангардный. Он вобрал в себя парадигмальность каждого из них, выстроив такую аксиологическую структуру, о которой можно говорить только лишь с позиции римейка, парафраза или демонтажа. Ирония сыграла в этом процессе ведущую роль, удерживая культурное пространство в состоянии хрупкого равновесия, не дав тотальному отрицанию разрушить все без разбору. Самоирония искусства – наиболее маркирующая черта, явление, имеющее визуальное выражение, яркие формы, потому мы в своей работе уделили наибольшее внимание этому феномену культуры эпохи. Бытование иронии в общественном сознании, в том или ином типе ментальности, как нам представляется, тема для психолого-социологического исследования, что выходит за рамки нашей задачи. Более широкая проблематика, которой мы коснулись – аксиология эпохи – открытая тема, ждущая многопланового исследования на стыке философии, психологии, истории, эстетики, культурологии.

Таким образом, постмодерн может быть оценен как переходная эпоха, в качестве сущностной черты которой выделяется амбивалентное движение смыслов, фундирующее иронизм как способ мирополагания. Ирония, являясь универсальным стилистическим приемом, формальной риторической фигурой, которая может быть наполнена любым содержанием – теоретическим, эстетическим, этическим – обладает определенным аксиологическим потенциалом, особенно в переходную эпоху. Можно сделать вывод об иронии как об органичном элементе "языковых игр" постмодерна, широком использовании ее в художественной практике эпохи на основе амбивалентности постмодернистских смысловых оснований.

Ирония – лишь одна из знаковых черт эпохи, другие же еще ждут своего рассмотрения. Тема же аксиологического измерения постмодерна открывает новые исследовательские возможности.