Литература

Giorgi A. The Crisis of Humanistic Psychology//The Humanistic Psychologist.Vol. 15. №1. 1987.

Giorgi A. A Phenomenological Psychological Analysis of the Artistic Process//Qualitative Evaluation In the Arts. Vol. II/Gilbert J. (ed.). NY: NY Division of Arts & Education, 1984.

Giorgi A. Phenomenology, Psychological Science, and Common Sense//Everyday Understanding: Social & Scientific Implications/ Semin G., Gergen K. (ed.). London: Sage, 1990.

Giorgi A., Barton A., Maes C. Duquesne Studies in Phenomenological Psychology IV. Pittsburgh: Duquesne University Press, 1983.

Polkinghorne D. Phenomenological Research Methods//Existential‑Phenomenological Perspectives in Psychology/R.S. Valle & S. Halling (ed.). N.Y.: Plenum Press, 1989.

Rogers C. Toward a More Human Science of the Person//Journal of Humanistic Psychology. 1985. V. 25. P.7 – 24.

Royce J.R., Mos L. Humanistic Psychology: Concepts & Criticism. NY: Plenum Press, 1981.

Valle S.V., King M., Halling S. An Introduction to Existential‑Phenomenological Thought in Psychology//Existential‑Phenomenological Perspectives in Psychology/Valle R.S. & Halling S.(ed.). N.Y.: Plenum Press, 1989.

Б.С.Братусь Образ человека в гуманитарной, нравственной и христианской психологии

Современная российская психология в отличие от современной российской экономики или политики, отнюдь не находится в упадке. В последние годы появилось много ярких работ психологов разных поколений. Достаточно назвать таких активно пишущих сегодня авторов как М.Г.Ярошевский, А.В.Петровокий, Г.M.Aндреева, В.В.Давыдов, В.П.Зинченко, А.В.Брушлинский, А.А.Леонтьев, В.С.Мухина, В.В.Рубцов, А.Г.Асмолов, В.И.Слободчиков, А.Б.Орлов, В.А.Петровский, В.С.Собкин, А.А.Мелик‑Пашаев, Д.А.Леонтьев и другие. За каждым направлением можно обнаружить (правда, чаще имплицитно, чем явно) опору на то или иное представление, образ, модель человека. Однако, не имея возможности в данной статье затронуть все многоцветье мнений, сосредоточимся лишь на трех подходах, которые можно обозначить как гуманитарную психологию, нравственную психологию и христианскую психологию. Заметим сразу – они взяты не потому, что наиболее распространены и популярны. Напротив – принципы гуманитарной психологии и христианской психологии находятся лишь в стадии начального оформления, а нравственная психология, вообще, по‑видимому, впервые постулируется в этой работе. Но взятые в единой связке (не исключающей внутреннего противоборства и полемики)они намечают логику одной из перспективных, на наш взгляд, линий отношения к проблеме человека в отечественной психологии.

* * *

Одна из первых попыток осознанно ввести сам термин “гуманитарная психология” в отличие от широко известного термина ”гуманистическая психология” состоялась в мае 1990 г., когда группа московских психологов собралась в Большой аудитории Института общей и педагогической психологии АПН СССР (ныне Психологический институт РAO), чтобы учредить отечественную Ассоциацию гуманистической психологии. На собрании, однако, возник спор о целесообразности именно такого названия новой ассоциации. Инициатором спора оказался тогда автор этих строк, который попытался в своем докладе доказать необходимость иного термина, исходя из того, что “гуманистическая психология” – уже сложившееся течение в мировой психологии, закрепленное, связанное с определенными воззрениями и именами (Г.Олпорт, А.Маслоу, К.Роджерс и другие), тогда как речь должна идти о новом, более широком подходе, в которого могут быть соотнесены различные гуманитарные парадигмы, включая, разумеется, оригинальные достижения отечественной психологии. Например, положения культурно‑исторической психологии Л.С.Выготского, ценность которых порой превосходит (или как однажды выразился В.В.Давыдов “с головой покрывают”), многие рассуждения западных гуманистических психологов. Однако данная аргументация (см. Братусь, 1990) не была принята и Ассоциация психологов была все же названа “гуманистической”, а не “гуманитарной”. Говорили о непривычности термина, трудности дифференциации с другими подходами, о том, что рамки традиционного западного понимания гуманистической парадигмы можно понимать более свободно и т.п. Короче, доводы были отвергнуты, несмотря на то, что автор этих строк был избран тогда президентом Ассоциации (1990 – 1993).

Тем не менее дальнейшее развитие доказало необходимость введения в оборот отечественной науки именно понятия гуманитарной психологии. Причем, действительно, течение стало оформляться не на западный манер, а именно по‑российски, т.е. очень широко, с включением не только специально психологических и психотерапевтических, но и общих смысложизненных вопросов и проблем. В сознании определенной части российских психологов постепенно произошел, точнее, происходит поворот в ориентации: от прежней – естественнонаучной, от подражания и упования на образцы естественных наук к ориентации на образцы, достижения и ценности гуманитарного восприятия.

Сейчас идет как бы собирание воедино гуманитарного мировоззрения. Мы знакомимся (по сути впервые) с теориями, взглядами, которые ранее были труднодоступными для отечественных психологов, открываются целые континенты русской философской мысли, появляются неизданные сочинения литературоведов и историков, раскрывается во всей полноте художественное творчество русского зарубежья и т. п. Соединенное вместе, это составит удивительное по силе и яркости полотно или – по отношению к психологии – целостное зеркало, отражаясь в которой она сможет по‑новому увидеть и понять свои проблемы¹.

Следует заметить, что отечественная гуманитарная психология оформляется (как некогда гуманистическая психология на Западе) как секулярная и, если речь заходит о духовном, то оно, в основном, понимается как проект, проекция, из‑себя‑построение, лишенное самостоятельного онтологического статуса. Причем это рассматривается нередко как принципиальный момент: “Мы удержались, – пишет Л.И.Воробьева в одной из первых статей, посвященных гуманитарной психологии и психотерапии, – от прямых онтологизаций духовной составляющей человека через представления религии… Мы удержались на уровне определения души как способности чувствовать неустранимые. противоречия, обозначили символ, миф, архетип как способ удержания и трансформации такого рода противоречий, в которых одновременно кумулирован опыт, накопленный человечеством для их преодоления. Разумеется, это не избавляет нас от столкновения с онтологической проблематикой, но позволяет подойти к ней разумно, не теряя, а расширяя возможности выбора и конструирования” (Воробьева, 1995, с.23 – 24). Если говорить в этом плане о практической стороне (гуманитарной психотерапии), то она должна вести человека ко все более широкому и равноприемлемому выбору. “Это похоже, – поясняет Л.И.Воробьева, – на вычерчивание траектории пути, конечный пункт назначения которого неизвестен. Смысл состоит только в уменьшении неопределенности положения”. Учитывая же многоаспектность, многопозиционность гуманитарного знания, “…вопрос о его истинности – ложности отпадает сам собой” (Воробьева, 1995, с.28).

Исходя из такой позиции становится понятным стремление сугубо рядоположно анализировать вое новые аспекты и подходы, будь то язычество, изменения сознания под влиянием наркотиков, воздействие разных видов искусства, буддизм или христианство. В результате такого перебора, последовательного гуманитарного анализа, исследователи надеются извлечь некое соединенное содержание и перенести его затем в психологию. Гуманитарный идеал научного познания, считает, например, В.М.Розин, предполагает изучение уникальных духовных феноменов, “которое способствует духовному процессу в человеке и высвобождает место для его развития” (Психология и новые идеалы научности, с.14). Занятие безусловно важное, однако, может ли область духовного адекватно отражаться лишь гуманитарной парадигмой, или здесь подразумевается и другой язык, другие способы познания и водительства? И главное, “высвобождая место для развития”, как все же не задаться вопросом – развитая куда, для чего?

* * *

Ответ на вопрос о направлениях и смысле развития требует соотнесения с более широкой темой – человека и его сущности. О необходимости обращения к этому уровню ясно говорил С.Л.Рубинштейн: “За проблемой психического закономерно, необходимо встает другая как исходная и фундаментальная – о месте не сознания только как такового во взаимосвязи явлений материального мира, а о месте человека в мире, в жизни” (Рубинштейн, с.254). Рассуждения, восходящие к этому уровню относятся, по преимуществу, к философско‑психологическим или философской психологии (термин Г.И.Челпанова), поскольку затрагивают область между философией и психологией, куда могут быть сведены, стянуты воедино нити отдельных психологических исследований и воззрений, где они могут быть отражены в своем единстве, откуда мы можем посмотреть, воспринять психологию как целое, открыть ее смысл и назначение.

То, насколько, порой, важно обращение к этому уровню можно показать на примере одного из эпизодов научной жизни, рассмотрение которого поможет заодно представить понимание автором проблемы человека в психологии.

В 1982 г. вышла Психология личности (тексты) по психологии личности под редакцией Ю.Б.Гиппенрейтер и А.А.Пузырея. Эта быстро завоевавшая популярность книга содержала среди прочих отрывки из сочинений М.М.Бахтина, в частности, его слова о том, что “…подлинная жизнь личности совершается как бы в точке …несовпадения человека с самим собой, в точке выхода его за пределы всего того, что он есть как вещное бытие, которое можно подсмотреть, определить и предсказать помимо его воли, “заочно”. Правда о человеке в чужих устах, не обращенная к нему диалогически, т.е. заочная правда становится унижающей и умертвляющей его ложью” (Психология личности, 1982, с.255 – 256).

Если вдуматься в эти слова, то они являются, по сути, смертным приговором для научной психологии личности, которая построена как раз на “подслушивании и подсматривании”, на стремлении к получению заочной правды. Редакторы хрестоматии этой опасности не усмотрели и в предисловии к извлечениям из М.М.Бахтина, напротив, лишь подчеркнули, сколь “глубоко гуманистичен… протест против “овнешняющего” и “завершающего” определения личности” (Психология личности, 1982, с.250). Опасность внедрения такой безоговорочной трактовки (напомним, что речь шла об учебном издании для широкого пользования) была замечена А.В.Петровским. “Трудно найти, – писал он в специальной заметке по этому поводу, – другое столь сильно и лаконично выраженное обвинительное заключение, предъявленное детерминистской психологии, которая в своей экспериментальной практике, минуя интроспекцию пытается получить (подсмотреть, предсказать, определить) эту заочную правду о личности другого человека, исследуя как раз то ее “вещное” бытие, которое М.М.Бахтин …объявляет “унижающей и умертвляющей ложью” (Петровский, 1985, с.57). Далее А.В.Петровский утверждал, что как раз при опоре на “вещное бытие”, только принимая его реалии возможно объективное познание личности, в том числе и “диалогическое проникновение в ее глубины”. Этим утверждением, при всей несомненной авторитетности его автора, не снималась, однако, главная проблема: если возможна “заочная правда о личности” (а это, действительно, необходимое условие научности психологии), то какова должна быть эта правда, чтобы она согласовывалась, не противоречила трансцендирующей, не имеющей фиксированных границ природе человеческого развития.